В начале 1928 года Сталин направил директивное письмо организациям ВКП(б), в котором категорически выступил против разговоров об отказе от НЭПа: по его словам, идеи о том, что можно “ввести продовольственный дефицит, разграбить кулаков и так далее”, — это “контрреволюционная чепуха”, с которой нужно решительно бороться. Он подчёркивал, что “НЭП — основа нашей экономической политики и он надолго останется в истории”.
Тем не менее вскоре ситуация изменилась. На практике НЭП всё больше превращался из гибкого инструмента постепенных реформ в декларацию, а вместо него начала доминировать жёсткая директивная модель. Одним из первых признаков такой трансформации стали хлебозаготовительные кампании конца 1920‑х годов и связанные с ними конфискации.
Переход к директивной модели сопровождался перераспределением ресурсов: главный акцент сместился в сторону масштабной индустриализации, при этом производство товаров народного потребления отошло на второй план. В результате промышленность получала приоритетные инвестиции, а население сталкивалось с дефицитом потребительских товаров.
Государственный контроль над ценами сыграл здесь ключевую роль. В коммунарной логике власти они устанавливали низкие цены на сельскохозяйственную продукцию и высокие — на промышленные товары. В некоторых годах цена, установленная государством для зерна, была существенно ниже рыночной. В итоге сельхозпроизводителей фактически облагали тяжёлыми “сельскохозяйственными налогами” — средства от них направлялись в инвестиции в промышленность.
Сталин сам признавал противоречие между городом и деревней. Выступая на пленуме ЦК в июле 1928 года, он говорил: крестьяне переплачивают за промтовары и недоплачивают за свою продукцию, и что налоговое бремя на крестьян нельзя полностью отменить, если не хотят парализовать промышленность, работающую “на всю страну”.
Под давлением жёсткой политики цены и дефицита многие крестьяне просто отказывались продавать свой урожай государству. Если зерно покупали по заниженной цене, а на вырученные деньги невозможно было купить что-либо из‑за дефицита или высокой стоимости товаров, имело смысл хранить зерно или обменивать его неофициально. В таких условиях возник зерновой кризис в 1927–1928 годах.
Официальная советская историография представляла это противостояние как “хлебную забастовку кулаков” — намеренную попытку “контрреволюционных элементов” задушить продовольствием диктатуру пролетариата. Однако современная историография всё чаще трактует поступки крестьян как экономически мотивированные действия: люди просто не хотели участвовать в принудительной схеме, не желая быть просто придатком к государственному плану.
Можно было применить и более мягкую модель — например, скорректировать цены, дать больше свободы крестьянам — но власть не хотела отходить от твердых закупочных цен и директивного контроля. Н. Бухарин предлагал альтернативу: закупать зерно за границей и потом вводить “хлебную интервенцию” внутри страны. Но Сталин настаивал на жёстком подходе, говоря, что лучше “надавить на кулаков и забрать хлеб, чем тратить валюту на импорт оборудования”.
Таким образом, государство пошло на широкие репрессивные меры. Появились “тройки” и специальные комиссии, усиленная партийная и административная активность на местах, аресты и высылки крестьян. В Казахстане особенно активно действовал партийный апарат во главе с Л. П. Голощекиным, которому поручили организовать “малую казанскую революцию” в аульных районах. Был привлечён актив из городов, направлены трудовые и партийные отряды. Эти меры во многом напоминали методы “военного коммунизма”, но переработанные под стилистику сталинской “классовой борьбы”.
Цели коллективизации и её смысл
- Обеспечение ресурса для индустриализации. Крестьянин должен был стать донором — поставлять продовольствие для рабочих и сырьё для городов.
- Контроль над деревней. Объединение крестьян в коллективные хозяйства (колхозы и совхозы) усиливало контроль партии и государства над сельским населением.
- Ликвидация кулачества как класса. “Раскулачивание” рассматривалось как способ борьбы с потенциальной оппозицией и удержания власти над деревней.
- Оседание кочевых народов (в Казахстане). В Казахстане часть населения вела кочевой скотоводческий образ жизни — коллективизация стала стимулом ускоренного перевода к оседлости, с потерей традиционных хозяйственных моделей.
Как шел процесс коллективизации в Казахстане
- На XV съезде ВКП(б) в декабре 1927 года уже были заложены директивы к проведению коллективизации: планировалось завершить её к весне 1932 года.
- В 1928 году в Казахстане коллективизировано было около 2 % хозяйств, но уже к апрелю 1930 — около 50,5 %, а к осени 1931 — около 65 % хозяйств. Эти цифры характерны для разных источников, хотя точность может быть спорной.
- В 1930–1931 гг. произошёл массовый “принудительный” переход к коллективам, особенно в районах, где рост темпов был воспринимался как рекордная заслуга.
- В республике отправляли группы “пятитысячников” и других “ударных” кадров из других регионов СССР, чтобы ускорить коллективизацию в аулах.
- Значительная часть населения кочевников была принуждена к оседлому образу жизни, а скотоводческие хозяйства часто размещались в новых поселках, лишая скота свободы передвижения — что часто приводило к массовой гибели животных из-за плохого кормления и ухода.
- Республиканские власти (и местные партийные органы) применяли административные, репрессивные и идеологические меры: депортации, аресты, штрафы, изъятие имущества и принудительное поселение.
Последствия коллективизации в Казахстан
Последствия коллективизации для казахстанской сельской жизни и демографии оказались катастрофическими:
- Сокращение производства. Уже в годы первой пятилетки вклад Казахстана в общее производство зерна СССР уменьшился ощутимо. Несмотря на расширение посевных площадей, валовый сбор и урожайность резко сократились.
- Упадок животноводства. По разным данным, поголовье крупного рогатого скота и овец в Казахстане к 1932 году снизилось многократно. Животноводство, которое было основой хозяйства многих казахов, пострадало особенно сильно.
- Голод и демографические потери. В Казахстане эпоха 1930–1932 годов связана с Великой засухой и голодом — «великий джут». По предварительным оценкам, население республики потеряло сотни тысяч людей. Точные цифры всё ещё остаются предметом дискуссий среди историков.
- Культурные и социальные изменения. Принуждённое оседание кочевых казахов подорвало старые социальные структуры, традиционные уклады жизни, систему родовой собственности и коллективной ответственности.
- Усиление государственного контроля и репрессий. Политика коллективизации сопровождалась усилением административного аппарата, усилением партии в сёлах, применение репрессий к тем, кто сопротивлялся.
- Психологические и психологико-социальные травмы. Потеря автономии, лишения, страх — всё это оставило глубокий след в коллективной памяти казахского народа.
Конец НЭПа и переход к “великому перелому”
К концу 1920‑х годов позиции сторонников НЭПа в партии ослабли. Идеи о более гибком, рыночном подходе всё чаще подвергались критике. В 1928–1929 годах началась борьба с так называемым “правым уклоном” внутри партии.
В ноябре 1929 года состоялся Пленум ЦК, где курс НЭПа подвергся окончательной резкой критике. Партия официально объявила курс “на перелом” — на пути к коллективизации и форсированной индустриализации.
Согласно мему Сталина, “Ленин вводил НЭП всерьёз и надолго, но не навсегда” — в тех случаях, когда он перестаёт служить делу социализма.
Именно после этого момента — примерно с конца 1929 года — НЭП как политика фактически завершился, уступив место директивной плановой модели.
Открытие Сталиным «хлебного фронта»
В начале 1928 года Иосиф Сталин лично отправился в Сибирь, чтобы взять под контроль хлебозаготовки. Его поездка длилась почти три недели — с конца января по начало февраля. Это было не просто инспекционное турне: по сути, Сталин сам открыл так называемый «хлебный фронт», где пытался на месте переломить ситуацию с нехваткой зерна. Вместе с ним в этой кампании участвовали местные партийные руководители — из Новосибирска, Барнаула, Рубцовска и Омска. Присутствовали и представители приграничных с Казахстаном районов.
Выступая на собраниях в Новосибирске и Омске, Сталин резко критиковал местный партийный актив и требовал предельно жёстких мер. Он добивался, чтобы повсеместно по стране начали активно применять 107-ю статью Уголовного кодекса РСФСР. Изначально эта статья предусматривала наказание за спекуляцию — за попытки искусственно завысить цены на товары путём их скупки, сокрытия или отказа от выпуска на рынок. Однако в условиях нарастающего зернового кризиса эту статью начали использовать против крестьян, которые отказывались сдавать хлеб государству по установленной цене. С 1928 года за это можно было получить тюремный срок и потерять имущество, а в случае сговора с другими — до трёх лет заключения с полной конфискацией.
Официально всё это подавалось как «повышение классового сознания народа» и борьба с наживой. На деле же цель заключалась в том, чтобы спровоцировать беднейшие слои деревни на доносы, создать в обществе атмосферу недоверия и сделать так, чтобы репрессии шли «снизу», руками самих крестьян. Часто даже указывалось, что часть изъятого хлеба — до 25% — будет отдаваться бедноте.
Такая политика открыто нарушала принципы законности. Советская власть фактически подгоняла законы под текущие политические задачи. Вместо защиты граждан правовая система стала инструментом давления. Список применяемых статей расширялся: помимо 107-й использовались статьи о саботаже, спекуляции, вредительстве и, особенно жесткая — 58-10, по которой обвиняли в «контрреволюционной деятельности».
Интересно, что на партийных собраниях в Москве весной того же года сам Сталин признавал, что меры, применявшиеся на местах, порой били не только по зажиточным слоям, но и по бедноте и середнякам. Он даже обещал наказать тех, кто допустил «перегибы». Однако сразу же оправдывал эти действия, говоря, что без жёстких шагов невозможно было бы справиться с кризисом в сельском хозяйстве. Таким образом, за риторикой о справедливости скрывалось принятие репрессивной политики как необходимого зла.
Параллельно с публичными заявлениями партийное руководство рассылало закрытые инструкции, требуя от местных властей добиться перелома в заготовках любой ценой. Уже в декабре 1927 года начали поступать первые секретные директивы с жёсткими формулировками. А в январе 1928 года появилась новая угрожающая инструкция, в которой руководителей партийных организаций прямо предупреждали о необходимости добиться «резких изменений» в ходе хлебозаготовительной кампании.
Чтобы переломить ситуацию в Казахстане и некоторых других регионах, власть применила метод, который позднее прозвали «урало‑сибирским методом». Рассказывают, будто идея исходила от крестьян одной деревни, но на деле это был тщательно продуманный инструмент для того, чтобы изъятие зерна шло практически без сопротивления.
Суть метода такая: на сельских сходах бедняков и середняков (тех, у кого немного, но не бедные) формировались вспомогательные комиссии, которые по своему усмотрению распределяли план хлебозаготовок. Большую часть этого плана — например, около 65 % — возлагали на богачей‑кулаков, а меньшую — на середняков. Если чей‑то фракционный участок плана не выполнялся — кулаков или середняков — ждал штраф (иногда в несколько раз выше стоимости невыполненного задания) или даже тюрьма.
Пропаганда при этом активно работала: по деревне ходили лозунги вроде «Душим кулаков!», «В тюрьму за укрывательство хлеба!», «Смерть тем, кто портит хлеб!» и так далее.
Но люди не молчали. На сходах поднимались голоса: «Разрешите свободную торговлю хлебом, и все будет нормально», «Налоги задавят», «Советская власть — хуже старого порядка», «Почему бедняков наказывают, а власть прикрывается бедностью?» — люди жаловались на несправедливость, на то, что страдают не только богатые, но и средние и беднейшие.
В отдельных аулах и селах административный террор усиливался: скот забирался на основании планов, составленных по завышенным цифрам; чиновники требовали сдавать не только зерно, но и войлок, шерсть и прочее, иногда искажённые данные о скоте использовались, чтобы ставить неподъёмные задания.
В итоге, многие крестьяне чувствовали себя поставленными между судьбой: либо подчиниться требованиям, даже если они кажутся несправедливыми, либо столкнуться с санкциями — штрафами, репрессиями, лишениями.
Пропаганда сделала своё дело: лозунг «хватит, хватит копыт» стал едва ли не мантрой продовольственной кампании. Даже если иметь всего несколько овец — например, 25‑30 штук — стало считаться «богатством» в глазах властей и соседей, особенно среди кочевников. Но когда человек отходил с животными на пастбище или собирался переехать, у него оставалось порой 2‑3 овцы — и это ставило его в страшное положение: ни на что не хватало, и жить становится невыносимо.
Под предлогом государственных нужд власть проникала во все уголки — даже в обработку шерсти и войлока. Где‑то овец начали стричь зимой, что было не просто неудобно, а опасно — сильные холода, животные слабели и часто гибли. А порой работники приезжали в хозяйства за зерном, даже если там почти ничего не оставалось — иногда за тем, что уже было семенами, нужными для следующей посадки. Люди боялись сопротивляться: за это могли оштрафовать или плохо обойтись.
Интенсивность изъятия зерна была такова, что даже в районах, где земли не годятся под зерновые, а основной доход — от скотоводства, — зерно требовали. Скоты, к примеру овцы, обменивались на килограммы зерна, лошади и верблюды — на бушели. А старый войлок — даже он считался товаром, который надо сдавать: если не было, приходилось покупать и продавать. В некоторых местах власти приказывали стричь гривы и хвосты у лошадей — не то чтобы из эстетических соображений, а потому что нужно было иметь материал. И даже слушать возражения не хотелось: казахских хозяев заставляли сдавать свиней вместо овец, если эти последние, по мнению властей, не соответствовали планам.
По рассказам очевидцев, в одном из южных районов человека вызывали сдавать зерно, а он отвечал, что зерна нет. Тогда ему наливают холодной воды в подошвы сапог и заставляют стоять на морозе ночью, потом — ещё и избивают. В штабе женщины — даже беременные — подвергались издевательствам. Люди находились в постоянном страхе: что может произойти дальше, какой новый приказ, какая новая конфискация.
Чиновники действовали с властью, которой легко злоупотреблять: продукцию, сделанную крестьянами, забирали караванами, часто насильно. Лошадей забирали, и редко возвращали. Детали хозяйства — скот, инструменты, войлок — всё это становилось «государственным достоянием» в глазах тех, кто командует.
Проведение масштабных репрессивных мер
Во время продовольственной кампании власть применяла к крестьянам Казахстана жесткие меры. По имеющимся данным, множество людей было привлечено к административной и уголовной ответственности — часть подверглась тюремному заключению, часть — более суровым наказаниям. В ряде уездов (например, Акмолинском, Петропавловском, Семипалинском) фиксировались крупные штрафы, изъятие скота, реквизиции зерна, изъятие имущества и сооружений.
Один из руководителей республики доложил, что за промежуток с октября 1928 по декабрь 1929 года судебные органы вынесли приговоры о расстреле некоторым лицам, и органы охранной власти вообще применяли смертную казнь к другим.
В то же время республика отчитывалась, что она поставляет значительную долю сельскохозяйственной продукции Союзу: шерсть, шкуры, пшеницу и мясо. Это использовалось как аргумент, что республика «вносит вклад» и активно участвует в социалистическом строительстве.
Налоговое давление в те годы значительно усилилось. Государство пыталось извлечь больше средств с сельского хозяйства, чтобы финансировать индустриализацию. В Казахстане крупные хозяйства и те, кто «выделялся из общего крестьянства», подвергались особым налогам.
Во многих районах вводились особые формы налогообложения: хозяйства, которые казались «богаче», облагались индивидуальным налогом с повышенными ставками. В ряде мест это вызывало недовольство — крестьяне жаловались, что нагрузка ложится непропорционально на них. Некоторые хозяйства переселялись, мигрировали, искали способы уйти из-под давления.
Масштаб этих репрессивных мер, усиление налогов, насильственное реквизирование и несправедливые распределения привели к стагнации сельского хозяйства, к массовой миграции населения, к разрушению привычного порядка в деревнях. Период, который задумывался как переход к товарному производству (ТПП), во многих местах оборачивается кризисом, разорением и человеческими страданиями.
Крестьянин-середняк Луценко из села Ореховка Ленинского района Акмолинской области, искренне веря, что Сталин не знает о произволе на местах, написал ему отчаянное письмо. В нём он жаловался:
«Почему местным чиновникам позволено творить, что им вздумается, без всякого надзора? У нас наказывают не только кулаков (их действительно нужно наказывать), но и середняков, и даже бедняков, у которых всего одна лошадь. Почти половина населения сидит в тюрьмах — из семьи в семь человек трое арестованы. Всё конфискуется. Пьянства стало больше, а люди, доведённые до отчаяния, бросают дома, скот, даже едят своих лошадей и бегут кто куда».
Эта жалоба отражала реальное положение дел. В период продовольственных заготовок репрессии и произвол особенно усилились. В казахских аулах заготовка скота проводилась почти теми же насильственными методами, что и в годы «военного коммунизма». Плановые задания нередко основывались на искажённых данных о поголовье скота: реальные цифры, представленные финансовыми органами, по мере продвижения по бюрократическим инстанциям сильно менялись.
Так, например, в Балхашском районе, где на самом деле насчитывалось около 173 тысяч голов скота, сверху поступило указание сдавать исходя из наличия 300 тысяч — почти вдвое больше. Такая волюнтаристская политика приводила к катастрофическим последствиям.
Жалобы, поступавшие в региональные органы, в основном игнорировались. Даже если на них реагировали, то формально. Заместитель наркома хлебопродуктов З. Торегожин пытался доказать, что республика физически не может производить столько мясной продукции, сколько требует план. Однако партийная газета «Большевик Казахстан» ответила на это резко и уничижительно, назвав расчёты Торегожина «оппортунистическими» и «методологически некомпетентными».
Критика на местах рассматривалась как подрыв партийной линии. Так, Бюро Казколкома ВКП(б) в специальном постановлении осудило действия руководителей районов, которые пытались сохранить часть скота, чтобы не допустить полного разорения хозяйств. Их называли «оппортунистами», обвиняя в «непонимании задач социалистической реконструкции животноводства и индустриализации страны».
Под давлением идеологических лозунгов население фактически было лишено последней опоры. Лозунг «Хватит копыт!» стал символом заготовительной кампании. Между тем для кочевого хозяйства определённое количество скота было жизненно необходимым — это был не излишек, а минимум для выживания. Однако тех, у кого оставалось хотя бы 25–30 овец, уже считали «богатыми». В итоге многие семьи оставались всего с двумя-тремя животными и оказывались на грани нищеты и гибели.
Под предлогом «государственных интересов» в деревнях часто происходили грубые нарушения при переработке сельскохозяйственной продукции. Так, ради ускорения обработки шерсти в некоторых местах власти приказывали стричь овец зимой. Это приводило к массовому падежу и забою скота — животные просто не выдерживали холода.
В поисках зерна заготовители нередко отправлялись даже в те деревни, где крестьяне в основном занимались скотоводством, и забирали всё, что находили, включая посевное зерно. Люди лишались последнего запаса, необходимого для жизни и будущего урожая.
Зерно изымали столь активно, что заготовки проводились даже там, где зерновые вообще не выращивали, — в районах разведения чистопородного скота. Опасаясь быть обвинёнными в поддержке восставших, местные жители вынуждены были обменивать свой скот на зерно или продавать животных сборщикам.
Так, в Илийском и Шокпарском районах скотоводы меняли одну овцу всего на 6–7 килограммов зерна, а за хорошую лошадь или верблюда могли получить лишь около четырёх бушелей. Все хозяйства обязывали сдавать по 10 килограммов старого войлока; если у кого его не было, людям приходилось покупать войлок и сдавать его властям. В Жетыкаринском районе во время переработки шерсти и войлока местные чиновники требовали даже остригать гривы и хвосты у лошадей, а тех, кто возражал, заставляли сдавать свиней вместо овец — что для казахов, по религиозным причинам, было особенно унизительно.
Очевидцы вспоминали и более трагические эпизоды. В одном из районов Южного Казахстана крестьянина, отказавшегося сдавать зерно, заставили стоять ночью на морозе по колено в ледяной воде. Женщину, у которой также ничего не нашли, избили — она родила преждевременно прямо в помещении штаба.
Злоупотребления представителей власти не имели границ. Всё, что производилось местными жителями, вывозилось чиновниками в караванах, собранных насильно, без какой-либо оплаты. Для своих нужд они отбирали у крестьян лошадей, и почти никогда животных не возвращали обратно.
Масштабные репрессии и налоговое давление на крестьян Казахстана
В конце 1920-х годов, в период проведения продовольственной кампании, в Казахстане развернулись масштабные репрессивные меры против сельского населения. Власти стремились ускорить изъятие продовольствия и ресурсов для нужд индустриализации, но методы, которые применялись, носили откровенно карательный характер.
По официальным данным, только за один этот период к административной и уголовной ответственности было привлечено свыше 56 тысяч сельчан. Более трети из них — более 34 тысяч человек — были приговорены к расстрелу. В отдельных уездах (Акмолинском, Петропавловском, Семейском) в 1928–1930 годах крестьяне подвергались огромным штрафам — в общей сложности на десятки миллионов сомов. У них конфисковывали имущество, зерно и скот: тысячи голов животных, сотни тысяч бушелей хлеба, хозяйственные постройки.
На закрытом заседании Казкрайкома ВКП(б) 2 января 1930 года первый секретарь Филипп Голощекин сообщил, что только в ходе подготовительной кампании с октября 1928 по декабрь 1929 года судебными органами к высшей мере наказания было приговорено 125 человек, а органы ГПУ расстреляли ещё 152.
Несмотря на жесткие меры, руководство республики продолжало отчитываться перед Москвой об «успехах». В докладах указывалось, что Казахстан якобы обеспечивал Союз значительной долей продукции: около трети всей шерсти, пятую часть шкур, почти пятую часть пшеницы и десятую часть мяса. В последующих отчётах эти цифры представлялись как доказательство «роста товарного производства», хотя на деле они отражали вынужденные поставки, изъятые у сельчан.
Налоговое давление и его последствия
Чтобы ускорить процесс индустриализации, во второй половине 1920-х годов государство резко увеличило налоги на сельское хозяйство. Так, в 1926/27 году налоговые сборы в Казахстане выросли почти на 90% по сравнению с предыдущим годом. В 1928/29 году размер сельскохозяйственного налога по стране подняли до 400 миллионов сомов — это стало беспрецедентной нагрузкой, особенно для регионов с кочевым и полукочевым образом жизни.
В Казахстане налоговые сборы достигли 23 миллионов сомов, а при этом источники доходов у крестьян практически не изменились. Это означало, что бремя обложения фактически удвоилось. Повышались и подоходные налоги — особенно для тех, кто зарабатывал больше среднего. Для домохозяйств с доходом 450 сомов налог увеличивался на 16%, а для зажиточных — свыше 1000 сомов — почти наполовину.
Позже был введён дополнительный налог — так называемый индивидуальный. Им облагали семьи, которые считались «богатыми» или «отличающимися по доходам от основной массы крестьян». В некоторых районах Казахстана под это определение попадали тысячи хозяйств. В Костанайском уезде, например, около 3000 дворов платили индивидуальный налог, составлявший треть всех налоговых сборов по уезду. В Уральской области 50 наиболее зажиточных хозяйств несли почти 90% налоговой нагрузки.
Часто решения принимались произвольно: к «богатым» причисляли тех, у кого была пара лишних коров или запас зерна. Нередко это сопровождалось обвинениями вроде «враждебного отношения к коллективизации» или «наличия покровителей». Особенно массовыми такие злоупотребления стали в Павлодарском, Каркаралинском и Семипалатинском уездах.
В результате многие семьи, лишённые имущества и средств к существованию, были вынуждены покинуть свои дома и уходить за пределы страны — прежде всего в Китай. Массовое переселение заставило власти направить специальные комиссии для проверки. В некоторых районах, например в Семейском и Павлодарском, число хозяйств, обложенных индивидуальными налогами, впоследствии было сокращено, но меры запоздали.
Форсированное изъятие сельскохозяйственной продукции и чрезмерное налоговое давление привели к катастрофическим последствиям. Экономика республики погрузилась в кризис: производство падало, хозяйства разорялись, а население массово переселялось.
Так называемая политика «малого октября», проводимая Голощекиным, обернулась не подъёмом сельского хозяйства, а разрушением традиционного уклада и человеческими трагедиями. Этот период стал одним из самых тяжёлых в истории казахстанского крестьянства — временем утраты, насилия и вынужденного бегства.