Содержание книги
Может, это кризис среднего возраста?
Я в отчаянии.
Поначалу ушел в отпуск, но… поняв, что не выдержу и вернусь к ней, уехал на шахту… пока временно, сменив одного начальника, который только что стал отцом — он был рад безмерно.
А я? Я только сейчас понял, как тяжело было маме со мной. Хуже тюрьмы — жить с нелюбимым.
Но моя слепота все-таки оправдана любовью к ней, тебе, сынок.
Пожалуйста, объясни это маме. Может время нас рассудит. p.s.
В военкомате я оставил заявление, справки и т.д. Документы обменяют беспрепятственно.
Папа»
Вот так, Наташка.
— Господи, а адрес-то где?
— Адреса отец не написал. Ну, понимаешь, он был убежден, что я знаю…
— Тогда… можно выяснить через работу.
— Да, только…
— Что — только?
— Я не хочу от тебя съезжать… да и объяснение с мамой…
— Все равно, его не избежать, она же страдает!
— Страдает ли, вот в чем вопрос?
— Идиот! Так может сказать только идиот!
— Наташка, я тебе говорил, что люблю тебя?
— ????????
— Я умоляю, не отворачивайся, я люблю тебя.
Лешка достал из-за шкафа гитару, которую я давно порывалась выкинуть в помойку. А он, оказывается, ее реставрировал, настроил и она, в свете настольной лампы блестела свежим лаком, как новая.
Лешка встал на одно колено и запел:
«С тобою мне побыть хотелось,
Часок — другой наедине…
Но ты куда-то торопилась. —
Я занята, — сказала мне…»
Пел он чудесно, но финал романса меня поверг в ужас:
«Но, ради Бога, не подумай,
Чтоб с горя застрелился я,
Увы со мною так уж было
Не раз, красавица моя!»
Я встала, надув губы:
— Ничего себе, признание…
— Дурочка, просто мой любимый романс, именно с ним я в институт поступал. Лешка отложил гитару и принялся меня щекотать, увлекая в постель.
— А где военкомат твой? Ха-ха-ха! — визжала я, любопытствуя.
— Возле вокзала… только, дорогая моя, туда меня сопровождать не нужно!
— А… ха-ха-ха, что нужно?
— Необходимо дать мне положительный ответ.
— На что? Я хочу услышать… ха-ха-ха… вопрос! — я откровенно кокетничала.
— Вы согласны стать моей женой, сударыня? — и Лешка имитировал жест — снимающий шляпу.
— Женой? — у меня заколотилось сердце.
— Сударыня, у вас проблемы с ушами? — Лешка гримасничал.
— Нет, с женихом! Ты действительно меня любишь настолько?
Лешка обмяк, задумался:
— Мне кажется — да.
— И не из чувства благодарности?
— Нет. Если откровенно, мне и сравнивать не с чем… Были мелкие интрижки — баловство.
— А вдруг…
— А вдруг… а вдруг, согласна или нет? — Он повалил меня на подушку…
— Да!!! Но, после благословения родителями.
С тех пор, как от меня ушел Славик, я впервые вышла из дома. Одна, вечером — у меня появился страх открытого пространства. Ценой неимоверных усилий, мне удалось все же взять себя в руки и не забежать в подъезд.
Соседи знали меня плохо, а за последнее время, даже кто и знал — позабыли наверняка, и, потому поглядывали в мою сторону искоса-настороженно.
— Здравствуйте, — улыбаясь, я поприветствовала теток, увлеченно обсуждавших дефекты водоснабжения и отопления в доме.
— Здра-сти… — суховато отозвались они на приветствие.
Просочившись мимо их оживленного собрания, я выбралась на дорожку, шла по обочине тротуара. Я удивлялась абсолютно всему: и кажущейся шероховатости сумеречного неба, неугомонности юрких промозглых ветров, стелющихся под ногами. Было до жути неуютно и даже — страшно, я прибавила шагу — и уже собиралась вернуться, сообразив, что для прогулки выбрала неудачный момент. И тут меня окликнул Алексей Иванович:
— Мария Львовна, вот так сюрприз! Только не пойму — вас ветер закружил или нежелание идти в гости?
— Бр-р, холод!
— Пойдемте, переоденетесь. Глафира вас очень ждет. А уж про Георгия и говорить страшно. Он меня просто выпихнул за вами идти, еле успел обуться.
— А Натэлла? — поинтересовалась я в лифте.
— Она у маэстро. Натэлла учится в музыкальном училище, там, дома, в Грузии. А сюда приехала к Липкину, говорят он большой спец по вокалу…
— Липкин… Липкин — знакомая фамилия.
— Распространенная.
Мы уже открыли дверь, вошли в квартиру. Присев на софу, снять ботиночки — меня охватила истома от тепла и необъяснимая лень — переодеваться, снимать пальто… Алексей Иванович тоже, судя по всему, промерз, по крайней мере, на выход не торопился:
— А давайте чайку хлебнем?
— Давайте, — охотно согласилась с предложением. Расставляя чашки на столе, я начала было. — После вашего ухода, я без конца думала…
Алексей Иванович поднялся и нажал кнопку электрочайника. А я продолжала:
— Я думала над вашими словами…
— И? Я надеюсь, не плакали?
— Нет, — в моем голосе прозвучал вызов. — Нет, представьте, не плакала. Что вы, в самом деле, говорите со мной, как с девчонкой?.. Наоборот, я даже внутренне собралась, и… не то, чтобы успокоилась, но… исчезла, неизменно меня сопровождающая, причем, долгие годы, изнурительная внутренняя суетливость.
— Я рад! — Алексей Иванович опустил пакетики чая в кипяток, поставил чашку передо мной, себе взял бокал и, обхватив его обеими руками, согревал замерзшие пальцы. — Из-за Жорки не надел перчатки… джигит, панымаишь!
— Горячая кровь, ничего не попишешь, — я наполовину отпила чай, долила кипятку — все не могла согреться. — Алексей Иванович… все метаморфозы со мной возникли, исключительно благодаря вам…
- Отчасти… вы — замечательный слушатель и ученик, поболь
ше бы таких мне на курс… — он встал к раковине, ополоснуть бокал.
- Но уже годы не те, а то я бы рискнула, — промолвила я, поднимаясь. Алексей Иванович стоял за моей спиной, вплотную, и я слышала его дыхание на своей шее.
- Мария… Львовна!
- Алексей Иванович, — я резко обернулась, и мы оказались — лицом к лицу.
- Мария Львовна, — он не выдержал взгляда… сел за стол. — Нет необходимости в объяснении — все и так давно понятно, яснее ясного. Именно такую женщину, как вы, я искал всю жизнь, поверьте. Я старался найти, не как теперешняя поросль, перебирая одну за другой… Я отыскивал ее по собственной теории, внутри себя… Наверняка, это явилось причиной того, что я несильно переживал отъезд Женечки. Вот уж кому можно было приклеить ярлык плохого отца, так это — мне: я не сопротивлялся их переезду, а впоследствии — не делал попыток найти. По убеждению — раз меня не хотят, значит — не нужен.
А, вот появились вы — и я зажегся, как несовершеннолетний. И, чтобы ни говорили вы, чтобы ни слышал от Глафиры — я был во власти ваших чар. Вы меня окутали, пропитали собой, до мельчайшей прожилочки, как вот эту ложку — чай, — и он указал на полную чашку, стоящую на столе. — Но у ложки, все-таки, хвостик на свободе, я же утонул в вас целиком.
- Алексей Иванович, дорогой…
- Не надо перебивать меня, пожалуйста… Ведь я не слепой, а зрячий. И, смею надеяться — еще в своем уме. Я осознаю, что для меня вы — существо недосягаемое… Пленительное, восхитительное, желанное… но недосягаемое. Я счастлив тем, что обрел вас, нашел… Для меня подарок — лицезреть вас, грезить вами, хотя бы в мыслях… я бы желал — и во сне, но, к сожалению — Морфей меня не радовал, он охранял меня от безумства.
- Алексей Иванович…
- Я ничего не требую, не смею. Не удивлюсь, что мое при
знание покажется вам смешным…
- Мне нисколько не смешно…
— Но, даже в случае, если бы вы осмеяли мое откровение
— я не рассердился бы ни на йоту. Но! Я ненавидел бы себя в том случае, если струсил и не признался в своих чувствах. Поверьте, я попрошу вас лишь об одном, не скрываться, не гнать меня… дружить. Как по-дурацки звучит. Хотя… в нашем возрасте, может — вовсе и не так глупо…
— Алексей Иванович, вы говорите, словно прощаетесь.
— Я, на самом деле, прощаюсь. Прощаюсь со своими мечтами, иллюзиями. О, я столько нагородил — хватит на целый мегаполис…
— Почему вы… просите дружбы? Отчего – не уверены? Неужели, Алексей Иванович, вы могли предположить, что я смогла вас просто взять и забыть?
— Но я ни при каких обстоятельствах, не согласился бы на роль чичисбея, из жалости или благодарности…
— Как у вас повернулся язык, произнести такое?.. Алексей Иванович, если не вы, я не знаю, была ли сегодня, вообще, понимаете? Вы возродили меня из ничего, из небытия… и, даже — глубже, из забвения. Я же последние годы, особенно, последние два, когда Ося находился в больнице, жила, как робот. Этот извечный страх утраты — когда идешь в клинику, когда возвращаешься из нее домой… Я возненавидела тиканье часов. И все потому, что они отсчитывали последние секунды жизни любимого человека. Я знаю, вы не припишете мне безнравственность. Я не изменяла Славику, но …я любила его иначе. А Тарас восхищался крепостью и долголетием дружбы, сетуя на то, что в его окружении — такому не бывать. А… я не могла сказать ему правды, не могла! О, какое же это мучение было для меня — замечать в его жестах, глазах, голосе того, кто находится на грани, на смертном одре… И не осмелиться на то, чтобы сын попрощался с отцом… Я представляю, как страдал Ося.
…потом, это злосчастное мое предсмертное письмо — и какой резонанс… Тарас наверняка, возненавидел меня, представляя воровкой у того, кого всю жизнь считал отцом, или за то, что не сказала правды. Меня засасывала мутная вода, созданного собственными руками, болота. Психушка, после суицида… А вы, словно мастер-гипнотизер, психотерапевт, не знаю — маг, волшебник, вы вызвали во мне доверие, больше — поверили
мне, не осуждая. Вы по крупинкам собрали меня, некогда очень сильную, гибкую, прочную, как монолит, но рассыпавшуюся, в силу обстоятельств, точно песочный домик. С вами я перестала бояться времени… Вы обратили внимание — у меня опять тикают часы? Вы вселили в меня надежду. А сами предпринимали поиски…
Я готова вам ноги целовать…
— Мария Львовна, прекратите. Это же просто обоюдоострая истерика. Она должна была состояться, и она состоялась. И вы, и я предвидели ее, не так ли?
— Я — да, и ужасно боялась.
— Чего, что я осмелюсь претендовать на большее?
— Ну… нет.
— Ну… да. А мне хотелось бы. Эдакий бравый гусар? А?
Впрочем, «пути Господни неисповедимы…»
Я улыбнулась в ответ:
— Я, Алексей Иванович, подумала, что Славик вернется и даже поверила в то, что Тараска мой жив. Все равно, он в конце концов, меня поймет и, возможно, простит… Это — счастье.
— Счастье — это вы, Мария Львовна… чай остыл… — и совсем другим тоном провозгласил. — Но нас ждут хачапури!..
«Лешка сразил меня наповал, притащив домой огромный торт и букетик гвоздик. Я еле сдерживалась, дабы не разреветься — это были первые цветы, подаренные мне мужчиной…
На другой день он торжественно объявил о том, что в военкомате обменял свою справку и предъявил мне паспорт и военный билет. Но и это не все:
— Я узнал, где работает отец, даже заполучил телефон, но не мог дозвониться – там, то ли пурга, короче — штормовое предупреждение, связи нет…
— Хорошо, что нашел, молодец. А мама?..
— А к маме я хотел бы прийти вместе с ним.
— Что, слабо?
— Нет. Так нужно.
— Что за прихоть, не могу взять в толк?..
— Тебе и не обязательно.
Я обиделась, ушла в другую комнату. Все ждала, когда же он подойдет с извинениями. Но Леша курил на кухне. Улыбаясь, смотрел на падающий снег. Я подкралась на цыпочках к нему, со спины — он вполголоса напевал песенку:
«Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я…» — Леш!
— Да?
— Ты о чем думаешь?
— Так… о разном. Сегодня шел по городу гордый, как индюк, и шагом чеканил стихи Маяковского о паспорте. Представляешь картинку?
— А где ты ходил?
— Недалеко, по вокзалу, в основном, — и вдруг замолчал.
— О чем ты думаешь?
— Так, вертятся стихи: «Мы с тобой на кухне посидим.
Сладко пахнет белый керосин…
Острый нож, да хлеба каравай.
Хочешь — примус туго накачай, А не то — веревок собери
Завязать корзину до зари,
Чтобы нам уехать на вокзал, Где бы нас никто не отыскал?» — Странно…
— Что же странного ты увидела в стихах Мандельштама? Тебе они не нравятся?
— Да нет, нравятся…
— Хочешь, почитаю еще? — и не дожидаясь ответа, начал: «Тысячеструйный поток —
Журчала весенняя ласка — Скользнула-мелькнула коляска
Легкая, как мотылек.
Я улыбнулся весне,
Я оглянулся украдкой —
Женщина гладкой перчаткой
Правила, точно во сне…
В путь убежала она,
В траурный шелк одета.
Тонкая вуалетта
Тоже была черна…»
— Такие грустные стихи… Ты думаешь о маме?
Леша отозвался не сразу:
— А? Что? Нет, конечно.
— Абсолютно — нет… ты иди, ложись. Я еще покурю… и приду.
На другой день, Леша метался просто, как зверь в клетке. Для такого поведения, казалось, не было причины. Я ходила сама не своя:
— Что случилось?
— Ничего.
— Ты дозвонился до отца?
— Нет, я отправил письмо… Почему ты меня допрашиваешь?
— Я не допрашиваю. Ты гулял сегодня?
— Да.
— А где?
— О, ты невыносима, — Лешка перешел на крик. — Гулял. Гулял по вокзалу…
— Что там — медом намазано, на вокзале? Ты объясни, и я не буду спрашивать.
— Наташа, — тоном более спокойным заговорил Алексей. — Я виноват. Прости. Наорал зря, ни за что, ни про что… Я сам не понимаю, что со мной, пойду… пройдусь…
— Куда же, сейчас, на ночь глядя? — я чуть не плакала. Лешка ничего не замечал.
— Не маленький. И, вообще, завтра я выхожу на работу.
Хватит сачковать.
— Работу? Где? Ты не говорил ничего…
— Вот, сказал. Выхожу — грузчиком, вагоны разгружать. Там довольно приличный заработок. Ну, и подкачаться, заодно.
— Леша, но тебе надо голос беречь. Может ты раздумал продолжить учебу?
— Причем здесь голос, ты мне скажи? Я же не связками буду грузить, — раздраженный он вышел вон из квартиры.
А я, словно приклеенная, стояла возле окна. Несмотря на занятия, на вчерашнее дежурство, бывшее отнюдь не спокойным — я не чувствовала усталости, сонливости — все было вытеснено страхом, страхом неизвестности, предчувствием беды.
Леша вернулся через пару часов. Увидев меня бодрствующей, возле окна, вздрогнул от неожиданности:
— Наташа! Почему ты не в постели? Почему не спишь?
Я собрала в горстку волю, лишь бы не разреветься:
— Знаешь, Леша, конечно, я со стороны выгляжу глупо.
У тебя может создаться ощущение, что я слежу, не доверяю…
— А ты доверяешь? — ерничал Алексей.
Я замотала головой и честно ответила:
— Не доверяю, Леш, не доверяю. Ты очень изменился — нет, не так. Ты не менялся. Ты всегда был со мной таким. Это я — дура, на многое закрывала глаза… — я уже ревела, но продолжала говорить. — Ты… же до сих пор не сказал мне своего настоящего имени! Кошмар какой-то…
— Но я ведь объяснил, почему и это — временно.
— Что — временно, наши отношения? В это я начинаю верить. Ты исхитрился, свой паспорт так и не показал… Может ты женат?
— Что? Ну, знаешь, — он рывком вытащил из куртки документы и бросил их на стол. — Тебя только это волнует? На! Читай!
Я не притронулась к ним, было до боли обидно за выходку его и за то, что сам-то он все равно своего имени не произнес. Мне было жаль себя — в кого я превратилась из гордой, свободной и независимой «птицы»? Отвернувшись демонстративно от лже-Леши, я ушла в дальнюю комнату и плотно закрыла за собой дверь, на сей раз никого не ожидая, и не желая никого ви-
деть. «Все кончено, кончено, кончено…», — молоточком стучало по виску. «Так тебе и надо, дура набитая. Благими намерениями дорога в ад выстлана»
Минут через пять я услышала звук открывающейся двери. На пороге стоял он — кто?
— Наташ, прости меня, пожалуйста. Я не мог, я не думал, что это настолько тебя тревожит. Я всего-то, без затей, с детства ненавидел свое настоящее имя и рад был несказанно, что ты окрестила меня Алексеем. Я хотел им остаться навсегда, изменить документы. Ты и в другом права, если у нас впереди бракосочетание, недомолвок быть не должно, с любой стороны.
Я тихонько всхлипывала, отвернувшись к стене, по мне, с головы до ног и обратно, бегали мурашки.
— Ты, вот, заводилась от того, что я хожу-брожу по вокзалу. Я расскажу честно, так ты скорее поймешь, что сердилась напрасно, зря. А тому название, самое невинное — мальчишество, что ли. Видишь ли, еще в первом или во втором классе, я влюбился в фотографию одной известной актрисы. Глупость, конечно, я даже не помню почему… Может, оттого, что она чем- то походила на мою мать — ее фотопортрет всегда наши друзья сравнивали с маминым. Мне хотелось приобщиться к взрослым, и лучшего повода я не нашел. Кстати, мама сходство категорически отвергала и очень злилась, когда мы с отцом донимали ее этим. Так, дальше… Меня отвели в школу танцев, как девчонку, а я — ужасно стеснялся, даже плакал. Но в зале на стене висели портреты всемирно известных танцоров, танцовщиц, балерин, и среди них я увидел портрет той актрисы — она была такая хрупкая, нежная… и все же похожа на маму. Благодаря ей, я не сбежал, как многие, а прошел весь курс, что потом мне очень помогло при поступлении в институт… Да не реви, ты.
И в тот день, когда я получил паспорт, военный билет, я рассказывал… Я, понимаешь, мог ходить, не сгорбившись, не в ночь, перебежками, пряча лицо — я же убегал от любого патруля комендатуры. А здесь… я говорил, что шел, как болван счастливый и читал стихи о паспорте. Помнишь? Потому что — было актуально!
— Что за актриса? И-и-ик… — на меня напала икота.
— Одри Хепберн. Я забрел на вокзал и гордо прохаживался вдоль касс, словно на параде. И вдруг… я вижу ее, понимаешь? Понимаешь?! Мне даже стукнуло в голову, что я рехнулся от радости… Она стояла в очереди в кассу… Но, Боже мой, она будто появилась из другого измерения, неведомого мира — такая… точно дымка, еще и вуаль эта. Я еще подумал — на нее дышать нельзя, а она… в этой толчее…
Вдруг, откуда ни возьмись — патруль вырос прямо перед носом и… я юркнул за колонну, понимаешь, по привычке, словно нашкодивший кот… А, когда очухался, подбежал к кассе, актрисы не было. Ну, понимаешь? Ну, ведь ты не деревянная? Это — мечта. А я упустил ее. Я добрался до кассирши — и так и эдак, мол, здесь была удивительная девушка, иностранка, инопланетянка. Тетка глаза выпучила, смотрит на меня, как на кретина… единственное, что я сумел узнать, что эта касса не по продаже, а по бронированию билетов. Вот и все. Но я хочу ее увидеть…
— И ради нее ты устроился грузчиком?
— Ради собственной невинной прихоти, на которую имею право — я бы так назвал.
Я разревелась пуще прежнего:
— Все кончено, кончено, уходи!
— Наташа, успокойся. Неужели у тебя не осталось с детства неразгаданных тайн? Одри Хепберн уже и в живых нет… Ну, хочешь, мы пойдем и завтра распишемся. Я абсолютно серьезно. Наташ! А как ты собиралась и дальше жить со мной? Стал бы я популярным, как Мэл Гибсон или Андрей Миронов… вокруг меня — целая армия чертовски хорошеньких поклонниц, — с этими словами он принялся меня щекотать. Я вывернулась, слезы мгновенно высохли:
— Убью! Я убью их всех до одной! — кинула ему в лицо, ничуть не смущаясь.
Я вполовину не могла вообразить такого изобилия, разнообразия, в общем-то, простого блюда — хачапури: тесто и сыр… Но как же я заблуждалась…
На столе, источающем изысканно-вкусный аромат, будто на ВДНХ, на конкурсе — лежали горкой: и малюсенькие, круглые, похожие на ватрушечки; и большие плоские квадратные, с отварным яйцом и зеленью — будто пироги; и печеные и приготовленные на пару, слоеные; вареные; тонкие, что — блины; огромные, пушистые в виде торта «Наполеон»… Разбегались глаза, а у Георгия ручьем текли слюнки:
— Ну што виы таак долга? Мнэ баба нэ дайот, штоп не рушит пазыцийу!..
— Композицию, — поправила Натэлла, вышедшая с кувшином на плече и водрузившая его на стол.
— А там мацони, да? — Георгий пытался залезть носом в горлышко.
К гостям, с приветствием, подошла Глафира, но сразу отвлеклась:
— Сядь, Георгий, ты меня замучил сегодня. Если не прекратишь мельтешить… я тебя отхожу скалкой!
— Ни атходыж, ни атходыж, — запрыгал Жорик по дивану. — Патаму шта — у миниа — Дэн Ражденя!
— Ах, — только и оставалось мне. — Почему же вы не предупредили? Ничего не сказали? — и, посмотрев не Георгия, сказала строго. — Теперь останешься без подарка!
— Нэ плачи, ти — мая жина и можиж падарит …зафтра. — он утешительно похлопал, обнимая, меня по плечу. Вокруг все смеялись от души.
— А что бы ты хотел, Жорик? — спросила я.
— Я бы хатэл… ваеный карабил с упривлоной панэлю.
— С дистанционным управлением, — вновь поправила На- тэлла.
— Вах! Што ти лэзиж? Мэния спрашива…ит. Вот, тибя спросат — што тибэ падарит…ть, скажиыж!
— А мне ничего не надо.
— Как жи, нэ нада! Баба!
Глафира принесла на огромном блюде жареных цыплят и поставила в центр стола. Осмотрев всех, торжественно объявила:
— Поливаю цыплят сациви! Садитесь, гости дорогие. На- тэлла, внеси подарок, все ж таки четыре года!!!
Под общие аплодисменты, Натэлла вынесла огромную коробку, в которой находился корабль — ледокол.
— Поздравляем! Это настоящий ледокол, дома на речке проверишь. Вот и управление, — Натэлла передала ему пульт.
Георгий запрыгал мячиком по дивану, сияя, как солнышко:
— Эй-ей-ей! Ай, маладца! Спасыба! — он кинулся всех обнимать, целовать, чуть кувшин не сбил.
— Давайте приступим, — взмолилась Глафира Владимировна. —
Ей Богу, сил моих — больше нет.
Угощение было отменным, вкусным и необычным. Да еще в такой теплой компании… Очень скоро все насытились.
Георгий полез с вопросами к Алексею Ивановичу. Натэлла возилась на кухне.
Я посмотрела на Глашу, и невольно залюбовалась: она сидела такая тихая, мягкая, добрая и даже усталость нисколько не портила ее портрет:
— Вы — счастливая, Глафира Владимировна.
— Счастливая? У меня нет времени об этом задумываться. Но мне — уютно. Несмотря на базар в квартире.
— От Георгия?
— Не только. Они же оба — дети. Гошка, ни в какую, Натэл- лу тетей не называет… Ой, да и она — хороша: нашла на чердаке в моих сундуках, куда я сто лет не заглядывала, мое древнее бостоновое пальто, с чернобуркой… Знаете, Мария, я по молодости была такой куколкой изящной… Так вот, Натэлла надела его, оказалось — впору. Но ведь сейчас так не носят. Нет, дай да дай. Мало того, отыскала мою фетровую шляпку, с бархатными вставками…
— Я помню, у мамы были такие.
— Ну вот, Натэлла пришила к ней шарфик с пайетками, наподобие вуали…
— Замечательно.
— Ну да, для спектакля. Но она вырядилась, как «мамзель» дореволюционная и — на улицу, к Липкину. Приходит с занятий счастливая, говорит: оторопел маэстро. Еще бы! Обалдел старик, принялся умасливать комплиментами — «Ты — «Незнаком-
ка», сошедшая с картины», в женихи набиваться стал! Ужас! А ей — смешно…
— Это и есть счастье, Фирочка, дорогая.
— Н-не знаю… На следующей неделе ребятки мои уезжают. Все восстановится на свои места, войдет в привычное русло.
— Уезжают?
— Ну да, племянница занималась у Липкина, готовилась к прослушиванию…
— Она же учится уже?
— Да, но мечтает попасть в Италию… После нового года конкурс — двум претендентам вручат гранты.
— Ах, как я хочу, чтобы у Натэллы все получилось! — я чуть было не захлопала в ладоши.
— Да, это открывает широкую дорогу. А она — труженик.
— Молодец какая. Будете скучать…
— Буду, но недолго. Резончик все-таки приедет. Познакомлю вас с Соней, Софой.
— Глафира Владимировна, а почему бы вам не поехать к ним? Отдохнете… Может это был нескромный вопрос? — я от неловкости не знала, куда пристроить руки.
— Не еду? Я привыкла, здесь могила мужа. Да и вон, Алексей Иванович… как без меня — пропадет. Он такой… настоящий мужик. И, по-моему, в вас влюблен.
— Мы с ним уже объяснились, Глаша. Алексей Иванович — замечательный, умный, преданный… Но поймите меня. Только, когда Славик предоставил мне, как он сам выразился — свободу, я осознала, насколько я его люблю. Я столько думаю о нем и так искренне хочу, чтобы он образумился и вернулся, что… верю в свою мечту. Более того, Алексей Иванович разузнал, что телеграмма о смерти Тараса, скорее всего, ложная.
— Как ложная? Извините, Мария Львовна, я не в курсе всех подробностей, но, в одном могу вас заверить — Алексей Иванович слов на ветер не бросает, у него феноменальная интуиция…
Наш разговор прервал мокрый и взъерошенный Георгий:
— Карабел нэ вмэщаица в ванну… баба, нада што-та па- дэлать.
Пена текла по полу — целое наводнение.
— Ах ты, Боже мой! Алексей Иванович! Бросьте книгу, бегите вниз, предупредить соседей. Натэлла! Тряпки неси… Куда смотрела?
Жорик стоял тихий и скромный: как ежик в тумане. От страха, что влетит за проделки — дрожал, точно осиновый лист… еще и замерз, в придачу. Во всеобщей сутолоке — сумятице, шуме, я еле услышала собственный голос:
— Фира! Я его, Жорика, к себе заберу, до поры?
— Заберите-заберите… пока я этого жениха толстомясого не убила…
Наскоро переодев именинника, я подхватила его на руки и почти бегом добежала до своего двора. В лифте поставила Георгия на пол, задыхаясь от непривычной для меня перегрузки.
Зайдя в квартиру, Жорик виновато посмотрел на меня:
— Марыя, у мэняа и кальготкы и наски мокрыя всэ. А ти- перь ищо и сапаги. Што дэлат будим?
— Ох, ты, счастье мое, луковое горюшко! Быстро — в ванну!
Напустив в ванну горячей воды, добавила соли с чередой и липой. В тазике постирала его мокрые вещи. А Георгий, забыв обо всех неприятностях, плескался в воде дельфином и вопил:
— А всео-таки здорова, када — дэн ражденя, Не бойсяа, баба мэна ныкогда нэ убьот. А я што, мяасной, толстиый?
— Во-первых, мясной бывает только котлета, а ты — мальчик. Да и не толстый, упитанный. Знаешь чего тебе не хватает? — спросила я, развешивая на обогревателе белье.
— Штоа исчо?
— Грации, координации…
— Вах, это — дивчачае!
— Нет, вовсе нет. А как же на свадьбе вальс танцевать? Все
ноги невесте отдавишь!
Жорик встревожено посмотрел на меня:
— А ти научиыж?
— Это, дружок, не так просто, не: раз-два. Надо долго заниматься…
— Вах! Ви всэ так гаварыте. А на самделе — рась и дыва. Главная — захатэт!
— Захотеть — это, пожалуй, тоже немаловажно. Это даже первостатейно, я бы выразилась именно так, — обернув Георгия полотенцем, как столбик, потащила его в спальню.
— А двастатейна — што?
— Не сбиваться с маршрута, как твой ледокол. Давай, спи.
— Марыя, не «спи», а расскажи сказку.
— Ладно, если не уснешь, дождешься, расскажу.
Честно говоря, переодеваясь после душа, я надеялась, что моего маленького гостя сморит сон, потому что сама я устала безумно. Но не тут-то было: Георгий стоял за дверью, босой, наступая одной ногой на другую от холода, и ждал.
Ругаться не хотелось, тем паче — обещала… Завалившись с ним в кровать, я начала с просьбы, постараться заснуть, пока я буду рассказывать: «Давным-давно, в стародавние времена… жил на свете один величайший маг и волшебник. Он был молод, красив, завораживал всех своим красноречием, удивлял своей гибкостью, статью. А уж по части волшебства — ему просто не было равных»
— Он был жиынат?
— В том-то и дело, что — нет. «А все оттого, что похвалы, дифирамбы и собственные успехи, до того заморочили ему голову, что он не мог найти ни одной достойной девушки, себе по душе»
— А дифарамба — эта што?
— Преувеличенное восхваление…
— А… Но вить он сам мок ее здэлат?
— Мог, но не хотел, упрямый был слишком. А может, надеялся, что где-то, на свете отыщется все же та, что будет ему той, что надо.
— И штоа?
— «Но годы шли. И, чем старше был волшебник, чем опытнее, тем он становился капризнее и придирчивее. Наконец, волшебник смирился с тем, что ему никогда не найти себе пары, под стать»
— И он стал цвитком, да?
— Почему цветком?.. А… это… Кто тебе рассказывал про Нарцисса?
— Папа.
— Молодец, твой папа. «Но наш волшебник не превратился в цветок, а просто — старился…»
— А што, он нэ мок прэдумат такоя срэдсво?
— Долголетия? Мог, но… «опять же, из упрямства и самовлюбленности — не делал его. И вот, настало время — у него отнялись ноги… Но ухаживать за магом было некому — не приобрел он друзей, все ему казались с тем или иным изъяном.
И, дабы не выглядеть посмешищем, превратил он онемевшие ноги в скалистые горы. И только тут, то есть, в это время встретил он свою любовь. Он влюбился в нежную предрассветную дымку. Конечно, волшебник и ранее ее встречал, но не обращал внимания. А здесь… нужда заставила — идти-то некуда»
— Канешна, если ноги — скалы… — с пониманием и интересом следил Георгий за повествованием.
— «Пожалела его дымка, обняла, пропитала своей добротой и нежностью, сладкой, как молоко. А через некоторое время, родила ему красавицу-дочку. Но, к моменту рождения дочки, волшебник окаменел до самой груди. Как-то на рассвете дымка протянула ему наследницу в руку и маг, с гордостью поднял малышку высоко-высоко к синему небу, так и застыл, окаменел. Живой оставалась голова, и то длинные волосы с нее и его бороды, обернулись в шумный водный горный поток. Так и превратился волшебник в величайшую гору-скалу, с двумя вершинами, на одной из которых росла-расцветала, что волшебный цветок, его дочь, рожденная предрассветной дымкой»
— И што далшэ?
— Дальше… «Наш-то волшебник знал, что такое мужское самодовольство и самодурство, гордыня. И своей дочке он, конечно, не желал такого жениха, а хотел — достойного, любящего, доброго.
Люди, в горном селении, давно заметили красавицу, увидев ее через ущелье с другой горы. Но как к ней подобраться? Только через голову старого привередливого величайшего мага и волшебника. О, если, что не так — последствия могли быть самыми ужасными. Нашелся все же один смельчак и спросил у головы мага, как посвататься к его дочери. На что, тот улыбнулся хитро:
— Просто, очень просто — ей не надо приданого. Докажи, что ты ее любишь.
Многие тогда принимались кричать ей о своих чувствах, о любви. Пели, играли на разных инструментах. Но… и слова и ноты заглушались шумом бурлящей горной реки, родившейся из волос и бороды волшебника. Сотни парней пытались выстроить мост с плато, противоположной скалы, лишь бы добраться до вершины, где находилась красавица. Только все приспособления, канаты попросту сдувались дыханием самодержца. Волшебник оставался верен самому себе, надеялся на приезд чудесного мага, колдуна и всеми силами мешал любому сватовству.
В один прекрасный день появился на площадке женихов шустрый, красивый мальчик с глазами, как виноград и с таким же гибким станом, как виноградная лоза. Никому ничего не объясняя, он стал танцевать, совершая невероятной красоты трюки. Каждый его танец — был человеческой фразой, но в переводе на язык движения. Каждый следующий номер не походил на другой. И, когда он закончил танцевать — девушка, дочь нашего горе-волшебника, прыгнула к нему с высоты и попала в жаркие объятия. Она приняла его объяснение в любви! А нашему магу пришлось признать мастерство талантливого танцовщика. Он успел только улыбнуться и застыл скалою навечно. И, лишь слезы счастья из глаз, до сих пор не высыхают и остаются теплыми.
Много веков прошло с тех пор. Люди со всего света, идут к волшебной горе — кто доберется до соленых слез, обладающих целебными свойствами, тот никогда не заболеет ангиной! Будет петь соловьем. Отыщет свою любовь»
— Эта тока у нас на Кавкази — такия горы!
— Это только у меня на кровати — такой вертлявый, такой непослушный Георгий, который до сих пор не спит.
«Как странно устроен мир… В нем нет постоянства… И самый переменчивый в нем — человек. А в человеке — его собственный мир.
Я раньше считала мещанством и безвкусицей — свадебные церемонии: вояжи по городу в машинах, украшенных куклами и шарами. Но сегодня пялилась на шоссе, высматривая свадебные кортежи, и без устали любовалась ими. И мне до коликов хотелось платье, как у Марьи-Царевны — фату до пят из тюля, такую же, как когда играли в детстве, в невест.
Кружилась голова и в прямом и в переносном смысле, от изобилия предложений. Я затруднялась в выборе наряда, до чего все было любо и желанно. Алексей, напротив — был сдержан в выборе костюма. Но это и понятно — все мужчины таковы. Примерив два-три пиджака, он заскулил:
— Наташ! Может не тратить уйму денег, а взять напрокат и смокинг и «свадебную марлю»?
От его идеи мне стало не по себе, душно. Я присела на диванчик в свадебном салоне, перед глазами забегали мушки. Видимо я на короткое время отключилась, потому что не помню, как Леша подсел ко мне, поил водой и ласково гладил по плечу:
— Ну, хорошо, будет, как скажешь, — говорил он извиняющимся тоном.
Тут-то я окончательно пришла в норму, будто увидела «эту» истеричку — себя, его глазами:
— Нет, Леш, ты, безусловно — прав. Все должно быть гармонично и последовательно: раз мы не зовем гостей, то кому какое дело, в чем мы одеты.
— Наконец-то, — Лешка вздохнул с облегчением. — Но смокинг ты все же умудрилась купить… Так что…
— А себе куплю… хорошенький костюмчик… ты бы како
го цвета желал? Ну, чтобы тебе понравилось?
— Тогда — лучше без костюмчика.
— Дурак. А в ЗАГС в чем пойду?
— В джинсах.
— А — смокинг?
— Сдадим. Сдадим и закажем стол в самом лучшем ресторане.
…В ЗАГСе долго уламывать никого не пришлось, в отношении испытательного срока — я наврала администраторше, мол и так три года ждала суженого из армии. Позже оказалось — все
проблемы решили деньги… По просьбе Алеши, нас «не допрашивали на ковре», просто взяли документы, а через пять минут, принесли какие-то бумаги, на подпись:
— Объявляю вас мужем и женой… Примите поздравления, — позевывая, произнесла она такие важные слова, походя, скучающе…
Зато — теперь, я — «мужняя жена, не хуже других». Паспорта заберем завтра — бюрократическая волокита.
В ресторане все на нас косились, опять же из-за отсутствия вечернего туалета. Но уважили причину, все-таки — свадьба…
— Леш! Ты теперь для меня — Леша, на всю жизнь. Даже сегодня не можешь открыть мне своей тайны?
Он мгновенно переменился в лице:
— На-та-ша! Мы ведь до-го-во-ри-лись?!! — и начал паясничать. — Люди! На ком я женился? Это же — «баба Трындычиха»!
— Тише, что ты орешь?
— Слышите! Еще и рот затыкает!
— Леш! Не надо так со мной… я вижу — ты немного выпил.
— Знаешь — я выпил не-мно-го! Только у меня ощущение… что я сто лет на тебе женат… и… хочу раз-во-да!
Я не знала, как его утихомирить:
— Леша! Одумайся! В чем моя вина?
— Оставь, пошли домой.
Пешком мы, молча, добрели до квартиры, а там — расползлись по углам с книжками в руках. А когда позвонили с мольбой, выйти на работу за какого-то Петьку, Леша не задумываясь, согласился и ушел, в довершение ко всему хлопнул дверью.
Я оказалась одна в день свадьбы… разрыдалась: во что меня превратила любовь?.. Куда подевались моя гордость, хладнокровие, юмор, «царственная» осанка, уверенность в себе? Каким образом я стала ревнивой, склочной, прилипчивой, завидущей «бабой»? Откуда — сомнения в том, что он меня не любит?
Незаметно для себя, я нацепила зимнее пальто… и ринулась на вокзал.
Только звук репродуктора меня отрезвил: я поняла, какую реакцию могу вызвать у Леши своим появлением. От ужаса, обуявшего меня — спряталась за колоннами.