Содержание книги
| Увы, страстное желание увидеть его было в сто, в тысячу крат сильнее рассудка. В конце концов, я дождалась… мелькнул знакомый анорак. Лешка перетаскивал мешки с мукой. Он был разгоряченным от работы, от мороза и… светился счастьем свободы. Мне почудилось, что настал подходящий момент, для того чтобы Лешка простил мне излишнее любопытство… и я вышла из укрытия. Но, узнав меня, Леша позеленел, а приблизившись ко мне вплотную, схватил меня за воротник пальто, за грудки и фактически, поднял над землей. — Ты что, следишь? — шипел он, захлебываясь в злобе. — |
Что же ты еще от меня хочешь?
— Я-я… Леша…
— Иди домой, у-мо-ля-ю тебя.
— Леша, но сегодня…
Откуда-то издалека звонкий мужской голос известил о том, что прибыл состав и созывал к нему бригаду грузчиков.
— Иди, — чуть не толкнув, бросил он в мой адрес, убегая к путям.
Несолоно хлебавши, я отправилась восвояси. Дома, слоняясь от стены к стене, думала: как хорошо, что никому не сказала, в гости не позвала — какой был бы стыд… не пережить. Нет… При чем здесь гости? Ведь — и радость, и счастье, и горе, и стыд — только у нас в головах, посторонним… до них нет никакого интереса, если — честно.
Мне такой семейной жизни, на дух не надо! Но кого винить? Я ведь сама настаивала на родительском благословении, а чуть засомневавшись, вдруг меня бросят — почти силком заставила его жениться. Он, конечно согласился — из благодарности, скотина, ему просто негде жить… вот он и вился ужом — туда-сюда. Ненавижу! Ненавижу!
Словно в чаду, я сбрасывала на кресло его вещи, те, которые когда-то с такой любовью ему приобретались… Ненавижу!
Вытянув из-под кровати, за ручку мамин старый чемодан, я принялась старательно протирать его от пыли. Закончив, внимательно посмотрела на него: нет, не хочу отдавать этому лже-Алеше свою реликвию — «мамин чемодан». Но другого в доме не было. Уложив, вернее, поскидав вещи в его утробу, я поставила чемодан возле двери, «на выход». Сверху положила листок бумаги, на котором размашисто написала: «НИЧЕГО Я НЕ ХОЧУ! Ключ оставь у соседей»
Бросив дневник в сумочку, я бежала в свое «древнее пристанище» — больницу, где когда-то лежала мама. Там я надеялась успокоиться, прийти в себя и просто — отоспаться.
Светало уже. И намерения изменились. Мне до боли захотелось попасть на кладбище, на могилу матери… Я перелезла через невысокий забор, не доходя до центрального входа: он
наверняка был еще закрыт. Легко отыскала мамину могилу, памятник. «Господи, помилуй! Оказывается, в водовороте, я пропустила день ее рождения, день «поминовения»… Раньше — всегда приносила цветы, заказывала службу в церкви… Прости меня, мамочка… ты-то поймешь, я не забыла о тебе, перестав любить…» Сев на колени, я рассказала ей все, плакала, сознавая, что натворила уйму глупостей… но не скрывала ничего, была искренна так же, как всегда здесь, как писала в своем дневнике… Выйдя с территории, постояла какое-то время, глядя в пустоту…
Надо жить! Я понеслась в институт. На лекциях спала, ребята хихикали: «тысяча первая брачная ночь» — мне было плевать.
На дежурство отправилась, не заходя домой. Завершив обход, сделав необходимые процедуры, я заглянула в ординаторскую, вошла и уяснила внезапно — как хорошо… как хорошо мне сейчас, здесь. Захотелось стереть из памяти все негативное, забыть, как страшный сон. Я легла спать прежней Наташкой, прозванной на курсе — «Львиное и ледяное сердце», с улыбкой на губах.
А поутру… в меня точно бес вселился.
Я почувствовала в душе такую пустоту. Бранила себя последними словами, готова была порвать себя на части, только бы Леша был со мной. Ни на минуту не остановилась, вспомнить то, о чем рассуждала и к какому выводу пришла… Что ж у меня за память неуправляемая: хочешь забыть — дудки, вбивается навсегда, нужно вспомнить — прячется, как небывало. Может — «девичья»?.. Да только…
Я уже мчалась рысью домой… летела, не чуя ног… неслась, будто ошпаренная, угорелая. По пути, машинально рисовала в голове всякие дурацкие картинки — то… квартира сгорела; то — Леша сидит на диване по-турецки и, улыбаясь, курит; то — он швыряет мне в лицо свои манатки; то — он… умер; то — он ушел…
Вбежав по ступенькам, как сумасшедшая, и распахнув входную дверь, обнаружила… он и не приходил.
Глафира Владимировна умудрилась тихо и деликатно выковырять Жорика из моих подушек так, что я не заметила. А проснувшись, услышала мерный разговор на кухне между ней и Алексеем Ивановичем. Глафира казалась чем-то встревоженной:
«- Алексей Иванович! Вы абсолютно уверены?
— Фира… что за слог, я — убежден. Документы он поменял недели две — три назад.
— Но… ежели он в городе, почему не придет сюда? Непостижимо!
— Фира! Сколько раз вас предупреждать — «не оценивайте!» в быту ничьих поступков, никогда не оценивайте, разве — в лаборатории. Во-первых, он может не знать нового адреса, но это отговорка, для совести. Во-вторых, я думаю, он — впечатлительный малый… и был шокирован письмом. Дальнейшие поступки — не цинизм, не месть, а… страх и, безусловно, следующая за ним — разруха. Он сгоряча обрубил все концы, а опомнился — было уже поздно.
— Кошмар, где же он мыкается?
— «Мыкается», слово-то какое… Что ж он бычок новорожденный? Устроился где-нибудь на работу… А матери показаться опасается, и не потому, что — трус, а… потому как боится выказать свою ненависть.
— Ненависть? А как же — любовь?
— В этом и штука — любил ее безумно, а она, оказывается — такая-сякая, всю его жизнь хранила от него тайну. Детское.
— А вы говорите, не бычок новорожденный…
— Глаша, это разные вещи — логика, волевые поступки и чувства! Чувства детские. Только дураки считают, мол, армия кует из пацанов мужчин. Заблуждение на государственном уровне. Война — да, совсем другое «учреждение»… Но армия — детский сад. Отслужив свое — любой «дембель» бежит домой, точно первоклассник. А байки про «армейские университеты», травят именно те, кто до сих пор не возмужал…
— Алексей Иванович! Ну и что ж теперь?..
— Я думаю, он ждет приезда отца, дабы не являться в одиночку…»
Вот на этой фразе я поймала себя на том, что давно подслушиваю чужой разговор, притворяясь спящей.
Я поднялась, заправила постель, умылась… не спеша. Вышла на кухню и, собравшись с духом, обратилась к обоим:
— Прошу прощения, я отчасти слышала ваш разговор, — Алек
сей Иванович и Фира переглянулись. — Он… о Тарасе и Славике?
Алексей Иванович встал, приглашая меня сесть за стол и, наливая кофе, очень спокойным тоном ответил на мой вопрос:
— Мария Львовна! Мы, действительно беседовали о них. Но, заметьте — это, частично мои предположения…
У меня затрепетало сердце, дрожали руки:
— Неужели, все так и будет?
— Все будет только так, КАК НАДО! Потому не советую заранее облагать себя иллюзиями — разочаруетесь. А также нет смысла малевать будущее черным — напраслина не стоит чувств! Вспомните-ка, дорогая Мария Львовна, как я уговаривал вас не возвращать конверт на почту?
— Боже мой, у меня просто нет слов…
Глафира подала мне горячую яичницу:
— Мария Львовна, вы расскажете, как вел себя Георгий?
— Георгий? Замечательно.
— Вы его чем-то сразили наповал. Я, говорит, никогда не знал, что Мария — такая… моя-моя бабушка.
— Ха-ха-ха… — рассмеялась я, и дрожь в руках мгновенно ушла. — Ну, наконец-то, обзавелась внуком.
— Он издергал всех: и меня и Натэллу, ему срочно понадобилось поступать в школу танцев. А Натэлла ему: перестань, для начала, лопать от пуза хачапури, и сбрось килограммов десять. Ты, говорит, видел фотографию сына Марии Львовны, там, где он совершает прыжок, в «шпагате»?
— Ой, — отложила я чашку с кофе в сторону. — А она где ее видела?
— Да, вроде, у вас в спальне…
— Действительно — там ему всего одиннадцать лет. Надо же, я и забыла, привыкла.
Зазвонил телефон. Взяв трубку, на другом конце услышала Жорика, он по обыкновению, что-то восторженно лепетал, звал в гости.
— Да, Георгий, конечно приду. Сегодня?..
Глафира, убирая посуду со стола, обратилась ко мне:
— Мария Львовна! Сегодня мои детки уезжают… Приходите к нам на обед, часам к четырем. Пообедаем и проводим. Жорка будет счастлив.
— Конечно, что за вопрос.
…Алексей Иванович и Фира засобирались, и, как только за ними затворилась дверь, я принялась метаться по квартире. Сначала забежала в спальню, нашла фотопортрет Тараски, сделанный в хореографическом училище. Аккуратно сняла его в подарок Георгию. Долго рылась в своих не разобранных огромных чемоданах с одеждой, обнаружила длинные черные лайковые перчатки и муфту из чернобурки — остатки былых показов. Довольная собой, села на софу и подскочила, как мяч, вспомнив, что где-то был ридикюль, в стиле «ретро» из плетеной кожи — лак, с замком «поцелуйчик».
Я так старалась. Мне очень хотелось сделать этим, дорогим мне людям, что-то приятное. Я шумела — падали коробки, роняла вазы, торопясь спотыкалась на каждом углу, падала… Но не было больно — только смешно… и даже не заметила звука открывающейся двери.
На пороге стоял Славик и радостно наблюдал комедию-пантомиму.
— Манечка, любимая моя…
Услышав его голос, я обернулась, держа в руках охапку атласных блузок, и не выпуская их из рук, боясь спугнуть реальность, кажущуюся наваждением… пошла навстречу и прошептала:
— Славик… Сла-вик?
— Родная моя, я должен тебе сказать…
— Нет, Славик, это я должна тебя обрадовать…
— Тарас — жив! — сказали мы в унисон и залились слезами.
— Прости, прости, прости меня, Славик… — рыдала я у него на плече. Он нежно прижал меня к себе со словами:
— Я давно простил тебя… я всегда прощал тебя заранее… А
здесь — болезнь, разве за нее наказывают или злятся? Хорошо, что я вовремя понял, как ты устала от меня, нудного, корявого…
— Не надо, умоляю тебя, не говори так. Виновата я. Это ты меня прости.
— Перестань. Давай забудем все, как дрянной триллер, я имею в
виду — недоразумения наших отношений. Ты ходила на могилу к Осе?..
Я, оторопев, не имея почвы под ногами, села на стиральную машинку:
— Нет… Мы завтра… вместе сходим.
— Давай — сегодня. Представляешь, все время разлуки с тобой, неизвестности с Тарасом, мне не давал сойти с ума и даже… в общем — не давал натворить бед Ося. Он словно поселился в моей голове. Я и вставал и ложился спать, думая о нем, с ним советуясь, вспоминал нашу юность… Ося… конечно, он был по духу намного сильнее меня, да и не только меня…
— Знаешь, я хочу прийти к нему… спокойно, не суетясь.
— Но, что мешает нам это сделать?
— Славик, сегодня не получится и …Ося безусловно — поймет. Сегодня я хочу познакомить тебя с такими дорогими мне людьми. Людьми, выудившими меня из кошмара, внушившими мне уверенность… и помогавшими дожидаться тебя в самую- самую тяжелую минуту.
— Кто это?
— Не спеши. Я познакомлю вас. Но сегодня… их дети уезжают. Я обещала проводить. Пойдем к ним! Как они будут рады за нас!
— Рады? Ведь мы не знакомы, они не знают меня…
— Знают! Пойдем! Я все-все тебе объясню…
На вокзале — сутолока, толчея, шум, временами — походящий, на гул, иногда — усиливающийся до звуков раскатистого грома. Пассажиры и провожающие сталкивались с вновь прибывшим людом сумками, баулами, чемоданами. Внутри этой каши — цыгане, бомжи, алкаши – в общем, все, как обычно. Кроме одного, я была счастлива и в предвкушении… Рядом — Славик, Алексей
Иванович, Фира. В окошке своего купе бесновался Георгий, прыгая, смеясь, он пытался что-то договорить, но, к сожалению — его не было слышно. А Натэлла прощалась с нами, стоя в проходе. Липкин был, безусловно, прав, сравнивая ее с «Незнакомкой» Крамского. Она была абсолютно инородной краской в этой вакханальной палитре вокзала. В те минуты, когда, то ли пар, то ли туман, скрывали очертания современного вагона, Натэлла казалась явлением не двадцатого, а девятнадцатого или, даже — восемнадцатого века… Нежная, трогательная, она стояла на ступеньках в подаренных мною муфте, перчатках. Она наклонилась ко мне:
— Мария Львовна! Я отобрала у Гошки фото… Он его чуть нэ сжевал, нэ понымает, что бумага нэ…
— Натэлла, но ведь это ему — подарок…
— Потом… отдам, — она выпрямилась. И вдруг, ее взгляд пересекся, встретился с чем-то, и она громко, звеняще, насквозь пронизывая любые шумы на перроне, прокричала:
— Та-ра-сик!!!
Поезд тронулся, но в тот же миг, парень, в финской старомодной куртке стремительно кинулся ей навстречу, не видя, расталкивая всех стоявших на его пути. Никого не замечая, он прыгнул на ступеньку вагона, и, просочившись мимо проводницы, остановился перед Натэллой. Он стоял к нам спиной, тем не менее, я узнала бы эту спину из тысячи:
— Не может быть, не может этого… быть, — шептала я. — Тарас…
Проводница, разозленная не на шутку, и столь же — напуганная, строго возвещала:
— Девушка, девушка! Вывалитесь, зайдите в вагон… освободите тамбур. А вы — кто? — обращаясь к парню.
— Извините… я… опоздал.
— Господи! Да проходи ты… не мешай работать, — она выдвинулась вперед с флажком в руках.
Поезд набирал обороты. Я шла, механически, на прощание, помахивая рукой Жорику, на устах стыло:
— Тарас…ик…
Поезд шел уже в полный ход. Откуда ни возьмись, из толпы появилась девушка, чуть ли не попав под колеса:
— Леша! Леша! Лешенька, любимый… прости меня…
Остановите его, — она напряженно выбросила руку с оттопыренным указательным пальцем в направлении идущего состава. — Его, парня в куртке с мехом… — девушка, видимо поскользнувшись, упала как подкошенная.
К ней немедленно подскочила Глафира, помогая встать:
— Девушка, дорогая! Вы обознались. Его зовут Тарас, это не ваш Леша…
Алексей Иванович и Славик, подхватили ее, довели до скамейки в павильоне вокзала. Я… онемела, вспоминая картину прощания. Глафира же — сметала с курточки девушки грязный песочный снег:
— Ну, вот и хорошо. Вы поняли? Просто — обознались. То был не ваш Леша, не ваш.
— Да, — улыбаясь и плача, ответила девушка. — Это — не мой Леша. Мой Леша… со мной… — внезапно побледнела и, обмякнув, потеряла сознание.
Алексей Иванович крикнул:
— Где медпункт?
Мимо проходящий мужчина, в котелке, усмехнулся в усы:
— Сейчас медпункт не поможет… разве месяцев через восемь-девять…
Мария Львовна радостно подходила к собственному дому в компании мужа, своих друзей. Ее переполняло счастье приобретения: сын, муж, Натэлла. Все, что когда-то мнилось навеки утраченным, теперь оказалось в ее руках.
В проходном дворе, под аркой, юркнул сквозной ветер, неся с собой автобусные билеты, обрывки бумаги, листки календаря… но разве по силам ему было остановить — обездвижить старую знакомую?
Она, не глядя под ноги, заливисто смеялась. По-детски, подбирая колени, висла на локтях Алексея Ивановича и Славика.
Только раз, пока открывали дверь парадного, Мария Львовна бросила мимолетный взгляд на пятачок заасфальтированной дорожки…
Мысли, помимо воли, прыгнули в найденный и прочитан-
ный ею дневник — «бедная девочка. как же тебя отыскать, чтобы помочь, хоть словом: и тебя настигнет счастье, надо, только не противиться ему… открывать дверь и ждать. Все прояснится, непременно. Стоит только перейти на эскалатор, ведущий вверх, так легче… оставить негатив, как антураж, в прошлом. а то, что уготовано судьбой, принимать, как неотвратимую, но далеко не пустую, данность… Главное, чтобы рядом был тот, кто… но я не Алексей Иванович, послушает ли она меня? Ведь — мы абсолютно чужие, нас ничто не связывает. И простит ли она мне то, что я и так без спроса вторглась в ее личную жизнь?.. Но ведь она сама выбросила, точнее, вырвала листы из дневника. Значит — волевая, тем паче — медик… К чему ей объяснять, что есть сильная женщина — жизнь — время настоящее…»
VICE VERSA – в обратном порядке (лат.)
25 октября 2005. Алматы.
Открылась дверь квартиры и на лестничную площадку вышла молодая женщина. Она казалась усталой и несколько отрешённой. Вслед за ней вышел врач, пожилой мужчина, в белом халате не первой свежести. Он глубоко вздохнул и по- отечески положил руку на плечо женщины. От этого жеста она будто очнулась:
— Да, Иван Фёдорович, я слушаю вас… Я в таком смятении, отчаянии даже… может, просто устала… Я устала!.. Как я устала!
Доктор прокашлялся:
— Вика, это немудрено. Детка, послушай меня внимательно. За последние две недели на вашу семью свалилось столько… Да, сейчас не до спокойствия, казалось бы. Но, именно оно — спокойствие и может стать панацеей, особенно в отношении Дениса! — при этих словах Вика упала на грудь врачу и разрыдалась:
— А вдруг он так и не сможет петь? Для него это хуже смерти!
Иван Фёдорович позволил себе улыбнуться.
— Ну… Вика, парез Дениса – случай особый. И мне кажется… нет, не кажется, я абсолютно убеждён – это не органическое
изменение. Я думаю, всё это из-за письма. Написала какая- то сволочь!.. Другой бы и внимания не обратил, а Денис… Эмоции… психика в общем.
При слове «психика» Вика изменилась в лице, нахмурилась, и вся будто съёжилась.
— У него не шизофрения, Иван Фёдорович?!
Доктор помедлил, а потом, поспешно:
— Какая шизофрения, милочка? Кто вам говорил о шизофрении?! Это у него такая реакция на стресс… Пожалуй, сегодня я вам больше ничего не буду говорить. Время и ещё раз – время! Время лучший лекарь. — он заботливо пожал её ладонь и повернувшись к лифту усмехнулся себе в усы. — Время лучший лекарь и лучший счётчик, что ни день, то короче к могиле наш путь… — и скорее подумал, чем произнёс вслух. — Господи, ещё колено ноет…
— Иван Фёдорович, — не унималась Вика. — Может нужно ещё что-то добавить к лечению?
— Я уже всё сказал, — отрезал врач, а когда открылись двери лифта, добавил. — Если вы мне верите, конечно… Не забывайте, Вика, о том, что у вашего мужа парализованы не глаза и он ви-и-дит ваше настроение. Будете метаться, нагнетая и без того накалённую атмосферу, только усугубите его состояние. Наберитесь терпения. Звоните, если что… а так – до завтра.
2002 год. Алматы.
Расположившись на диване и пододвинув к себе журнальный столик с черновиками партитуры, Альберт Гаглоев творил музыку. А если точнее, то сочинял мелодию к мюзиклу. Работал он в Новом Музыкальном Театре дирижёром, а теперь ещё и композитором, написав музыкальное сопровождение к драматическому спектаклю театра.
Отхлёбывая из чашки кофе, Альберт Синаевич, остро отточенным карандашом, как профессиональный рисовальщик, ловко и изящно, выводил ноты, успевая при этом смотреть на экран телевизора. Звук был выключен, но только до тех пор, пока на экране не появилась заставка передачи, которую он с нетерпением ждал.
Альберт Синаевич включил звук, поставил чашку на столик и откинулся на спинку дивана. Отыграла мелодическая заставка. От неё лицо Гаглоева поморщилось как от жужжания назойливой мухи: маэстро не выносил примитивных музыкальных творений. Но морщины разгладились и глаза потеплели, когда он увидел предмет своих мечтаний.
— …Сегодня у нас в передаче «Птица счастья» Гульнара Бекназарова, молодая, но уже завоевавшая известность, как крепкий современный драматург, работая во Франции, востребованный сценарист на телевидении Москвы…- бубнил невыразительный голос ведущей. — …Победитель европейского конкурса на лучшую молодёжную пьесу, мы с радостью приветствуем ваше возвращение на родину!
— Завелась шарманка! — процедил Гаглоев. — Когда нужно было помочь с постановкой, так никого не нашлось, а теперь все дифирамбы запели! «Наш» драматург, «наш» талант!..
В кадре оказалась молодая красивая женщина, с этакими чёртиками в глазах. Она была спокойна, уверенна. Весь её вид излучал: «да, я знаю себе цену!». Любой вопрос она встречала с обаятельнейшей улыбкой, была вежлива, точна и скромна.
— Спасибо. Я никогда не забывала о своих корнях и потому «возвращение на родину» — звучит слишком пафосно.
— Скажите, Гульнара Рамзаевна, вас удовлетворяли условия работы в России?
— Вполне, до поры. Я человек свободный и люблю простор, воздух. Москва привлекала как новое пространство знаний, знакомств. К сожалению, мне не удалось поработать в кино, по крайней мере, с тем, с кем хотелось. Мои целинные земли – это поля телевидения, но в последнее время на ТВ я, если можно так выразиться, стала задыхаться.
— Вот как? Отчего же?
— От обилия штампов… Зачастую, они заказываются продюсерами, что называется «на потребу». Я не говорю уже о геометрическом темпе размножающейся рекламы. — Гульнара лукаво улыбнулась. — Тем паче, что и сама принимала участие в её создании, это засасывает.
— Сериалы?
— О, только не затрагивайте эту тему! Я не хочу никого обижать, ни зачинателей, ни продолжателей этой фабрики… Может, я просто повзрослела, но мне претит, когда всё додумывается на ходу, когда автор не в курсе какой играть финал, но уже поставлен заказчиком в узкий коридор условностей: ни белых, ни чёрных, ни войн, ни политики; психиатры – чуть ли не главные герои в любой «Санта-Барбаре», а произносят глупые слова… или действуют заодно с кем бы то ни было, но против клятвы Гиппократа. И везде одно и то же: не сказать примитивность… наивность.
— Да что вы?!
— Я вас предупреждала.
— У нас тоже снимают сериалы…
— Да, я знаю. Но меня пригласили драматургом в Новый Музыкальный Театр, это почётно и ответственно… И я намерена попробовать себя здесь.
— Гульнара Рамзаевна, я слышала, там будут играть и драматические спектакли?
— Насколько я осведомлена – да. И это очень здорово, что у нас появится не только варьете, а ещё одна арена – пространство, которое станет трамплином для покорения литературы. На мой взгляд, это весьма актуально. Мы с вами призваны прививать людям вкус, эстетическое чутьё, стиль, то есть, всё то, чем когда-то были богаты.
— Браво! И напоследок – ваша формула счастья!
— Счастье – это убеждение, что жизнь прекрасна, лишь благодаря твоему участию в ней.
Гаглоев не мог оторвать взгляд от экрана:
— Какая женщина! — восхищённо прошептал он.
Грёзы композитора прервала появившаяся на пороге с тарелкой супа жена. Она мельком взглянула на экран.
— Это что за фифа? Ну, надо же какая мерзкая баба!..
— Мирочка, да что с тобой? Она же красавица! Ещё и умница!
— И чтец и жнец и на дуде игрец! То-то ты вожжи распустил! Кобель! И не стыдно? Лопай, давай, Моцарт! — мгновенно схватив пульт, Мира выключила телевизор.
25 октября 2005. Алматы.
— Да что там, Чингиз, всё по-прежнему, одно слово – рутина. И следуя твоему любимому выражению «люди не меняются»: воруют, дерутся, насилуют…
— Так уж и «нычого особлывого»?
— Нычого! Ты что ж думаешь, если своего шарпея Шараповым обозвал, так тебе «Чёрную кошку» подавай? Нэмае «Чёрной кошки». Всё какая-то мелочь…
Рассказ Даулета был прерван: дверь в комнату отворилась, будто невзначай, сквозняком, но захлопнулась нервно и плотно.
Чингиз Аркадьевич Ибраев улыбнулся и махнул рукой:
— Продолжай, Даулет, — и немного снизив громкость, кивнул в сторону двери. — Мама… Ты же знаешь мою маму.
— Так вот, на нашем отделе висит неопознанный труп недельной давности, нашли на иссыкской трассе – вскрывают – смерть от кровоизлияния в мозг, то есть от естественных причин, все данные за гипертонию…
— Ну?
— Ну… а тело найдено в арыке, в кустах, в неестественной позе, завёрнутое в тряпку. Документов при нём не обнаружено.
Чингиз вопросительно поднял брови.
— Интересно.
— Вдвойне. Мужик с виду ухоженный, одет прилично, а за неделю его никто не хватился.
Тут дверь в комнату распахнулась. Вошла Дина Оспановна неся в руках чайник и тарелку с баурсаками, и излишне громко возмущаясь:
— Да, теперь преступление совершить труднее – всё на виду. Но не устаю удивляться бесчеловечности и чёрствости с которой готовятся репортажи. Я ведь, между прочим, тоже журналист! — гордо подбоченясь. — Конечно и нам хотелось чего- то «жареного» и быстрее. Ну,посмотрите, девушка выбросилась с шестнадцатого этажа, а ажиотаж, будто праздник! Салют! К чему эти жестокие подробности на экране. У неё есть отец, мать, любимый – каково им?!
— Вы правы, Дина Оспановна, — согласился Даулет. — Только у нас стрингерство процветает… Сенсация.
— Какая уж сенсация – самоубийство? — отозвался Чингиз.
— Да я-то понимаю, — стал оправдываться Даулет. — Тем более, что Ситникова была на учёте у психоневролога, мои же ребята узнавали…
— Как ты сказал? — напряглась Дина Оспановна.
— На учёте у психиатра…
— Да нет – фамилия?
— Ситникова.
— М-м-м… — к удивлению мужчин, озадаченная Дина Оспановна ретировалась из комнаты.
— Так, на чём мы остановились? — оживился Чингиз. — Кстати о «Репортёре»: там сказали о смерти режиссёра Музыкального Театра.
— Инфаркт хватил Кондру в гостинице, — Даулет с аппетитом жевал баурсак. — Кондру хватил кондрашка! Что он делал в этой гостинице? В это же время, между прочим, там наблюдали его новоиспечённую жену, Аиду, девятнадцати годков.
— А ему?
— Шестьдесят два! Да. Так вот, она исчезла.
— Кто?
— Жёнка… но и это не главное! В номере, где нашли Кондру, обнаружили «пальчики» твоего бывшего подопечного ЗК – Турка. Помнишь такого?
Чингиз не успел ответить. Дина Оспановна уже стояла на пороге и обвинительным тоном выносила приговор:
— Ну, всё! У меня терпение лопнуло! Опять страсти-мордасти!.. Опять обсуждения, — она укоризненно покачала головой. — Чингиз, ты уже забыл, что произошло три года назад? Как хорошо жить без селезёнки! — с иронией. — С починенным позвоночником! И ты, Даулет, в курсе. В гроб меня хотите загнать?..
Даулет раскраснелся, съёжился и промямлил что-то невнятное.
Женщина казалось, ничего не слышала:
— Никому нет дела! Нет ни режима, ни покоя.
Чингиз встал, ласково обнял мать за плечи и стал говорить как с маленьким ребёнком:
— Ты зря кипятишься, мам. Мы готовимся к лекции. Вот смотри, — он показал на монитор компьютера.
Мать высвободилась из объятий, с подозрением поглядела на сына, ища «компромат» в его глазах, и, доставая очки из кармана, изрекла:
— Знаю, как вы готовитесь, знаю какие лекции и о чём! Что это тут? — внимательно читая с экрана. — Выбор методов психоаналитической защиты от агрессии из арсенала паранаучных теорий, как то: астрология, фэн-шуй, каббалистика, нумерология, хиромантия и т.д… Боже мой! Это серьёзно или очередные проделки, Чингиз? Ты же никогда в это не верил!
Чингиз нервно почесал затылок:
— Мама, ты просто неправильно истолковывала мои соображения. С чем-то я не соглашался… в корне, что-то требовало доказательств.
— Доказательств?! — Дина Оспановна схватилась за голову. — Ты называл всё это плутовством и мошенничеством! Более того, ты меня убеждал, что всё это бредни! А когда под Новый Год у меня чесалась правая ладонь и я говорила, что это к деньгам, разве мы не получили денежную премию? — Даулет по-доброму заулыбался. — А когда мне кошка дорогу перебежала? — Дина Оспановна прижала пальцами виски и заверещала. — Перед этой страшной трагедией, что случилась с тобой на службе! Я ещё не выжила из ума!..
— Ну, всё, мама! — в голосе Чингиза появились металлические нотки. — В последнее время ты меня разочаровываешь. Кому терапевт настоятельно рекомендовал: никаких волнений?! Ты же всегда была моей «Железной Леди»!
При этих словах, мать обмякла в руках сына и всхлипнула.
— «Железная Леди»… — отрешённо пробормотала она.
— Да, тебе нужна «Железная Леди», я уже не отвечаю этим требованиям, — не забыв капнуть яда. — Как там у тебя: «…из арсенала паранаучных теорий»? Всё! И не смотри на меня так.
Чингиз улыбнулся.
— Да не смотрю я никак. Я сделаю всё, как ты мне прикажешь.
Дина Оспановна незамедлительно приняла позу Екатерины Второй и продиктовала царский указ:
— Так вот, извольте, сударь, зайти в супермаркет «Orient way» и прикупить для себя пренепременно…«талисман любви», — сказав это, она сразу как-то сдулась, превратившись в маленькую старушонку и продолжала совсем другим тоном, просительно-жалобным, пристально глядя в глаза сына. — Талисман, отыскивающий вторую половину и дарующий супружеское счастье… Может, я ещё успею подержать в руках своих внучат… Обещаешь?
Чингиз, чуть отвернувшись, картинно — для Даулета, закатил глаза к небу:
— Обещаю, мама. Прямо сейчас. Пойду провожать Даулета и зайду в этот… как ты сказала? «Orient way»?
— «Orient way», «Orient way»! Но вот, только… Даулета ты провожать не пойдёшь! Меня вам не провести. Ишь хитрецы: будете разрабатывать свои планы за углом? — Дина Оспановна оживилась, и лицо её немного просветлело. — В точку? У меня, слава Богу, глаз намётанный!..
25 октября 2005. Алматы.
— Алло! — зловещим шёпотом проговорила Нелли Владимировна. Её лицо исказила гримаса негодования. — Ты что – идиот?! Я же сказала: припугнуть! Зачем ты его убил?!..
На другом конце провода, спокойно и даже несколько вальяжно, как будто со сна, прозвучал голос:
— Кого?
— Кондру! Я просила припугнуть, понимаешь, припугнуть! Зачем нужно было убивать? — от напряжения Нелли закашлялась.
— Тётя, тё-ётя! Не надо на меня кричать.
— Я не кричу, я спрашиваю, — голос Нелли дрожал. — Зачем ты его убил?!
— Я? Я его в глаза не видел.
25 октября 2005. Алматы.
Аида, в махровом полотенце, дефилировала из бассейна по холлу турбазы. Она слышала тут и там как в восхищении причмокивают мужчины, выражая тем самым восторг, даже вожделение. Аиде захотелось продлить удовольствие, и она присела на стульчик у стойки бара. Подбежавшему бармену заказала лёгкий коктейль с «Мартини» и вишенкой. К ней тут же подскочил ретивый мачо и предложил сигарету. Аида не отказалась, отпила пару глотков коктейля, изысканно выпустила колечко дыма. Она огляделась по сторонам и остановила взор на работающем без устали телевизоре. На экране шла криминальная хроника. Голос за кадром взахлёб, временами проглатывая слова, чересчур энергично, даже радостно, вопил: «Итак, на сегодня известно только одно: Новый Музыкальный Театр обезглавлен! Кондру нет! А вот что это убийство или нелепая случайность, предстоит решить следствию, которое, как вы понимаете, уже ведётся. А теперь следующая страничка – пожары и поджоги!..» У Аиды глаза полезли на лоб от увиденного и услышанного. Она одновременно выронила бокал с коктейлем и сигарету. От звука разбивающегося стекла вздрогнули все присутствующие. Аида же, отбросив махровое полотенце, стремглав понеслась вверх по лестнице. Заскочив в номер, она прижалась к внутренней стороне захлопнутой двери.
— Артём! — хрипло пропищала Аида. Она испуганно бегала глазами по комнате. В кресле, перед телевизором, сидел тот,
к кому она обращалась. Это был мужчина, лет сорока, может, чуть больше, с телом, похожим на творения Родена и головой «Давида» Микеланджело. Он не спеша, повернулся:
— В чём дело, рыбка? Замёрзла?
— Ты сейчас смотрел «Криминальные новости»?
— Не интересуюсь. Да иди ж ты ко мне – я тебя согрею! — он распахнул руки, излучая тепло, как от каминного огня, глаз не оторвать!
Аида на негнущихся ногах, подошла к Артёму. Тот легко, как стрекозу, умостил её на себе.
— У меня муж умер…
— Это что – твои мечты?
— Дурак! — Аида со всего маху стукнула кулаком ему по плечу и разрыдалась.
— Ну, хватит! — Артём поднялся с кресла, чуть было не выронив Аиду, но поймал и бросил сиденье.
— Тебе что – всё равно? — с мольбой в голосе верещала девушка, разом потерявшая свой былой лоск и гламурность, и запричитала прямо-таки по-бабьи. — Что же мне делать? Что мне делать? Бесчувственный осёл! Тебе всё равно…
— Нет, мне не всё равно, — сказал Артём, раскуривая сигарету.
— Ты сейчас со мной, а думаешь о другом…
— Да ты что не понимаешь? Это муж мой! Муж!
— Ах, муж… тогда извините… — Артём подошёл к стеллажу, намереваясь вытащить дорожную сумку. Видя это, Аида испугалась ещё больше.
— Не бросай меня, Артём, что мне делать?! — Артём невозмутимо паковал свой скарб, не обращая внимания на вопли девушки. — Ну, прости меня, прости, Артём…
— Ну, уж нет! Теперь я вижу, кто тебе дороже.
— Но ведь он умер, а меня с ним не было!
— Твои проблемы…
25 октября 2005. Алматы.
Чингиз вышел из тёмного подъезда навстречу осеннему солнцу, которое ещё не потеряло своей силы и слепило, как
летом. Это было замечательное время года с прозрачным, точно стеклянным, свежим воздухом октября. Глубоко вдохнув влаги после дождя, Чингиз пружинистой походкой, почти трусцой, направился в сторону супермаркета «Orient way». Ему доставляло крайнее удовольствие поднимать в воздух белыми кроссовками упавшие, ещё не пожухлые, но уже багряные и палевые листья. В голове тут же мелькнуло: «Неужели каждая осень была… как это в песне поётся? Разноцветные кибитки… Цыганщина! Ничего этого я не замечал!.. Вот, мама! Сейчас до упора будет потчевать Даулета! Страж режима. Дались ей эти амулеты… Что же всё-таки там на иссыкской трассе произошло?..» За размышлением, Чингиз не заметил, как оказался возле магазина. Стеклянные двери были не автоматическими, но практически не закрывались: народ сновал туда-сюда безостановочно.
— Ну, надо же! Что это за «Ориент Вэй» такой? Что там – мёдом намазано?
У стоящего без дела охранника он вежливо поинтересовался:
— Не подскажете, как в вашем магазине отыскать лавку, где торгуют предметами фэн-шуй, каббалистики, талисманами, гороскопами?..
Охранник, кажется, ничего не понял и буркнул в ответ:
— Не знаю…
Чингиз заглянул во чрево магазина, где лотков была прорва. Видя, что толку от охранника мало, он пустился в одиночное «кругосветное путешествие». Он неторопливо брёл вдоль торговых рядов, переполненных всякой всячиной. В большинстве своём торговцы скучали, разгадывая кроссворды, так как потенциальные покупатели, взглянув на ценники, сразу превращались в туристов. В зале стоял непрерывный гул и музыка на все лады. Нескончаемые рекламные ролики без устали крутились на многочисленных видеомониторах. В некоторых лавчонках хрипло надрывались радиоприёмники и магнитофоны, каждый включал своих любимых исполнителей, так что со стороны всё это походило на гомон птичьего базара в сопровождении большого симфонического оркестра, как раз в тот момент, когда музыканты настраивают инструменты перед концертом.
— Мужчина! — услышал он обращение, явно к себе. — Заходите, пожалуйста, в наш бутик! У нас необыкновенные скидки!
Чингиз слегка растерялся. Продавщицы радостно захихикали.
— А скажите, девочки, сможете ли вы мне помочь?
— Смотря в чём! — озорно защебетали довольные продавщицы. Потом, та, что постарше, добавила. — Вы костюм-тройку ищете или брюки?
— Нет. Я ищу… подарок… талисман.
— А-а…- услышал он в ответ разочарование.
Молоденькая девочка перегнулась через прилавок и ткнула пальцем в сторону самого дальнего тупика галереи.
— Вон там, как раз, где лестница на второй этаж… под ней.