«Жалобная книга» — краткое содержание: сюжет и финал

В юмористическом рассказе Антона Чехова «Жалобная книга» почти нет обычного действия: читателю показывают записи в книге на железнодорожной станции. Книга должна принимать претензии пассажиров, но остаётся открытой для всех желающих. Вместо деловых обращений её заполняют рисунками, шутками, сплетнями, жалобами и бессвязными замечаниями. В финале некто от имени начальства просит не писать постороннего, однако следующая запись высмеивает саму эту просьбу. Развязка состоит не в наказании виновного, а в последнем комическом столкновении официальной формы с беспорядком.

Книга, которой может воспользоваться любой

В начале рассказа автор объясняет, где находится предмет, давший произведению название. Жалобная книга лежит в специальной конторке на станции железной дороги. Ключ будто бы хранит станционный жандарм, однако в действительности шкафчик постоянно открыт. Войти, раскрыть книгу и оставить пометку может практически каждый.

Предназначение книги понятно: она должна давать пассажирам возможность сообщать начальству о нарушениях и дурном обращении. Но при такой доступности никто не отделяет жалобы от случайных слов. Автор не вводит рассказчика, который проверяет обращения, и не разворачивает следствие. Он словно предоставляет читателю перелистывать страницы вместе с ним. Смешное рождается из самих надписей и неожиданного соседства совершенно разных голосов.

Первые страницы: рисунки, насмешки и пропавшая шляпа

Первой видна проба пера, обращённая к некоему «милостивому государю». Следом кто-то нарисовал нелепую рожицу с носом и рожками и добавил грубую рифмованную насмешку. Такие записи сразу показывают, что для многих посетителей книга — не официальная форма, а свободное место для забавы.

Среди первых надписей появляется и сообщение человека по фамилии Ярмонкин: подъезжая к станции и рассматривая природу из окна, он потерял шляпу. Это выглядит почти как жалоба, но станция вряд ли способна исправить неосторожность пассажира. Рядом читается ироническое замечание другого посетителя о том, что он сам глуп, раз читает оставленные кем-то слова. Кто-то сообщает о своём присутствии под официально звучащей подписью начальника стола претензий Коловроева.

Уже эти строки сменяют одна другую без связи. Их можно прочитать подряд, но нельзя принять за последовательные приключения одного героя. Чехов намеренно заменяет привычную фабулу речевой мешаниной, в которой каждый оставляет собственный след.

Настоящая жалоба среди пустых надписей

В книге встречается и более серьёзное обращение. Конторщик Самолучшев жалуется на кондуктора Кучкина, грубо обращавшегося с его женой, и на жандарма Клятвина, который взял его за плечо. В подтверждение собственной порядочности заявитель указывает место проживания и ссылается на знакомого помещика. Жалоба запутана, написана неловко, но за неуклюжими выражениями виден реальный повод для недовольства.

Следом появляются совсем другие темы. Неизвестный объявляет Никандрова социалистом. Ученик гимназии Алексей Зудьев начинает пышное обличение железнодорожных порядков, затем почти всё зачёркивает, сохраняя подпись. Дачник недоволен внешностью начальника станции и торжественно уведомляет об этом некую инстанцию. Кто-то утверждает, будто знает автора предыдущей надписи. Другое сообщение обвиняет Тельцовского в карточном шулерстве.

Ни одно из этих заявлений не получает проверки и разрешения. Важна не истинность обвинений, а то, как легко официальная книга превращается в место для чужой злобы, самолюбования и пустой сенсации. Даже человек, начавший писать серьёзное обличение, не доводит мысль до конца.

Сплетни, просьбы и любовное признание

Дальнейшие строки становятся ещё более разнородными. Неизвестный насмехается над женой жандарма, упоминая её поездку за реку с буфетчиком. Дьякон Духов жалуется, что на станции не сумел найти постной еды; сразу вслед за этим кто-то грубо советует ему довольствоваться тем, что дают. Появляется объявление о потерянном кожаном портсигаре с просьбой передать находку в кассу.

Телеграфист Козьмодемьянский, которого увольняют за пьянство, отвечает обвинением всех окружающих в воровстве. Между такими вспышками раздражения читатель внезапно встречает поучение о добродетели, а затем признание в любви Катиньке. Фраза о любви, которую хотелось бы произнести лично, оказывается рядом с доносами и служебными жалобами.

Эта последовательность не случайна по художественному эффекту, хотя в книге нет сюжетной логики. Она даёт множество коротких человеческих портретов: обиженного работника, беспечного пассажира, сплетника, гимназиста, голодного дьякона и влюблённого неизвестного. Никто не становится главным героем, но общая картина получается узнаваемой: каждый использует доступную площадку для собственных нужд.

Последняя запись: администрация тоже бессильна

В финале появляется запись с просьбой не использовать книгу для посторонних вещей. Её оставил человек, подписавшийся от имени начальника станции: «Иванов 7-й». Кажется, официальный порядок наконец должен заявить о себе. Но непосредственно за этим стоит обращённая к нему грубая насмешка, в которой обыгрывается номер в подписи.

На этом рассказ обрывается. Начальник не произносит строгую речь, жандарм не запирает книгу, пассажиров не наказывают. Последнее слово снова остаётся за человеком, который не уважает никаких правил. Чехов доводит до конца простую комическую конструкцию: там, где контроль существует лишь на бумаге, требование порядка само превращается в материал для шутки.

Что высмеивает Чехов

«Жалобная книга» — небольшой юмористический рассказ, а не повесть о расследовании на железной дороге. В нём нет единой истории с завязкой и развязкой в обычном смысле; вместо этого автор раскрывает смешное и неприятное в общественной речи. Люди жалуются по делу и без дела, хвастаются, клевещут, признаются в любви и оставляют бессмысленные подписи.

Ирония направлена и на посетителей станции, и на формальность контроля. Номинальный ключ не мешает никому писать в книге, а чиновничье напоминание о правилах не влияет на поведение следующего читателя. Рассказ показывает, что сама по себе официальная форма не создаёт ни ответственности, ни вежливости, ни настоящего порядка.