Глава 1
— Ты опять, опять за свое?! Пошла вон! Негодница, бесенок этакий! Вот запру тебя одну в темный сарай…
Макпал хмурит брови, прикидываясь, что сердится. Но грозные слова не идут впрок. И тщетно она трясет кулаками:
— Перестанешь ты, чтоб тебе пусто было! Другие стоят, как люди, тихо-смирно, а тебя черти носят!
Срывающийся голос, гневный взгляд показывают, что Макпал не шутит. Она ждет ответа. Вопрос слишком серьезный.
Но ответа нет. И маловато надежды на то, что он последует. Потому что виновница гнева Макпал и ответчица — маленькая серая козочка. Не может она найти общего языка с хозяйкой. Только что, забравшись в овечью кормушку, истоптала заданный ягнятам свежий клевер. Нервно вздрагивая хвостиком, она перебирает задними ножками. Вид у нее такой, будто она стремится разобраться в создавшемся положении. Но не успевает Макпал пошевельнуться, как проказница сыплет козий горошек прямо на мордочки ягнятам.
— Ах, ты, горе мое! — Макпал хватает ее поперек живота, тащит из кормушки. — Ругай тебя, не ругай — все одно!
И впрямь, козочка невинно жует клевер, напоминая ребенка, который безмятежно лепечет что-то свое, не обращая внимания на попреки матери.
Макпал ласково сжимает жующую мордочку. Сейчас осень. Козочка рослая, в теле. Да еще с козленком в животе, а так резвится.
— Проказница ты, шалунья! — И улыбается тому, что разговаривает с ней, как с человеком.
В ее маленьком стаде козочка напоминает капризную балованную девчонку среди тихонь сыновей…
Выпустив ее в отдельный загончик в углу сарая, Макпал идет к пестрой корове. Весной этой коровой премировали мужа Макпал, колхозного кузнеца Сарсена.
У пеструхи широкая, как постель, спина. Кровная голландка не жалуется на свою жизнь в казахском хозяйстве. Качнув развесистыми рогами, она тихонько мычит, будто здороваясь, из ее ноздрей валит пар — признак сытости.
Макпал оглаживает ее бока, кладет ей в кормушку охапку сена, думая вслух:
— Смешать бы его с мякиной, — лучше, поди, чем давать врозь. — И оглядывается смущенно: услышат ненароком — засмеют!
Но в душе она не сомневается, что скотина понимает ее речи и нуждается в них.. Вон и братишка Жакен, образованный комсомолец, а приехал из района повидаться, и прежде всего — в хлев: «Пеструха, как дела?» Русские хозяйки из колхоза «Новая жизнь» тоже разговаривают со своими коровами, как с невестками!
Макпал убирает навоз из-под коровы и переходит в овечий загон. Три крупных овцы да три ягненка. Овец Макпал получила на трудодни, а объягнились они уже здесь.
Корова Сарсена, а овцы Макпал. Чья же козочка? Сарсен хитрит:
— Не будь коровы, где бы ты ее взяла?
Но Макпал себе на уме. Пеструха — корова молочная, об этом весь колхоз знает. А уход чей? Макпал. За лето она собрала два бурдюка масла. Один продала — одежду себе справила. Второй тратила бережно — скопила на козу. Озорница — самая младшая. Кого же еще баловать, коли не ее?
Макпал идет за водой и поит козочку, потом ягнят. Ей знакомо каждое движение любимицы: как она фыркает, когда пьет, как таращит глаза и нацеливается рожками, чтобы боднуть, глядя в воду на свое отражение. И у Макпал становится тепло на сердце.
— Пойду-ка я к Сарсену…
Сарсену стукнуло сорок. Теперь он нужный человек в колхозе, а недавно был мелким кустарем, ходил по аулам со своей маленькой наковальней, набитой на чурку, калил железо на углях из-под казана. Порядочного инструмента не мог собрать. Ножницы для стрижки овец, простые ножи да игрушечные ножички, которые он дарил байским детям, чтобы задобрить хозяев, — вот и вся его «продукция». Сегодня Сарсен стоит у пылающего горна со своим молодым помощником. Они налаживают уже девятнадцатый плуг. Весной в колхозе было десять плугов. А кузнец собрал еще девять, ну прямо-таки из ничего. Сарсен ремонтировал и жнейки, и косилки. Нужно будет — он и молотилку пустит в ход. Теперь у него под рукой инструмент что надо. Даже бормашину на соседнем заводе купили…
Придя на кузню, Макпал увидела там нового председателя колхоза Асылбека. Это человек дельный, понимающий, всем интересуется.
— Что же, можно браться за сани?
— Зима не за горами. Пора… — отвечает Сарсен. -Саней целых и тех не оставил старый председатель, будь он неладен!
— Значит, опять станем мастерить чего из ничего… Глядишь, и заработаем себе авторитет! — смеется председатель…
— Эту рухлядь всю пустим в дело. Остовы, правда, тяжелы.
— Не беда. Устойчивей сани. У нас, слава богу, быки справные. На то и бык, чтобы возить.
Но Сарсен возражает:
— Бык тоже живой. Его жалеть надо… Полозья -ладно, а остальное облегчим.
Председатель кивает, соглашается, но, видно, не затем он сюда пришел. Подозрительно он поглядывает на Макпал.
— Ну, вот что, слушайте новость! — говорит он наконец. — В районе будет слет передовиков. Нам нужно нарядить туда своего человека. Мы с сельсоветом и решили… Вот кого решили послать — Макпал. А ехать надо сегодня, сейчас.
Сердце у Макпал так и захолонуло.
— Кто же будет за скотиной…
Но Сарсен не дает ей договорить:
— Найдется кому присмотреть, не бросим. Об чем толковать! Езжай. Твой труд — твоя заслуга. Тебе и восседать на слете, первой — от всех нас.
— Здорово сказано! Верно… — восклицает Асылбек, обрадованный решимостью Сарсена. — Честь Макпал, честь и семье и всему колхозу.
— А что ж, и поеду, и ничего особенного! — храбрится Макпал, в душе робея. И добавляет упавшим голосом: — Коза ягнятам покою не дает. Не сделаешь ли загородку повыше?
— Сделаю… Давай иди собирайся. — И Сарсен уводит из кузницы и Макпал и председателя.
Асылбек неприметно вздыхает, довольный, что так просто все обошлось. Кузнец не только не противится, а сам снаряжает жену на слет. И даже будто бы напутствует ее, хотя обычно он немногословен:
— Есть у нас скот, ну есть. Доглядим и без тебя. Езжай хоть в область, хоть в Алма-Ату. Обо всем дознайся. А об нас разговору нет. Сыты. В доме вон простокваши полказана. Мы же не лодыри! И государству… и себе заработали. Так, что ли, жена?
— Так, — отвечает Макпал, а про себя соображает: что же это будет? Как же это будет?
Глава 2
В районном селе Ванновке веселое оживление. На площади перед райкомом толпится народ. Тут и женщины в высоких, как башни, белых жаулыках, и молодые парни в коротких пиджаках, и пожилые в овчинных шубах и пышных малахаях.
Площадь и прилегающие к ней улицы превратились в своего рода выставку. Колхозные хозяева показывают свое коневодство. Знатоки с пристрастием оценивают лошадей, на которых приехали делегаты. Вон два темно-серых скакуна, они запряжены в телегу, крашенную в яркозеленый цвет. Крутые начищенные крупы коней, похожие на опрокинутые чаши, лоснятся. Кони заботливо ухожены и словно обрели вторую молодость. Это выезд богатого колхоза «Возрождение». А вот два темно-рыжих красавца из колхоза «Горный». Застоявшиеся рысаки, вскидывая головами, нетерпеливо перебирают мускулистыми ногами. Ни в беге, ни в стати они никому не уступят.
Парные упряжки, одна другой краше, выстроились вдоль длинной улицы. Кое-где виднеются оседланные кони с подстриженными, как у трехлеток, хвостами.
Время за полдень. Ясная осень. День постепенно угасает над высокими гребнями Алатау. Время открывать слет. Районные руководители, переговариваясь, входят в клуб.
А зал пуст. И совершенно не готов к встрече гостей.
— Я так и знал! Не зря пришел пораньше. Хоть бы один лозунг!
Секретарь райкома сокрушенно обводит глазами стены. Зал напоминает кибитку неряшливой бабы. Посередине красуется занавеска, какой в юрте обычно завешивают постель. Она считается белой, но белой была когда-то, давно, а сейчас желта от ветхости, копоти и грязи. По углам на ней до сих пор сохранились обрывки аппликаций, обшитых красной ниткой, и изображающих бараньи рога.
Стены клуба вопиют о том, что их не касалась рука культурного человека… Рядом с портретами висят листы бумаги, на которых намалеваны вкривь и вкось круги и столбики, — их, очевидно, следует считать диаграммами. Прямо на штукатурке стены крупными корявыми цифрами нацарапаны какие-то бухгалтерские выкладки. Может быть, это уголок начинающего бухгалтера?
— Вы только гляньте: это у него экран. А денежки за кино небось дерет!
Занавеску быстро снимают и свертывают. В зале несколько длинных скамей — вдалеке от сцены.
— Давайте-ка пододвинем их поближе, — говорит секретарь райкома и хватается за угол скамьи.
Не тут-то было — она прибита к полу. Пусть сцена, если хочет, сама двигается к скамьям… Но руководители -народ молодой и не гордый. Они сами наводят в зале чистоту и порядок. Перед рядами скамеек возникают стулья, табуретки и стол президиума, покрытый кумачовой скатертью. Кто-то чинит поврежденную электропроводку. Оказывается, в клубе и знать не знали, что здесь будет слет. Заведующий земотделом знал, да заболел.
Толпа делегатов входит в зал. В самой гуще ее плывет большой белый жаулык Макпал, мелькает черный бешмет.
Вытянув шею, Макпал разглядывает собравшихся во все глаза. Интересно, много ли тут женщин? В уголке одна, у окна — две… А за красным столом — сплошь бритые лица мужчин. «Как бабы!» — с легкой неприязнью думает Макпал. Она и раньше встречала таких, но никогда не видела стольких сразу. Она знает, что такими бывают ученые начальники, но ей все-таки немного смешно. Она отворачивается и замечает у дверей еще одну женщину в жаулыке. Женщина, издалека улыбается Макпал… Да это же ее младшая сестренка Айша из соседнего аула! И едва успев поздороваться, они всплескивают руками.
— И ты ударница?
— И ты тоже?
Усаживаются рядом и, как положено, по порядку справляются друг у друга о здоровье и делах…
— Отца-то видела? — спрашивает Макпал, показывая вперед. Айша глядит в проход между скамьями и узнает отца на первой скамье с краю. Крепкий седобородый старик скупо, с достоинством, улыбается дочерям, — вот где довелось повстречаться!
— У меня две овцы, корова, тридцать кроликов, — вполголоса, рассказывает Айша. — И как вышло: одна овца ранней весной окотилась, а перед уборкой, осенью, — опять. Недавно опять огулялась! Видно, понравилось! Хочет по три раза в год ягниться. Настоящая ударница!