Содержание книги
— Вы меня неправильно поняли… или я коряво выразился, я же предупреждал, что несовершенен. Просто я хочу поговорить с вами о деле… без протокола, конечно… в неформальной обстановке… Опять не поймите меня неправильно: я, как человек далёкий от искусства, не в состоянии находиться в театре вот уже… пять часов.
— А поточнее нельзя – что вы хотите?
— Честно? — как нашкодивший первоклассник, спросил Даулет.
— Если можно.
— Я хотел вас познакомить со своими друзьями, очень хорошими и интересными людьми… если вы захотите, конечно… А нет, так поговорим по пути… просто я должен занести им одну папочку…
Оба внезапно замолчали и, на короткий миг, меж ними, как будто пробежал ток высокого напряжения. Они, вдруг, неожиданно расслабились и рассмеялись от души.
26 октября 2005. Алматы.
Дина Оспановна отпрянула от дверного глазка. Словно, по тревоге, позвала сына к себе. Чингиз вышел из комнаты:
— В чём дело?..
И тут, Дина Оспановна, как фокусник-иллюзионист, распахнула входную дверь. На пороге стояла Гульнара, а из-за неё вынырнул Даулет и помахал папкой с отксерокопированными архивными документами.
— Здравствуйте, — скромно произнесла гостья.
— Здрав-ствуй-те… — по слогам ответил опешивший Чингиз, а Дина Оспановна торжествовала…
26 октября 2005. Алматы.
После ухода гостей, Чингиз просматривал папку Даулета. «Ну, надо же, этот «Турок» – земляк… карагандинец!» Он внимательно вчитывался в документы и нашёл в особых приметах – « на тыльной стороне кисти левой руки, родимое пятно в форме буквы старославянского алфавита — Ижицы» Чингиз машинально взглянул на свою кисть и оторопел:
— Не может быть!.. Так не бывает! — и нервно шутя, обратился к матери. — Ну-ка, мам, колись, как ты меня рожала?.. У тебя, случайно, близнецов не было? Второго, поди, в детдом сдала? А то у меня здесь – живые доказательства!..
Дина Оспановна нервно ушла на кухню и там её заколотило. Она была, прямо-таки, в шоке! Трясущимися губами прошептала сама себе: «Вот и настал тот час…»
Чингиз, потрясённый неожиданным совпадением, но, ещё смеясь, заглянул на кухню. Увидев растерянность, вернее, смятение матери, он обнял её, прижал к себе, и извиняющимся тоном забубнил:
— Мам, прости меня, дурака! Ну, пошутил неудачно… — а самому не терпелось сообщить новость, и он быстро перешёл на другой, более лёгкий тон. — Кому как не тебе, лучше известно, ведь, я же контуженный – мне всё можно.
Дина Оспановна высвободилась из объятий, и сев возле стола, жестом пригласила присоединиться к себе сына. Чингиз оседлал стул напротив. Дина Оспановна нервно теребила кухонное полотенце.
— Чингиз, я тебя очень люблю… но, вот… — она смахнула слезу. — Я знала, что этот час настанет…
— Мама, да что с тобой? — дурачился Чингиз. — Час настал – ты, наконец-то, благодаря Даулету, увидела свою замечательную красотку Мери… то есть, Гульнару… а-а, я понял! Ты, может быть, подумала, что я влюбился? Женюсь — позабуду тебя, позаброшу… Так вот, смею тебя заверить…
— И час настал! — перебила Дина Оспановна, судя по всему, совершенно его не слушая. — Я твоя мать…
— Я знаю…
— Не перебивай. Я твоя мать… но я тебе… не родная… мать. Какой я была – это уж тебе судить, — тут она не выдержала и разревелась. Чингиз слетел со стула так, что тот упал на пол и отскочил к другой стене. Стоя на коленях подле матери, Чингиз механически повторял:
— Мама, успокойся… мама, успокойся… — а сам был в высшей степени потрясён.
Дина Оспановна оторвалась от полотенца и зарыдала:
— Я бы никогда, никогда не отдала ребёнка в детдом! Я со слезами тебя в детский садик отводила! И тебя только раз оставила на неделю из-за командировки… и то – к друзьям – в Суворовское училище…- полотенце превратилось в носовой платок.- Может, после этого ты и решил стать военным – понравилась форма… Фантазёр! Всё думал, что в этой форме вся жизнь будет мёдом намазана… а вышли сплошные репьи и пули…
— Мама, но я же здесь! Я тебя очень люблю! Ты мне даже больше, чем мать – ты мне – друг, советчик! И никакая другая мне не нужна…
Дина Оспановна продолжала всхлипывать, но уже более спокойно:
— Вот… тебя ругаю, а сама… сама была живым примером для подражания… конечно, мне льстило: специальный корреспондент… Вьетнам, Китай, Таиланд, Египет… Ты себе не представляешь, что такое – во времена «Железного занавеса», побывать заграницей! Но то, о чём я мечтала – поглядеть мир, в связи со спецификой работы – вывернулось наизнанку. Чаще всего я видела не мир, а «горячие» точки. Я не создала себе нормальной семьи… — и посмотрев Чингизу прямо в глаза. — Чингиз, ты уже большой мальчик… У меня была одна очень сильная любовь. Мой друг… — она мечтательно закатила глаза. — Крепкий и изящный, как пёрышко… американский журналист, но нам вместе не суждено было быть… а я, на сносях, вернулась домой и родила… мёртвого ребёнка…
— Мама!.. — Чингиз пытался прервать монолог, но тщетно.
— …и это ещё не всё! Возникли осложнения, меня еле спасли… но какой ценой: я никогда не сумею родить! И в это время, какая-то, совсем молоденькая девочка родила мальчика, по своей глупости, но на моё счастье, оставила его… Аркадий Моисеевич… дай Бог ему здоровья!.. помог мне усыновить тебя. Именно поэтому у тебя отчество Аркадьевич!..
— Мама… — произнёс Чингиз с пониманием и благоговением.
— Если б ты знал, как я жила всё это время! Как я боялась, что тебя могут забрать! И даже упросила поменять дату рождения, на один день…
— На один день куда? – вырвалось у него машинально.
— Вперёд…
— Значит, я родился Стрельцом? — совершенно некстати вспомнилась продавщица амулетов.
— Значит, ты родился моим! Моим, понимаешь? — Чингиз обнял мать.
1972. Целиноград.
«Вот, ноябрьские праздники и прошли, скоро Новый Год. Кто
бы мог подумать, что я смогу простить Игоря? Что я буду играть в его театре? Моя жизнь, как серпантин…» С этими мыслями, Нелли обращалась к своему отражению в зеркале, сидя в гримёрной. Она встала в полный рост, боком, и обрисовала свой силуэт по животу:
— Что-то ты толстеешь, Пусик! День за днём! День за днём! День-день-день! — передразнивая колокольчик, пропела Нелли. В комнату вошёл главный режиссёр театра.
— Всё поёшь? — играя в Карабаса-Барабаса, подскочил к ней Кондру с намерением потискать. Нелли увернулась, уселась в кресло, на манер царицы, включаясь в игру:
— Так, что за вести принёс ты сегодня, мой верный фаворит?
— изображая немецкий акцент, произнесла Нелли.
— Мы едем в ресторан!
Настроение у Нелли мгновенно омрачилось. И уже абсолютно серьёзно она требовала:
— Игорь, ты говорил со Светланой? Ты же обещал!
— Конечно, — с этими словами, Кондру извлёк из кармана пиджака нитку жемчуга и атласный китайский платок.
— Оставь! Что мне эти цацки? Ты обещал поговорить с женой.
— Котик… я поговорю… ну, у тебя что – горит? Нехорошо портить человеку настроение под Новый Год.
— Под Новый Год?! Два дня назад, ты мне говорил ту же фразу с незначительным изменением – «под ноябрьские праздники…»…
— Котик, как ты прекрасна в гневе! Но, может быть, это тебя смягчит? — и он из-за кресла, с ловкостью манипулятора, вытащил коробку с разноцветными перламутровыми наклейками, и, открыв крышку, вынул роскошную норковую шубу. Демонстративно повесив её на мизинец, он потряс мехом, показывая, насколько шуба невесома. У Нелли загорелись глаза, она в мгновение ока примерила обновку, а Кондру умело подыгрывал. — Хороша, чертовка!
При этих словах, Нелли, к его удивлению, вмиг «протрезвела»:
— Игорь, ты, кажется, спрашивал, не горит ли у меня, в отношении разговора со Светланой? Так вот, знай: горит! И если сегодня ты не решишь этот вопрос, я сама всё ей расскажу. Это не шантаж, пойми, я не могу по-другому…
1919. Одесса.
Погрузка на пароход вот-вот должна была прекратиться, точнее, она должна была закончиться часа два назад, но беспорядок, сутолока, давка, не позволяли капитану отдать швартовы и отплыть в пункт назначения – Константинополь. Обезумевшая толпа, кто по праву, а кто без билета, но не желавшая оставаться на берегу, цеплялась за каждую возможность попасть на борт корабля. Детский плач, выстрелы, нецензурная брань, смешивались в воздухе в страшный гомон «Содома и Гоморры». Без царя в голове – и в прямом и в переносном смысле, люди сходили с ума. Воровали друг у друга, обезумев от голода, а кое-кто, под видом представителей власти, прикрываясь «мандатом» в форме револьвера, в открытую, грабили отъезжающих.
Молодая женщина в шляпке с чёрной вуалью, судорожно прижимала к себе брыкающегося трёхгодовалого малыша и небольшой саквояж, обратилась к попутчику:
- Валериан, ради Бога, позволь мне отойти на одну минуту… Меня кажется, сейчас стошнит…
- Разумеется, Наташенька… только не задерживайся… я тебя умоляю… Не забывай, что это наш последний шанс… — забирая малыша и саквояж из рук сестры.
- Прошу тебя, перестань меня убеждать, что всё рухнуло и мы на краю гибели! Я это вижу своими глазами, — и тут Наталью подхватила волна толпы, и, стремительно отдаляя от брата и сына, понесла в сторону трапа. Скоро её фигурку уже сложно было разглядеть за широкими мужскими спинами в офицерских мундирах, без знаков отличия. Валериан не верил своим глазам, но, не теряя самообладания, продолжал протискиваться сквозь беснующуюся, до оголтелости, массу. Отыскивая в толпе знакомый силуэт, он оглядывался по сторонам, одновременно кидая взор на трап. Наконец, здесь он её и увидел. Их разделяли какие-то два десятка метров. Наташина рука в чёрной перчатке зажимала собственный рот, шляпка сбилась; вдруг толпа надавила, и её стошнило на руку рядом стоящего офицера. Тот рассвирепел:
— Ты что делаешь, с-с…?!
— Ах, извините… — Наташа сняла с головы шляпку с вуалью, и стала ей размахивать, как чёрным флагом, стараясь привлечь внимание брата. — Валериан! Серж!
Валериан, было, открыл рот для ответа, но в этот миг, откуда- то сверху, чуть ли не с дерева, услышал:
— О! Смотри, ворона буржуйская, ну-ка, шмальни!.. — и раздался выстрел.
26 октября 2005. Алматы.
Чингиз вновь погрузился в дело «Турка». «Так… а кто же его сдал в детдом? Альбина Владимировна Семухина… вот ведь, там же в Караганде и жила… М-м… и живёт… Надо ехать…» Он подошёл к телефону и справился, о расписании рейсов на Караганду. Отчего-то Чингизу казалось, что матери сейчас не нужно быть одной, поэтому он отложил поездку на другое время.
1919. Украина.
Валериану с Сержем так и не удалось сесть на пароход. После смерти Натали, брат поспешил покинуть порт, а затем и Одессу. Здесь находиться было опасно. Перед ними оставалась одна дорога – в деревню к родителям, если они ещё живы. Первым делом, Валериан сменил одежду на «пролетарскую». Благо, Серёжа — мальчик смышленый:
— Мы играем в пиратов, дядя?
— Да-да, в них…
На перекладных, где пешком, где ползком, пробирались они через полыхавшую гражданской войной территорию. Дядя с племянником стремились к Елисаветграду, в Клинцы, где было имение Мейеров. Добравшись, наконец, до нужного селения, Валериан с ужасом обнаружил сплошь развалины и обломки.
У Сержа поднялась температура. «Хоть бы не тиф» — молился
Валериан. Расположился подле уцелевшего мостика через – когда-то Парковую – речку, уложив поудобнее ребёнка, а сам схватился за голову, чуть не плача. Он не заметил, как к ним подошла маленькая девочка:
— Барин, а барин! — Валериан от неожиданности вздрогнул.
— Тебе чего, девочка?
— Та ничого! Тильки, барин, батька твоёго нэмае, зарубылы… А матка…
— Что с матушкой?
— А матка у нас живэ…
— Где? Здесь же ничего не осталось!
— А вин там, у церквы… Ты мэнэ позабыв, а я помню – пастилки медовые давал и сани зробыл… А що цэ за паныч? — Валериан воодушевился, поняв, что не всё пропало, что сейчас он встретит свою мать, которую уже и не надеялся увидеть. И подхватив на руки спящего Сержа:
— О, это паныч – что надо! Тебя как зовут?
— Олеся!
— Ну, так, давай, Олеся, веди нас скорее!..
26 октября 2005. Алматы.
Гаглоев, как загнанный зверь, метался в собственной квартире.
— Зачем мне всё это надо? Зачем?! Мне и деньги-то не нужны были! Теперь и жена ушла! Какая к чёрту работа?!.. Надо уезжать… Да! — Гаглоев будто убедился в правильности выбранного решения. — Надо уезжать… — Он стал остервенело вытаскивать из шкафов всё подряд…
1921. Клинцы.
Тиф Сержа обошёл. Мальчик быстро поправился, сдружился с Олесей — дочкой священника.
Церквушка, где схоронились беглецы, вместе с обретённой бабушкой, стала обителью временного спокойствия. Валериан,
помня о происхождении племянника, обучал его языкам, истории, математике. Найдя тайник в подвале церкви, он, с разрешения батюшки, спрятал саквояж с фамильными драгоценностями и документами.
Все надеялись на скорое падение режима революционной диктатуры. Но, увы – ожидания не оправдались. Напротив, жизнь становилась всё хуже и хуже. Если раньше, маленькая церквушка была почти незаметной в лесу, то теперь, когда лес сгорел в бесчисленных боях «белых», «красных» и других, она выделялась «бельмом на глазу». По крайней мере, так выражался проживающий здесь же бывший кучер Игнат, и всё время пытался уговорить дядю с племянником бежать на Кубань. К несчастью, соображения Игната всерьёз не воспринимались. Все устали, все безумно устали… И куда бежать? К кому?
В одну ненастную ночь, опасения Игната сбылись: налетевшая банда пьяных красноармейцев, потехи ради, выволокла на площадь, возле церкви, всех, кого застала на месте — священника, Игната, бабушку… и расстреляла. Серж с Валерианом в это время возвращались с рыбалки. Увидев побоище, Серж пытался закричать, но Валериан зажал ему рот своей рукой, и держал до тех пор, пока мальчик не обмяк, и не унялся порыв. Дядя схватил его в охапку и сдерживал судорожные всхлипывания Сержа:
- За что? За что? За что они так, дядя? Что мы им сделали?
- Тихо, тихо, тихо… Я потом тебе всё расскажу,- шептал Валериан.- А пока будь осторожнее. Неужели ты не видишь, что они пьяные вдрызг? Заметят и нам не поздоровится…
- Ненавижу, ненавижу! — сквозь зубы цедил мальчик.
Валериан сам плакал от бессилия, и тем не менее:
- Друг мой, потрудитесь-ка взять себя в руки.
- Я их ненавижу, дядя! Я их всех убью! Они бандиты!
— Но ты же не бандит! Учись держать удар…
26 октября 2005. Алматы.
Гаглоев не мог сосредоточиться. Вещи расползались у него в руках. У него не получалось сложить рубашку:
— Да как же это делается? — схватив эту же рубашку, он стал вытирать стекающий с лица пот. — Ну, надо же! Нашли мальчика для битья! И кого – меня! Человека, который был востребован в Московской консерватории!.. А эта фифа – Гульнара! Тоже мне – финтифлюшка! Постой-постой… а может быть, это она… Тулешева… А? А я-то дурак, купился… а теперь уже дороги нет… назад…
Он поднял злополучную рубашку, и комкая, бросил в чемодан.
— Надо уезжать!.. Нет, определённо, надо уезжать!..
В это время раздался звонок в дверь.
«Кто это? У Миры свой ключ… Не буду открывать!»
Звонок в дверь повторился, но более настойчиво.
«Да, надо было уезжать…» Гаглоев подошёл к двери и отворил её. На пороге стоял улыбающийся вихрастый, со смешинками в глазах, молодой человек:
— Гражданин Гаглоев? — он осмотрелся, увидел разбросанные вещи, отдельно стоящий чемодан и улыбнулся. — Придётся задержаться…
Капелька пота со лба Гаглоева, достигла подбородка.
– Гражданин Гаглоев! Альберт Синаевич, — Даулет покачал головой. — Что же вы стоите, будто аршин проглотили… — укоризненно. — Ну, нехорошо, в самом деле: на работу не ходите… может, вы больны? — с лёгкой иронией посочувствовал Даулет.
— Болен, — выдохнул дирижёр. — Я давно болен, — Гаглоев кулем осел на пол возле двери.
— По-о-нял… Так вы что – на воды или в горы?.. — и показывая рукой. — Чемоданчик, понимаете ли…
— А-а… это… — Гаглоев растягивал слова, и чуть помедлив. — А с кем имею честь?.. Извините…
— Да что вы! — Даулет показал служебное удостоверение. — Для вас… — но дирижёр перебил:
— Для меня – «гражданин начальник»? Так, кажется, если не ошибаюсь?
— Ну, вам виднее… разберёмся, — и укоризненно добавил. — Я ведь дежурил возле вашего кабинета вчера целый день… и сегодня полдня прокараулил…
— А я… не пришёл, — обречённо согласился Альберт. — Беда. От меня жена ушла, поругались… Господи, и подтвердить некому – Миры нет…
Даулет не разобрал окончания:
— Эт-точно! Когда мира нет, то кавардак, война, беда, но всё равно – всё плохо. Слушайте, Альберт Синаевич, признайтесь, вам удобно здесь беседовать или проедем ко мне в кабинет? Я вижу – вы не очень уютно себя чувствуете в своей квартире.
— Нет уж! — поспешно возразил Гаглоев. — Коли возможно, конечно, я предпочёл бы говорить — у себя, — дирижёр отступил к стене.
— Возможно, Альберт Синаевич! — добродушно улыбнулся следователь и перешёл к делу. — Что знаете и можете сообщить следствию, по поводу смерти господина… — Даулет развернул бумаги. У Гаглоева от страха высох пот. Тело свело так, что он сам себе напоминал кусок сыра «чечил». «Ну, вот, и конец…» — пронеслось у него в голове. «Какой бес заставил меня тащиться к Тулешеву…». А Даулет продолжал. — …господина Кондру?
У Гаглоева отлегло от сердца. Он почувствовал, как воздух, тонкой свежей струйкой, вновь потёк через ноздри, потеплели ладони.
— Ну? Вы же с ним работаете вместе! То есть, работали…
Гаглоев «ляпнул»:
— И это смягчит вину?.. — поняв, что сболтнул лишнее, Альберт Синаевич стал выкручиваться, и заговорил быстро-быстро. — Значит, так, слушайте, ведь, я сюда ехал, как художественный руководитель театра. Оно и понятно, театр-то музыкальный, и руководить им должен, по меньшей мере, человек с… консерваторским образованием! Увы, увы и ах! – ничего не вышло! Я прибыл в срок, а Кондру уже занял это место!
Даулет сделал серьёзное лицо:
— Как же такое могло случиться? — нарочито возмущённо поддержал он Гаглоева, который ловко нарезал круги по квартире, не натыкаясь на разбросанную повсюду одежду.
– Я, конечно, не стал последней скрипкой, что называется, но и решающего слова не имел…
— А поподробнее?
— Например… он, Кондру, собирался уволить лучшего солиста — Дениса Дроздова! Боже ж ты мой: какой голос, чудный баритон! Зачем?..
— А как вы узнали? — вкрадчиво полюбопытствовал Даулет.
— Как-как?.. Всем было известно, — дирижёр совсем растерялся.
— Лично я, Альберт Синаевич, слышу эту новость от вас, от первого. — Гаглоев удивлённо вскинул брови. — И в приказах, дада, ни единой буковки об этом намерении…
— А… Нелли, что она налетела на меня вороном… грозилась… Даулет старательно что-то записывал в блокнот:
— Разберёмся… А Нелли…
— Нелли — мать, у Дениса голос – большая редкость, ему бы в Европу… жаль не попал… но это в планах, — Гаглоев безуспешно пытался ненавязчиво заглянуть в блокнот Даулета. — Меня думал взять с собой…
— В каком качестве, как друга?
— Как маэстро, педагога… ну и друга…
— Отчего же, если вы такие приятели, Альберт Синаевич, вы не навестили больного? Ведь он уже две недели, как на «больничном»?
— Я не афишировал дружбы с ним, — Гаглоев размахивал руками, как за дирижёрским пультом. — Вы не представляете, насколько жестокий механизм – театр: откроешь свою душу – сразу наживёшь врагов, которые в эту самую душу… помои выльют!
— Да-а-а, — с «пониманием» почти пропел Даулет. И вдруг резко. – Ну, а как там насчёт смягчения вины – не созрели?
Маэстро замер, побелел, чуть не сливаясь со стеной, к которой припал:
— Вы… всё поняли, знали… для чего же, тогда, устроили весь этот цирк? — он подошёл к столу, за которым сидел Даулет, вплотную. — Но Тулешева я не убивал!!!
Даулет чуть отпрянул: такого поворота событий он не предвидел, но вида не подал. — Знаете, господин Гаглоев… вот на эту тему, здесь, честно говоря, неуютно говорить будет мне. Вам придётся проехать со мной, чтобы всё подробно изложить на бумаге.
1921. Клинцы.
Серёжа пытался сдерживать рыдания. Слёзы подчинились – высохли, но дрожь в теле не проходила. Он слегка отстранился, высвободился из объятий Валериана, и прошептал чересчур жёстко, чересчур по-взрослому:
— Ну, а ты, дядя… Ты так и будешь терпеть? Там же бабушка… — слёзы потекли вновь.
Валериан, почти автоматически, казалось, без всяких эмоций, повторял за Сержем:
— Там же бабушка… там же бабушка… там… ну-ка, отползи в сторону, — обращаясь к племяннику. – Тш-ш… — он достал из кармана револьвер, и, прицелившись, выстрелил в ящик, стоявший подле маленькой часовенки – Сержу всегда хотелось узнать, что туда складывали Игнат и Валериан. Но кроме «сухого» и мрачного бурчания Игната: «Пригодится…» ничего не добился.
Дядя выстрелил метко: ящик взорвался, а когда развеялся дым, и улеглась, подброшенная взрывной волной земля, от кучки бандитов в живых не осталось никого. Серёжа смотрел на Валериана с нескрываемым трепетом, даже восторгом.
— Это не победа, Серж, — с горечью произнёс Валериан. – Далеко не победа. Но как бы ни было изгрызено твоё сердце – ты не вправе сдаваться. Слышишь!..
Лихорадочно цепляясь за дядю, Серж выполз наружу. Им ещё предстояла горькая миссия: похоронить бабушку, Игната и батюшку. И только роя яму для могилы, Серж опомнился:
— А где Олеся?
— Не знаю, — Валериан оторопел, и тут же властно приказал Сержу спрятаться на том же месте, — А я пойду, поищу.
Олесю, истерзанную, поруганную и уже бездыханную, он нашёл внутри церкви. Здесь же спал и её душегуб – пьяный солдат.
— Мразь, — процедил Валериан, и вытащил его за шкирку из храма. Тот проснулся, не сразу поняв, в чём дело. Заголосил о помощи. Валериан подталкивал его к реке. Серж из укрытия услышал только звук выстрела…
— Мальчик мой, я понимаю, что на твою долю выпала нелёгкая судьба, но ты не должен, не имеешь права сломаться! Подрастёшь, я тебе расскажу подробнее и точнее – что значит «порода», «фамилия», «титул»… и правила, которые станут для тебя незыблемыми. И ты не будешь меня осуждать.
— Дядя, я уже взрослый… ты же так меня называл?
— Называл, — согласился Валериан. – Ты умный ребёнок, но слишком мал… к несчастью… или к счастью… Да… — он на минутку задумался. – Нам нельзя здесь оставаться…
— Куда же мы пойдём?
— Есть кое-какие соображения… план… только вот что, Серж… — Валериан присел на корточки перед племянником, похлопал по плечу. – Будем опять играть… Нам надо сменить имена на… «пролетарские» — так безопаснее.
— А кем я буду?
— Ты? Ну, хотя бы, Игнатом.
— Игнатом?
— А что? Он был так добр к тебе…
Меньше минуты он колебался и, наконец, выпалил:
— Я согласен.
1973. Целиноград.
Нелли вошла во двор роскошного госособняка, провожаемая жадно-похотливым взглядом охранника. Она впервые чувствовала себя так неловко, не из-за охранника, конечно, а потому что в достаточной степени не была уверена в правильности совершаемого поступка. На ступеньках парадного ей встретилась белокурая миловидная девочка лет десяти, которая прыгала на одной ножке по лестнице, и была так увлечена своим занятием, что приближение Нелли её напугало, и она чуть было не упала со ступеней, потеряв равновесие. Нелли подхватила её и стала щекотать:
— Анитка, не узнала меня?
— Нелли! – благоговейно улыбнулась девочка. – Как хорошо, что вы пришли!
— Конечно, хорошо, — подбадривала сама себя Нелли. – А мама дома?
— Дома. Только она заболела, некстати… Мы переезжаем…
— Переезжаете? – тут только через открытую дверь парадного, Нелли взглянула внутрь и заметила в холле коробки и ящики, перевязанные бечёвкой.
— Вы поднимитесь к ней наверх, — заверещала Анита. – Мама будет очень рада.
Озадаченная Нелли стала подниматься на второй этаж. В её душе боролись два стремления. Одно: пролить свет на настоящее положение дел, рассказать о любовной связи с Игорем. Другое – сохранить дружеские отношения со Светланой, предоставившей ей возможность петь любимый репертуар, не без помощи которой, Нелли смогла получить звание «заслуженной». С одной стороны, у неё были веские аргументы на Кондру, как на родителя её будущего ребёнка; с другой стороны, Нелли рисовала себе страшные картины того, как она крадёт отца, пусть неродного, но всё же отца, у маленькой девочки Аниты. С такими мыслями, Нелли заглянула в спальню к Светлане. Минуту поколебавшись, Нелли присела на краешек кровати, и, не смотря в глаза Светлане, хрипло выдавила:
— Света… мне так жаль… Ты уже поправляешься?
Светлана, даже в болезни, выглядела роскошно. Не убранные в причёску, тяжёлые платиновые локоны были раскиданы по подушкам. Отсутствие малейшей косметики молодило лицо. Взгляд, несколько туманный от хвори, сконцентрировался, и Нелли почувствовала у себя на локте прикосновение руки Светланы.
— Пришла всё-таки… хвалю. Я была уверена, что придёшь.
— Света, почему?
— Потому что разница в годах для тебя – козырь, а для меня – опыт.
— Света… ты была в курсе?..
— Я? В курсе? Да я об этом знала ещё до того, как ты приехала к нам на гастроли!
— Игорь тебе всё рассказал?
— Игорь?! Игорь ничего не говорил. Это – я! Я признаюсь:
хотела тобой удержать его подле себя, — Нелли покраснела, как маковый цвет, а Светлана продолжала. – А Игорь этот мне всю жизнь поломал. Только я слишком поздно распознала, каков он хорёк! Господи! Какого человека я бросила ради него! И погубила… Но я-то верила, что Игорь меня любит, а он не меня любил, а связи и власть моего отца! А вот, когда отца сняли, онто от меня и ушёл…
— Как – ушёл?
— Так… Уже месяца два где-то шарится… молоденькие актрисы и прочее… — Светлана расплакалась. Нелли завертела головой, в поисках какого-либо полотенца поблизости, и увидела, что в дверях всё это время, стояла Анита. Нелли встала и подошла к ней.
— Аниточка… ты выйди пока… не надо слушать… выйди… — закрыв за Анитой дверь, Нелли села обратно. А Светлана уже вопила навзрыд:
— Нелличка, а папа, папа-то мой… умер…
— Да… — Нелли не знала, что сказать, но поняла сразу, что Кондру водил за нос и её тоже. – Вы в таком положении… Как же вам быть?
— Да… я в положении… а быть… Как была, так и буду! Но тебя хочу предупредить. Девочка моя дорогая, Кондру не способен никого любить… разве что… своего ворона? – Светлана горько рассмеялась. – Мало того, что он меня обманул, как женщину, он ещё и деньги таскал, как последний шакал. И я не удивлюсь, если у него уже есть кооператив…
…Нелли вышла во двор и увидела служебную машину Кондру. Шофёр Светланы, думая, что рабочий день окончен, выпил, но скрыл…
…В этот же вечер Нелли привозят в больницу со сложным переломом ноги. Благо, что на беременность это не повлияло…
1924. Ростов-на-Дону.
День и ночь поменялись местами. Что может быть хуже – оказаться чужим в своей стране, а если точнее – стране, которая
стала чужой. Повсюду разруха, скорбь… Смерть перестала пугать, как страшное слово. Голод предательски вытеснял все оставшиеся чувства из человека. Никого не удивляли бездомность, по зиме – сандалии на босу ногу, стрельба, мародёрство, вечно мёрзлая картошка… Всё это называлось бытом.
В уцелевших домах жили уцелевшие, жили притаившись, ожидая обысков, налётов…
…Валериан с Серёжей, теперь – Фёдор и Игнат прибыли в Ростов-Папу.
26 октября 2005. Алматы.
В кабинете следователя Гаглоев, сопя, как нерадивый школьник, писал, перечитывал, комкал и рвал бумагу… но самое удивительное, именно здесь Альберт Синаевич обнаружил, какой он бедный и никому не «нужный»… Страстная любовь к Гульнаре, и тот факт, что он её никоим образом не хочет замарать в деле Тулешева, «завели» Гаглоева ещё больше, да так, что он пустил слезу и впал в истерику.
— Понимаете, я бы никогда… никогда такого не сделал… Мне не нужно было… Да, я хотел быть худруком! Но это не преступление! Я собирался заработать, поставить театр на ноги, и вывести актёров в люди! В приличных местах, за это не сажают, а премии дают!
— Альберт Синаевич, какие ваши годы – всё ещё впереди!- подыгрывал Даулет. – Вот вы мне поясните. Ну, если всё так, как вы излагаете, зачем вам нужно было несчастный труп волочь, аж, на иссыкскую трассу?
Гаглоев ощетинился, будто вновь оказался на даче Тулешева:
— Страх! А-а… разве вы поймёте? Страх! Нелли накатилась на меня, будто я в сговоре с администрацией. Я ей говорю, что я ни сном, ни духом, а она мне угрожать своими связями! Вот я и поехал… а то – возьмут, да и уволят! Кто их знает…
— Из вашего рассказа можно понять, что Нелли Владимировна Дроздова в сговоре с мафией?
Гаглоев наотмашь хлопнул ладонью об стол, и сказал вкрадчиво:
— По крайней мере, связь с этим миром у неё точно есть…
Даулет перегнулся через стол, и, понизив голос, предостерёг:
— Альберт Синаевич, вы так и не ответили на мой вопрос, откуда у вас такие сведения… Иначе ваше заявление будет клеветой…
Гаглоев, потупив взор, молчал. Его руки мелко дрожали.
— Luit in corpore, qui non habet in aere – Отвечает телом тот, кто не может отвечать деньгами, — произнёс он совсем удручённо. Даулета аж подбросило:
— Вы на что намекаете?.. Попрошу выражаться яснее!
— Что имел, то сказал…
— Тоже мне – Цицерон! Если уж вас так тянет в латынь, то, пожалуйста:
— Aliud est tacere, aliud celare – Одно дело молчать, другое – умалчивать. Пишите и помните: обман порождает обман! — Даулет стоял уже возле двери, улыбаясь. – Перевести на латынь?..
— Не нужно, — буркнул Гаглоев.
1927. Ростов-на-Дону.
Игнату исполнилось двенадцать лет. Крыша — над головой, рядом – дядя Фёдор… Они живут в крепкой избе: тепло, сытно. Жаль, что свободного времени мало. Дядя неустанно требует с Игната каждодневных разительных успехов во всём: в учёбе, стрельбе – ныне без этого никак нельзя, даже в фехтовании. Ему приносят карандаши и краски, обучают рисованию. Педагог, правда, немного странный – дёрганный, больше напоминающий дворника, так и сыплет непонятными жаргонными словечками, за что не раз перепадало от Фёдора как ему, так и его ученику.
А сегодня – прямо-таки – счастливый день! Как будто и не было никакой войны. На душе легко, весело. Но Фёдор, прогуливаясь на лодке с племянником, не удержался от нравоучения:
— Игнат, мне не хочется повторяться, но я обязан. Вы меня огорчаете безмерно, мешая в одно целое русский язык и арго. Пора бы уже отличать «вора» от «босяка», приличного гражданина от проходимца. И впредь, попрошу не забывать – вся эта камарилья вокруг нас – явление временное, вынужденное.
— Но, дядя…
— Я тебя очень прошу… О, Боже мой! Как мне просто было шесть лет назад! Тогда ты понимал меня без слов. А сейчас… сколько раз повторять: не называй меня дядей! Фёдор! Просто — Фё-дор!
— Я понял… но могу спросить тебя?
— Да, безусловно. Я отвечу на все вопросы.
— Тётка Аксинья, у которой мы живём… она – скупщица краденого? – почти скороговоркой выпалил мальчик.
— Да. И не только… В её доме находится, так называемая, «воровская малина». Господи, за что мне ниспосланы такие испытания?.. Понимаешь, Серж, — он наклонился к племяннику. – Я называю тебя так, чтобы ты помнил – кто ты. Когда-то, до семнадцатого года, я — юрист, помогал избавлять честной народ от подобного сорта людей.
— Но, ведь, ты был адвокатом, а значит, защищал… преступников?
— Быть адвокатом – это, в первую очередь, служить закону. Понимаешь? Закону! И восстанавливать справедливость. Кстати, справедливости ради, именно эти люди приютили нас с тобой, и, не выдав «красным», спасли от гибели. Мы должны быть им за это благодарны.
— А я благодарен! — Игнат просиял. – Они мне нравятся! Правда, некоторые смешные, бестолковые… Но есть и такие, перед кем бы я снял шляпу!
— Не надо ни перед кем снимать шляпу! Твоя задача – провести тончайшую, но очень прочную грань между ними и нами. Такую, что кроме тебя и меня, её бы никто не заметил. Ты меня понял, родной?
— Конечно… — и смущённо добавил. – У меня сегодня – день рождения.
— Да-да! Я помню, — Фёдор достал из-за пазухи карманные
шахматы. Клеточки на доске отливали перламутром, а фигурки из слоновой кости были настолько искусно вырезаны, что Игнат, не сдержав восторга, воскликнул:
— Charmant! Charmant!
— Научи играть своих охранников. Они век не забудут – таких игрушек и в глаза не видели! Но подарки ещё не закончились, — и дядя извлёк из кармана куртки – музыкальную шкатулку.
Игнат открыл крышку: появилась, похожая на стрекозку, воздушная балерина, и закружилась под музыку на одной ножке. Мальчик захлопнул крышку, прижал шкатулку к груди и заплакал:
— Где ты нашёл? Это же моя… мне её мама подарила… я это помню!
Фёдор потрепал его по волосам:
— Вот и молодец, что помнишь! А её я не нашёл, а сберёг. Приятно, когда сбываются мечты?
Не отвечая, Игнат вновь открыл шкатулку и залюбовался.
— Пора возвращаться, — Фёдор приналёг на вёсла. В доме Аксиньи их ждал торжественный обед и ещё один сюрприз – маленький старинный клавесин. Мальчика подсадили на вертящийся стульчик к инструменту. Он неумело погладил клавиши пальцами, пытаясь извлечь музыку. Окружавшие его гости рассмеялись. Среди них выделился один – кривой и шепелявый:
— Чё скалитесь? Может, он Паганиней станет?
Фёдора в это время поманили в смежную комнату, но он остался в проёме. Незнакомец уважительно и даже подобострастно обратился к нему:
— Тут, понимаете, такое дело… взгляните… вот, накладные, квитанции…
1979. Павлодар.
Артур вернулся из комнаты посетителей в барак исправительно-трудовой колонии для несовершеннолетних. Он шёл, подпрыгивая, пританцовывая, на лице переливалась улыбка.
В руках он держал тяжёлую картонную коробку, из которой доносился аппетитный аромат провизии.
— Ну, братва, налетай! Щаз, отпразднуем прощальный бал…
Хасен ехидно клацнул зубами:
— Ты что думаешь, восемнадцать щёлкнет, и сразу переводят в санаторий парткома?
— Да, Турок, ещё здесь попаришься… а в «общем режиме» хорошего мало, — благожелательно подтвердил Сивый.
— А мне – плевать! Я слышал, Горыныч апелляцию состряпал, и я — по амнистии – на во-о-лю! – радостно протянул Артур, присев на корточки и расставив руки на манер крыльев, изобразил полёт, не то птицы, не то самолёта.
— Ну, ты – борзый! Хотя, как знать… у тебя башка варит: вона, и медичка по тебе стонала, и библиотекарша – без ума, хоть и старушка…
— Ещё бы ей не чокнуться – я ей такую фуру макулатуры перелопатил…
— Ага, пока мы горбатились с цементом, — ядовито ввернул Хасен.
— Вот я и говорю, что у него с башкой — порядок, — как ни в чем не бывало, продолжал Сивый.
А Хасен мечтательно замурлыкал:
— На воле – красота, лимонад-конфеты и в кино билеты, девочки…
Артур, казалось, их не слушал. Он разложил на нарах свёртки, принесённые тёткой, и наслаждался многоцветием обёрток:
— Греби сюда – тут вам и лимонад и кино!
Ребята и так были неподалёку. А «мудрый» Сивый ворчал:
— Во — к чему ты привык! На это башли нужны, а их у тебя – вошь на аркане…
— Да не твоя хвороба, как мне бабок срубить!
Хасен, уже чавкая:
— Были б бабки – не попадался бы!..
— Да вы чё, в самом деле? Может, кто по «чердаку» желает? Я к ним с колбасой и сгущёнкой, а они мне – сопли до пола!
Сивый — мальчишка хилый, длиннющий, неуклюжий. Что-то
у него с лёгкими не так: видать – «тубик». Обиделся он на Турка, отвернулся, а потом и вовсе на свои нары полез. Но Артур долго зла не держал, он потихоньку подобрался к нему:
— Да ладно, чего ты? Хавай! Мне-то это ни к чему… Меня и на кухне снабжают – будь здоров! Но слушать, вот эти все твои туманности… — он поморщился.