Путь Абая. Книга четвертая — Мухтар Ауэзов

— Не найти больше такого блюда!

— Да нет же, Жамиля. Я недавно видела точно такое же в магазине.

— Оставьте ее, Анна Ивановна. Дня не проходит, чтобы она с кем-нибудь не поссорилась, — заметил Салим.

Жамиля не выдержала, швырнула осколки на пол.

— Смотри-ка, он еще делает мне замечания! Вы видите?

— Салим, как тебе не стыдно? Она же старше тебя. — Анна Ивановна укоризненно покачала головой. Видя, что все понемногу успокаиваются, она поспешила переменить разговор. — Лучше скажи, ты мою книгу прочитал?

— Прочел. Интересная книга, Анна Ивановна.

— Да, детство Горький описал чудесно. Тебе, студенту, надо читать как можно больше.

— Вы дадите мне еще что-нибудь?

— Конечно, Салим. Ну, мне пора на работу.

Хасен, проходя мимо, услышал беседу брата с соседкой и замедлил шаг. «Вот болтуны! — с раздражением подумал он. — Есть же такие люди… Увлекаются, восторгаются чьими-то выдумками, бумажными красотами. И находят же время на всякую ерунду… А мне вот не до книг. Мне достаточно книги жизни. Она потруднее. Мне бы сегодня, например, мяса найти. Было бы куда полезнее чтива…»

* * *

В контору, где работал Хасен, надо было идти вверх по прямой широкой улице, обсаженной молодыми березками. Он сегодня опаздывал, но шел почему-то медленно, лениво волоча ноги, словно старая заезженная лошадь.

Его обгоняли спешащие на работу мужчины и жен­щины, толпа растекалась по учреждениям. Впереди, словно наблюдая за ним, возвышался черный пик. Хасен старался не смотреть на него.

Пройдя два квартала, он увидел впереди Касымкана, переходившего улицу.

— Эй, погоди! — окликнул его Хасен.

Касымкан оглянулся на голос. Это был высокий, узкоплечий мужчина средних лет, с длинным худым лицом.

— Ну-ка, прибавь шагу, — поторопил он приятеля. — Что ты еле плетешься?

— Ноги не ходят, — отозвался Хасен. Подошел, пожал Касымкану руку. — Без мяса сидим.

— Кто мог подумать, что наступит день, когда Жамиля останется без мяса! — визгливо рассмеялся тот.

— Перестань смеяться, у меня совсем живот подвело. Лучше скажи: сможешь раздобыть где-нибудь мяса? Если достанешь, я на обратном пути захвачу литровку.

Касымкан рассмеялся снова:

— Ты скажешь… Сам уже неделю и в глаза не видел мяса. Что слышно о пайке? — Он посерьезнел.

— Да что говорить о пайке, — махнул рукой Хасен. — Разве на пайке проживешь! Эх, наесться бы до отвала баранины да свежей колбасы из конины…

— Что-нибудь сообразим, помнишь, как в тот раз?

— Думаешь, удастся? — Хасен с надеждой посмотрел на приятеля. — Проклятая весна: всегда весной туго с мясом, хоть в петлю лезь…

— Да, как говорят, — пора класть зубы на полку. Кстати, Хасен, не добудешь ли моей жене туфли, да еще отрез на летнее пальто хорошо бы.

— Сам ищу, Касымкан. Не раз намекал, ну, тем, кого устроил тогда на работу, но пока все без толку.

Касымкан, хорошо знавший характер Хасена, окинул его недоверчивым взглядом.

— Я говорю серьезно, Хасен.

— И мне не до шуток.

— Долг, говорят, платежом красен, Хасен, — и, похлопав приятеля по спине, Касымкан продолжал полушутя-полусерьезно: — Отплатил бы хоть за желтые ботинки, которые я достал тебе зимой. Ради тебя воевал с месткомом, добился резолюции у самого Неймана. А ты?

— Отплачу, не бойся. Долг висит на мне волосяным арканом, и тебе не придется говорить, что он сгниет у меня на шее, — запетлял лисьим ходом Хасен.

— И это все, что ты можешь мне сказать?

— Ты вот что, Касымкан, — торопливо продолжал Хасен. — Не дергай меня без толку. Давай лучше подумаем, как нам Сальменова обойти.

— А что?

— Говорят, в Казкрайсоюз трикотаж привезли.

— Ничего не выйдет. Он только о себе и заботится, — с деланным равнодушием ответил Касымкан, хотя было видно, что он явно заинтересовался новостью.

— Жена говорила, будто одежду он берет только парами. К. мужской обязательно женскую, и непременно одного цвета.

— Ах, черт! А я слышал, что у него в шкафу три костюма висят новехонькие, еще с этикетками.

— Вот видишь. — Хасен окончательно расстроился. Их мечты о туфлях и мясе, когда у других такое богатство, показались ему жалкими, мелочными. — Ну, ладно, бог с ним. Что слышно о наших делах?

Касымкан слегка задумался и ответил, понизив голос:

— Надежда на улучшение есть, но кто знает?.. Трудно сейчас, сам знаешь…

Говорить открыто о своем самом заветном никто из них не посмел.

— Может быть, поправятся и наши дела, — вздохнул Хасен. — Ведь оправился же народ и после «Актабан шубурунды».

— Говорят, будто не пожалеют сил, — так я понял. Но борьба предстоит трудная, — вполголоса сообщил Касымкан и вдруг громко расхохотался: — А мы с тобой о мясе толкуем… Ха-ха-ха!..

При встречах с Касымканом Хасену казалось, что он узнает в нем себя, словно бы видит свое отражение в зеркале. И сейчас, глядя на нелепую фигуру Касымкана, он почувствовал, как горечь поднимается в душе, потому что тот смеялся не только над собой, а и над ним, Хасеном, над их положением и надеждами, которые вряд ли когда-нибудь сбудутся… Раньше между ними лежала бездонная пропасть, они находились на двух полюсах жизни и были бесконечно далеки во всем. Но теперь, в трудное для обоих время, они не могли обходиться один без другого.

— Смеемся… — криво ухмыльнулся Хасен. — Что это с нами происходит? А надо бы нам как-то сблизиться, объединиться. — Хасен невзначай сказал о том, что уже давно случилось помимо их воли.

Они посмотрели друг на друга и нервно, громко расхохотались. Смех оборвался так же внезапно, как и возник. Касымкан крепко пожал руку Хасену и, сутулясь, широкими шагами пошел прочь. Хасен поплелся в свою контору.

Большинство служащих было уже на местах. Хасен неторопливо шел по бесконечно длинному коридору, затем через просторную общую комнату, приветствуя сослуживцев.

— А, Иван Семенович, здравствуйте! Здорово, Николай Петрович! Привет, Марк Аронович! — Он раскланивался то налево, то направо, аккуратно придерживая пальцами шляпу и широко улыбаясь. — Доброе утро, Зинаида Николаевна!..

Заметив, что управляющий конторой уже пришел, Хасен моментально изменился: неторопливое достоинство, с которым он добирался до своего места, как ветром сдуло. Он нахмурился, озабоченно открыл портфель, вынул оттуда кипу исписанных бумаг и, положив ее на стол, направился в кабинет к Жарасбаеву.

Начальник показался ему сегодня особенно подтянутым и деловитым. В пенсне, придававшем ему необычайную серьезность и подчеркивавшем худобу лица, он сидел прямо, плотно сжав губы, и внимательно слушал делопроизводителя. Хасен с неприязнью подумал, что управляющий смахивает сейчас на туго затянутого подпругой коня, все нервы которого собраны в клубок перед скачкой. Такой далеко пойдет…

«Хочет показать, что он хоть и без образования, но уже специалист-практик и приобрел «американскую» деловитость», — подумал Хасен, мелкими шажками подходя к столу. Еле заметная усмешка мелькнула на его губах.

Делопроизводитель бойко докладывал:

— Вот проект постановления Совнаркома о новом строительстве… Это срочная телеграмма из Восточно-

Казахстанской области… надо бы побыстрее ответить. Постановление вчерашнего заседания коллегии, — просмотрите и подпишите. Разошлем по областям…

Стоявший тут же унылый лысый бухгалтер, выждав паузу, скучным голосом завел свое:

— Товарищ Жарасбаев! Я должен срочно пойти на совещание в банк.

— По какому вопросу совещание? — Жарасбаев поднял голову от бумаг, внушительно сверкнув стеклами пенсне.

Хасен поймал его взгляд и поздоровался.

— Повторное обсуждение сметы строительства, — ответил бухгалтер. — Я должен представить обоснование.

— Так идите же скорее! Отстаивайте наше предложение, да смотрите, не сократили бы смету…

Хасен присел у края стола. Он уже привык к новому начальству. На правах заведующего отделом кадров старался как можно чаще общаться с ним, не упуская возможности посоветоваться, поговорить о работе, показать свое усердие. Управляющий трестом был общительным, вежливым человеком, и Хасен, нисколько не смущаясь, вмешался в его беседу, стал вставлять свои замечания.

— Да, да, так… так… ерно, это то самое дело, помню… — Несколько раз он даже одернул делопроиз­водителя, с тайной радостью ставя его в неловкое положение.

Жарасбаев, казалось, не обратил на это внимания, хотя всем было ясно, что Хасен всеми правдами и неправдами пытается создать о себе мнение как о незаменимом специалисте, который знает не только то, чем живет трест, но и чем дышат в областях и районах. А Жарасбаев до того, как пришел в животноводческий трест, занимал видные посты, но не имел специальных знаний, которых требовала новая работа. Не мудрено, что в первые дни Хасен

казался ему незаменимым помощником. Они подолгу беседовали, и Хасен расписывал перед новым управ­ляющим необыкновенную сложность работы треста, как бы невзначай называл имена «специалистов- ловкачей», которых следовало остерегаться. Они-де зацепились здесь и заботятся только о своих квартирах и окладах, а потом, когда упрочат свое положение и разживутся деньгами, переберутся в другие тепленькие места, поспокойней. Он, Хасен, хорошо знает их… В общем, выходило, что можно верить одному только Хасену. Однако в последнее время беседы их почему- то становились все реже, и это серьезно беспокоило заведующего отделом кадров.

Жарасбаев коротко отдал распоряжения дело­производителю и отпустил его.

— Ну, что скажете? — обратился он, наконец, к Хасену.

— Вот заявление трех казахов. Мы все говорим о коренизации аппарата, а в Караганде, Актюбинской и Восточно-Казахстанской областях в нашей системе нет специалистов-казахов. Думаю, что этих товари­щей надо послать заведовать кадрами и действовать уже через них. Сами знаете, на местах сидят бюро­краты, ничего не делают. Если мы сами решительно не примемся за интенсивную коренизацию…

— Вы хорошо знаете этих людей? — перебил его Жарасбаев.

— Очень хорошо. Поэтому и рекомендую.

— Они специалисты?

— Раньше работали в кооперации, на хозяйственных постах.

— Как со знаниями?

— Какими?

— Какое у них образование? Имеют опыт работы с массами?

— О, будьте спокойны. Пожилые люди, так что можно не опасаться.

Жарасбаев пристально посмотрел в глаза Хасену.

— Почему вы всегда рекомендуете пожилых людей?

— Молодые у нас не задерживаются, — поспешно ответил Хасен. — Сегодня примешь, а завтра они уйдут или на учебу, или на работу полегче.

Управляющий натянуто рассмеялся:

— А мне кажется, что вы просто не ищете энергичных молодых специалистов-казахов.

— Что вы, товарищ Жарасбаев!

— Ну как же! Ведь среди тех, кого вы принимаете на работу, таких почти нет.

— Говорите, нет? — Хасен смешался. — Впрочем, вы, может быть, и правы…

— А хотите, я перечислю имена инженеров, которые могли бы быть нам полезными.

— Но они не пойдут к нам.

— А теми, кто учится в специальных учебных заведениях, ваш отдел интересуется?

— Где же их искать, товарищ Жарасбаев? — вскинул брови Хасен. Мелкие бисеринки пота выступили у него на лбу.

— А вузы Москвы, Ленинграда, Казани. Сколько казахов заканчивает в этом году учебу, вы знаете? А через год, два?

— Я их имел в виду, но…

— Тогда скажите мне: скольким студентам мы выплачиваем стипендии? — прервал его Жарасбаев.

— Точно не знаю…

— Мне кажется, что вы не додумали до конца вопрос о подготовке и подборе специалистов. А значит, не может быть и речи о сколько-нибудь интенсивной коренизации.

Хасен съежился от точных, убедительных доводов управляющего. Возразить ему было трудно, тем более что Жарасбаев не давал времени сосредоточиться.

— Так вот, товарищ заведующий отделом кадров, мы обеспечиваем стипендией десять студентов-казахов. Вчера я подписал приказ о выделении стипендии еще четверым.

— Очень хорошо… Но им еще учиться да учиться, — нашелся Хасен, — а я говорю о сегодняшней корени- зации…

— На эту тему мы с вами беседовали уже не раз. Вы ведь знаете указания крайкома партии и прави­тельства?

— Да, да… В том-то и дело, что сроки поджимают.

— Давайте поговорим конкретно. Какой процент составили казахи-специалисты к общему числу работников в этом году?

Хасен растерянно почесал лоб.

— В процентном отношении… точно сказать не смогу.

— Ну, сколько казахов вы приняли на работу?

— Уже около десяти.

— И это на сто пятьдесят сотрудников! А кто они? Конечно, рассыльный, уборщица и переписчики, принятые по моему настоянию?

— Да. И они… Они тоже есть.

— Нет, товарищ! — В голосе Жарасбаева появились металлические нотки. — Это не дело. Вы больше всех трубите о бюрократизме, а сами не боретесь с ним. Работаете спустя рукава… Даю вам десять дней сроку, чтобы довести процент казахов в нашем учреждении до тридцати.

— Но нам же нужны только квалифицированные специалисты!

— А мы с вами разве инженеры?

— Но как же быть, если у человека никаких знаний? — не сдавался Хасен. — Работа у нас не из легких, сами знаете.

— Вы принимаете в расчет только наше поколение, а есть еще молодежь — сильная, энергичная, созна­тельная. Пятилетки были бы пустыми словами, если бы у нас не было подобного культурного накопления. Если вы способны на что-нибудь — подберите, подготовьте работников из молодых, — ответил

Жарасбаев и поднял трубку телефона:- Дайте подстанцию!

— А с этими товарищами как быть? — спросил Хасен, немного помолчав.

— Пошлите ко мне.

Хасен поднялся и медленно направился к выходу. У дверей не выдержал, обернулся, бросил обиженно:

— Конечно, во всем этом вы упрекаете только меня.

— Мы тут не виноватых ищем, — возразил Жарасбаев. — Речь идет об ответственном деле, и важен его результат. Подстанция! Дайте секретариат Совнаркома!

— Всему управлению было не под силу…

— Ну, хорошо! — Жарасбаев недовольно откинулся на стуле. — Но вы ведь ни разу не докладывали о своих трудностях? Ни коллегии, ни мне.

— Опасался, что меня неверно поймут: скажут, будто я ничего не делаю или не в силах сделать.

— Ничего подобного. Получилось бы, что только вы один и работаете. А вот теперь в итоге — десять человек…

Хасен не узнавал Жарасбаева. Он постоял некоторое время, собираясь еще что-то сказать, но не решился. Какой-то холодок пробежал у него по спине, когда он закрывал за собой двери. Сознание, что с ним обошлись, как с бестолковым, беспомощным чело­веком, было мучительно; он казался себе одиноким конем-бродягой, которого выгнал из табуна сильный, ухоженный жеребец…

«А впрочем, все это оттого, что у него партбилет и кресло, — мысленно утешил он себя, стараясь успо­коиться, войти в колею. Вернувшись к своему столу, он вынул из портфеля еще одну кипу бумаг. — Был бы я на его месте, вы все бы у меня попрыгали… Показал бы я вам…»

Внезапно, словно почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, Хасен повернулся к окну. Большой Алма-атинский пик молча, неторопливо наблюдал за

ним, и на груди его клубились черные грозовые тучи… Хасен вздохнул и огляделся вокруг. Счетовод, секретарь и машинистка, сидевшие в его кабинете, увлеченно работали, и им не было никакого дела до его переживаний. Хасен тихонько поднялся и вышел в коридор.

Плотный, спокойный на вид мужчина в очках с роговой оправой, стоявший в дальнем конце коридора, приветственно помахал Хасену рукой и не спеша, вразвалку зашагал навстречу. Во рту у него была папироска.

— Огонька не найдется, Хасен Нурбаич? — Хасен протянул коробку.

— Порекомендуйте, пожалуйста, Алексей Николаевич, — обратился он к «незаменимому» старому специалисту треста, — кого можно взять на работу? Жарасбаев срочно и решительно потребовал коренизовать наш аппарат.

— Учитесь ковать людей. Возьмите молот, неболь­шую наковальню и куйте кадры. Ха-ха!

— Трудно приходится, — вздохнул Хасен.

— Не расстраивайтесь, дорогой, — благодушным баском успокоительно проворковал Алексей Нико­лаевич. -Не будьте таким чувствительным. Я-то вас понимаю… Но что поделаешь? — Он прикурил, дымя папироской, окинул Хасена изучающим взглядом. — Давайте-ка лучше завтра, под выходной, соберемся за пулькой.

— Хорошо. Пригласим еще заместителя управ­ляющего.

— Идет, — согласился Алексей Николаевич и засмеялся, похлопал собеседника по плечу. — Любите вы начальство, а, Хасен Нурбаич? Тертый калач…

— Я не очень-то принимаю казахских руководителей. Русские, вот те — ничего. Умеют в компании не напоминать о своем положении… В общем, соберемся, Алексей Николаевич. Надо и поговорить основательно.

— Ладно, — пыхнул тот папиросным дымом, уходя уверенными шагами.

Хасен вернулся к себе, сел было за стол и занялся бумагами, но через минуту, словно внезапно о чем-то вспомнив, быстро поднялся и заторопился в местком.

— Товарищ Сергеев!

Деловитый молодой человек в очках поднял голову от бумаг, посмотрел на Хасена.

— Вы вчера распределяли продовольственные карточки? Товарищ Жарасбаев поручал вам разрешить мой вопрос.

— Да, распределяли.

— Мне по какой категории?

— По второй дали.

— Вы шутите! У меня много иждивенцев, по второй категории мне никак нельзя. Я же не раз вам говорил! А вы… Я не смогу здесь больше работать!

— Подождите. Зачем так резко ставить вопрос?

— Вам-то хорошо говорить!

— Но позвольте, я сам получаю паек по третьей категории.

— Меня это не касается! — Хасен почти выкрикнул свой довод. — Вы не создаете условий для нацио­нальных кадров! Добиваетесь нашего ухода!..

— Какую же вам дать категорию?

— А первая? Кто получает по ней?

— Те же десять человек. Даже крупным специалистам и членам президиума не хватает. Вы же знаете.

— Бросьте! И слушать не хочу!.. — отрезал Хасен, выбегая из комнаты.

И пошел гулять по всему управлению. Подымался по лестницам, заходил в отделы, туда, где за столами сидели казахи, справлялся у них, в какие списки включены они.

— Вот вам и коренизация! — сокрушался он. — Попробуй привлечь национальные кадры. Ни один казах не попал в список первой категории. Месткомом заправляет ярый шовинист. Об этом нельзя молчать.

— Мой милый Карим, подумай сам, — внушал он молодому казаху, который был членом месткома. — Мы ведь трудимся не ради денег, а ради чести… Дело совсем не в пяти-десяти фунтах муки, а в принципе. Ни один казах не получает продукты по первой категории. Как же мы привлечем на работу казахов? Сам знаешь, кого ни пригласи — прежде всего спросят об условиях.

— Первая же для спецов и членов президиума, — возразил парень.

— Все равно всем спецам не хватило, Карим. Хорошо, по возможности будем обеспечивать их. Пусть жрут, но пусть и дело делают: создадут индустрию, завершат стройки пятилетки. Мы и этой радостью будем сыты…

Парень добродушно рассмеялся:

— Не приравнивайте вы их к американским спецам. Они советские специалисты, и не надо нас делить на казахов и русских.

— Я говорю то, что думаю, милый. Политическое обоснование уж по твоей части. Проще говоря: аул — наш, они — гости, потерпим… Между собой нам, казахам, спорить нечего.

— В чем же тогда дело?

— А в том, милый, что завтра в наш трест может прийти специалист-казах. Какой он будет получать паек? Разве нельзя было, отдав девяносто пять процентов из общего пайка по первой категории русским, одно-два места оставить и для казахов?

Парень ответил на его доводы ничего не значащим смешком, и Хасен не стал распространяться дальше.

— Ладно, пусть будет так, как суждено… Я тоже поберегу нервы. Пропади все пропадом: и шовинисты в месткоме, и все остальное, — подытожил он, отворачиваясь.

Хасен вернулся к себе. На душе кошки скребли, он чувствовал, что не в силах оставить этот вопрос нерешенным, забыть. Тяжело опускаясь на стул, он

снова увидел в окне высокий пик, молчаливого свидетеля своего бессилия. Тучи ушли, и белоснежная вершина ослепительно сияла под полуденным солнцем. На нее было больно смотреть…

Потребовалось изрядное время, пока Хасен успокоился и занялся бумагами. Постепенно он увлекся и не заметил, как к нему кто-то подошел, и, только услышав приветствие, поднял голову. Перед ним стоял проситель — высокий мужчина с рябым лицом и длинными рыжими усами. В темном кителе с глухим воротником, в треухе и сапогах с высокими голе­нищами возник перед взором Хасена Аманбай — словно бы посланец далекого земства. Хасен неожиданно почувствовал, как потеплели у него глаза. Он встал, крепко пожал Аманбаю руку.

— Твое заявление я передал самому Жарасбаеву, — сказал он, когда оба сели. — Поговорил. Рекомендовал тебя.

— А кто такой Жарасбаев?

— Разве не знаешь? Он большой человек в городе. Наш управляющий.

— Э-э, откуда мне знать?

— И то правда. Он хочет сам поговорить с тобой. Скажешь, что хозяйственник, имеешь большой опыт. Понял? Ратует за коренизацию, вот пусть и распорядится, чтобы тебя приняли… Думаю, что примут, — обнадежил его Хасен.

— Хорошо, кабы так вышло, — оживился Аманбай. — Опыт-то у меня есть, работал и в земстве и в кооперативе…

— Отлично.

— А последние два года был делопроизводителем в животноводческом совхозе.

— В каком совхозе? Близко отсюда?

— Недалеко. В совхозе «Жылга».

Хасен наклонился, почти лег на стол. Дотронулся до плеча собеседника.

— Вот и славно. Ты, наверное, сможешь найти мяса, Аманбай? Голодаем мы тут.

Аманбай рассмеялся:

— Вчера при людях не смог тебя спросить. Неужели так плохо?

— И не спрашивай, — нахмурился Хасен. — Вконец изголодались. На руках тебя будем носить, если мяса найдешь. Хоть бы немного наваристого супу поесть, посидеть, припомнить былое…

Аманбай огляделся вокруг и, убедившись, что в комнате нет казахов, заговорил смелее.

— Думаю, кое-что найдется. Лошадку одну привели в город. — Он немного помолчал и добавил: — Правда, есть небольшая загвоздка. Но об этом после. Найдется укромное местечко, где можно заколоть?

— Конечно, найдется! — Хасен радостно заволновался, заерзал на стуле. — Можно у Касымкана. Или даже у нас. Сегодня сможем?

— Попозже сообщу вам. Надо кое-что уладить.

— Хорошо бы сегодня.

— Если улажу, так хоть сегодня, — ответил Аманбай. Помолчал и заговорил, понизив голос: — Что предвидится, Хасеке? Будут перемены? Что слышно?

— Ах, какие могут быть перемены? Знаешь пословицу: «Удача живет в дальнем ауле», — бросил было Хасен безнадежно, но, вспомнив, что они долго не виделись, вильнул в сторону: — Я просто так сказал… Пытаются там… Кое-что наверняка переменится.

— Чему же верить?

— А тому, что я говорю. Голод, как народ говорит, — обостряет нюх. — Он рассмеялся вместе с Аманбаем. — Верно ведь… Не сообразили мы вовремя, упустили, дали им окрепнуть, а теперь…

— Что же теперь?

— Полоса временных трудностей. Но все образуется, мой друг, — успокоил его Хасен и добавил в заключение: — Теперь вот что: ты не порывай с совхозом, попроси

Жарасбаева оставить тебя здесь. О Караганде не заикайся, ясно? Вечером встретимся, поговорим обо всем остальном.

Аманбай попрощался и вышел.

Не успел уйти Аманбай, как явилась Жамиля. Хасену сразу бросились в глаза ее заляпанные грязью ботинки и измятое блеклое пальто. Жамиля подошла, еле волоча ноги, и устало опустилась на стул.

— Что с тобой? — недовольно встретил он ее. — Можно подумать, что ты только что с пожара. Неужели нельзя быть поопрятнее?

Просторные светлые комнаты краевого треста разительно отличались от тесных прокопченных комнатушек их квартиры, а новые полированные столы и стулья, стоявшие здесь, были давней мечтой супругов. Да и сидевшие в комнате сотрудники были подтянуты, аккуратно и хорошо одеты, и рядом с Жамилей, преждевременно стареющей в хлопотах и беготне по базарам, казались людьми другого мира. «Надо же было ей притащиться сейчас», — подумал Хасен, искоса посматривая на обветренное лицо и потрескавшиеся, до черноты загоревшие руки жены. А Жамиля сидела безучастная, ей не было дела до того, что думал и переживал Хасен.

Когда-то он ходил в руководителях, не знал нужды и не испытывал никаких жизненных неудобств. В те счастливые дни жена сидела дома, следила за собой, и он, помнится, смотрел на женщин, которым при­ходилось трудиться, служить, совсем другими глазами… Но прошло время, когда он держался в городе хозяином, а в аулах его и Жамилю встречали как знатных людей. Перемена пришла так неожиданно и вместе с тем так резко, будто они незаметно заплутались, сбились с пути. И вот теперь они безнадежно отстали от жизни. Холодно высился за окном Алмаатинский пик, и беспощадно светлела просторная высокая комната. Он сидел в этом

кабинете — один из многих неприметных работников треста… Стало больно за себя, обидно за иссохшую, опустившуюся Жамилю. Он сам и его жена казались ему сейчас сиротами, пасынками новой жизни.

— У тебя усталый вид, — заметил Хасен. Голос его теперь был участлив и мягок. — Что с тобой? Что-нибудь понадобилось?

Жамиля, удрученная было неприветливой встречей мужа, немного оттаяла.

— В Казторге выдавали чулки и шелковый трикотаж. Я заняла очередь, хотя была без гроша в кармане, простояла весь день. Только подошла моя очередь, товар кончился. Чтобы сгнить этому Казторгу!

— Разве может быть иначе? — усмехнулся Хасен. — Там не так-то просто что-нибудь купить. Как будто ты не знала…

— Что поделаешь? У меня же ничего нет.

— Подожди, я напишу записку Сальменову. — Хасен взял листок бумаги, обмакнул перо. — Говорят, в Казкрайсоюз тоже поступил трикотаж…

Жамиля совсем успокоилась.

Хасен в нескольких словах изложил свою просьбу, многозначительно упомянув, где он работает, дал Жамиле денег и встал из-за стола, чтобы ее проводить. Жамиля спрятала записку и, поднимая сумку с картошкой, как бы невзначай спросила:

— Что ты думаешь о сегодняшнем поведении Салима?

— Да, о чем он там болтал? Чего еще ему не хватает? — нахмурился Хасен. Утром он второпях не успел разобраться в их споре, слышал лишь краем уха, как Салим за что-то выговаривал Жамиле.

— Братца твоего с невесткой защищает. Видно, науськивает их против меня. Видите ли, он недоволен нашим отношением к ним!

— Откуда он взял эту манеру? — Хасен начинал раздражаться. — Какое он имеет право совать свой нос в чужие дела?

— Почувствовал, наверное, себя человеком, — скривила губы Жамиля. — Так прямо и говорит: «Как вам не стыдно…»

В последнее время Хасен замечал за братом самостоятельность суждений, которой у того раньше и в помине не было. Салим быстро рос, но еще быстрее изменялся его характер, отношения с людьми. Он словно становился чужим, переставал считаться с мнением старших. Слова Хасена о том, что дети одного отца, люди, родившиеся у одного очага, соплеменники должны идти к одной цели, стараясь не терять в пути друг друга, уже не находили отклика у Салима. Хасен знал, что это влияние новой жизни, которую сам он никогда не примет. И было страшно, что чужой, ненавистный мир упрямо пытается войти в его семью, в его дом, и настанет час, когда он не сможет этому помешать.

— Скажи ему, пусть не ерепенится, — выдавил Хасен с усилием. — А то выгоню вон. Сидит на моей шее и мне же дерзит. Посмеет пикнуть еще — дай ему в зубы! Хватит!

— Вы тоже скажите ему, — попросила Жамиля. — Другие учатся и еще заботятся о семье: сколько всего таскают в дом. А от него никакой пользы. Попросишь принести что-нибудь, так он на дыбы.

— Стал комсомольцем-активистом…

— Я, говорит, не крохобор. Получается, что мы, делящие с ним последний кусок хлеба, крохоборы. Говорит, что, пока учится, он имеет право получать только стипендию.

— Ишь, как легко хочет прослыть бессребреником! Ну, подожди, посмотрим!..

Довольная словами мужа, Жамиля подумала, что надо бы приготовить ему его любимый бешбармак. Вспомнила о мясе.

— Вы достанете мяса, Хасен? Предприняли что- нибудь?

— Похоже на то, что сегодня нам улыбнется удача, — ответил Хасен. — Потом расскажу. Ты иди, Жамиля, иди, попробуй получить трикотаж.

Жамиля вышла.