Из дальних странствий — В. А. Терещук  – Страница 2

Цветы растут сплошным ковром. А вот рука не подымается, чтобы сорвать хотя бы один стебелек — боишься нарушить степную гармонию.

Изменившийся пейзаж, петляющая дорожка, свежий утренний воздух бодрили и поднимали настроение. Меж такого раздолья, наверное, можно ехать сколько угодно без устали. Скорость велосипедов невольно снизилась. И было понятно: такая красота не может про-должаться бесконечно, а наслаждаться ею хочется как можно дольше.

По как бы ни было привлекательно пышное многоцветье и аромат, скоро на смену им пришел щетинистый ковыль. Л затем его сменил однообразный серый щебеночный цвет, изредка покрываемый еще зеленеющими клубками перекати-поля.

Замыкая нашу небольшую колонну, рядом со мной двигался Бекбулат. По его лицу было видно, да и я почувствовал по себе, что начала подкрадываться усталость. Ведь уже не один час упорно крутим педали. Чтобы несколько развеять усталость и угнетающее впечатление от однообразного серого ландшафта, я во весь голос спросил товарища: — А ты знаешь, почему именно Сарыарка стала обетованной землей казахов?

Ребята скучились, явно выражая желание говорить о чем угодно, лишь бы не поддаваться влиянию упавшего настроения. Бекбулат — общительный парень, но он не сразу начал рассказ. Посопел, вытер лоб и только потом, окинув всех взглядом, начал:

Когда-то, в древние времена,' в этой степи умирал от жажды Колша-батыр. В округе на тысячи верст никого не было. Ждать помощи не от кого. Он любил степь и в свой предсмертный час поднялся на возвышенность, чтобы лучше осмотреть степь, проститься с нею и здесь же умереть.

Колша-батыр лег, закрыл глаза и мысленно прощался с Сарыаркой. Но не успел он сделать последний вздох, как к нему прилетел белый гусь и уронил на его губы несколько капель воды. Но и их хватило. Почувствовав прилив сил, Колша увидел, как гусь превратился в красивую девушку. Он поднялся, взял бикеш за руку и пошел через степь. Больше они не разлучались. Полюбили друг друга. А когда родился у них сын, Колша-батыр в честь белого гуся назвал его Казак. (Каз — гусь, ак — белый). Так все и началось. Правда, красиво? — закончил рассказ вопросом Бекбулат.

Легенды, предания. Из них начинались обычаи, традиции и, наверное, история и культура народов. Как им не верить? Если в них отражена сила и гордость, судьба и мудрость людей, они прекрасны. Они звенят, как крылатые песни казахских кюйши и салов.

...В рассказах, вопросах и ответах не заметили, как выскочили на очередной взгорок, из-за которого вынырнула деревушка. Подкатили к колодцу. Над ним, вытянув шею, стоял деревянный журавль. Наклонившись, он опустил свой длинный клюв с ведром, скрипит-кур-лыкает. Зачерпнув студеной воды, утолили жажду, наполнили фляжки, двинулись дальше.

Выехав за околицу, увидели, что дорога разделяется на три направления. Остановились. Разветвляющихся тропинок в степи всегда встречается много. Как известно, такие дорожки на карты не наносятся. А момент выбора нужного направления всегда вызывает оживленный разговор и даже спор. В такие минуты испытываешь состояние былинного путника: «налево пойдешь... направо пойдешь...», только не видишь заветного камня, на котором было бы все это написано. На этот раз выручил мальчишка, ехавший навстречу. Он остановился. На вопрос: как доехать до совхоза «Улентинский», шмыгнул носом для пущей важности, дернул кверху брючки, указал па одну из трех дорожек, уходивших за горизонт.

Долго мы петляли по этой еле заметной колее. Она, как большой клубок ниток, брошенный по степи, извивалась и кружилась, поднималась на холмы и спускалась в долины, а долгожданный совхоз так и не появлялся. Мы уже не один раз помянули мальчишку «незлым, тихим словом», но это не помогало. Телеграфных столбом, служивших до этого ориентиром, давно уже не было. А проложенная дорожка уже не один раз разделялась и вконец закружила нам головы.

Давно перевалило за полдень. Вода во фляжках кончилась. Солнце жарило с такой силой, что, казалось, собственная тень норовит влезть от зноя тебе же под ноги. Спины, не один раз покрывавшиеся потом, давно высохли, а рубашки с белым налетом соли скрипели, как накрахмаленные. Проехав еще не один километр, вдруг далеко в степи на юру увидели одинокий дом, как плывущий в степном мареве парус. Подъезжаем ближе— юрта. Огромная белая юрта с красным орнаментом. Хозяева не заставили долго ждать. Из открывшейся двери появилась женщина.

—        Апай, а где хозяин? — спросили, не найдя более подходящего вопроса.

—        С табуном в степи, скоро будет. А зачем он вам?

—        Мы сбились с дороги, не знаем, как попасть на Экибастуз.

— О, это далеко. Я дороги туда не знаю. Подождите, муж покажет.

Разместились на лужайке. Через некоторое время где то за взгорком послышался отдаленный топот копыт. Словно стучали тысячи бубнов. Вдруг из-за холма взлетели копи. И вот уже весь табун перед глазами — взвиваются на вольном ветру гривы, солнце бликами играет на спинах скакунов. Следом несутся два всадника. Табун замедлял ход, а мы любовались этими грациозными существами — каштановыми, карими, гнедыми, белыми.

Спешившись, один из всадников направился в нашу сторону,

— О, сэлеметсиз бе! — подняв руку, улыбнулся джигит.— Какой судьбой занесло в наши края? Вижу, тоже на конях, только железных.

Этот немолодой, по, по всему видно, энергичный человек с первых слов расположил к себе. Его обветренное смуглое лицо с щетинистыми усами выражало доброжелательность и не скрывало радости встречи. Он сиял тюбетейку, вытер потный лоб, кинул на траву уз-дечку, произнес: «Жарко. Айдар Копенов»,— и начал здороваться с каждым, протягивая жилистую руку. «Заезжие в наших краях  гости редкие. Предлагаю на ночь глядя никуда не ехать, отдохнуть, а утром я провожу вас до дороги».

Оставалось только согласиться с предложением хозяина.

Вскоре нас пригласили в юрту. В ней было уютно и свежо. На разостланной скатерти стояли доверху наполненные пиалы. Разместившись вокруг импровизированного стола, принялись за кумыс. Это было очень кстати. Уставшему человеку кумыс возвращает силы, настроение. После выпитой пиалы чувствуешь себя обновленным, бодрым. Не случайно его применяют при лечении многих недугов.

Кумыс у казахского народа известен с древних времен. Это национальный напиток. Первое сообщение о кумысе появилось, наверное, у Геродота еще в V веке до н. э. А в 1245 году князь Даниил Галицкий пил кумыс у хана Батыя. А новгород-северский князь Игорь бежал из плена в тот момент, когда стража уснула, охмелев от кумыса. В более поздний период, а точнее в XVIII веке, Екатерина II пригласила в Россию профессора истории Петра Симона Паласа из Германии, и он совершил путешествие, а потом написал труд, где дал наиболее подробное описание целебных свойств кумыса.

В Москве по ул. Большой Грузинской есть дом с интересной судьбой. С 1859 по 1872 год в нем жил знаменитый врач, скрывавшийся в русской литературе под псевдонимом Казак Луганский. В 1843 году Казак Луганский сообщил русской публике: «...напиток этот как пища и как врачебное средство стоит того, чтобы с ним ближе познакомиться, а в этом только от нас, русских, можно требовать достоверные сведения, потому, что кумыс известен едва ли не исключительно в азиатских пределах нашего Отечества...»

Во второй половине века, когда Казак Луганский уже заканчивал свой главный труд жизни — «Толковый словарь живого великорусского языка» — и стало известно его подлинное имя — В. И. Даль, кумысолечебницы появились в Боровом, Баянауле, других местах восточной окраины Российской империи.

Вспомнилась эта краткая история кумыса, и пока ее рассказывал, хозяйка уже по какому разу наполняет пиалы благословенным напитком. И, естественно, потекла непринужденная беседа. Незаметно разговор зашел о лошадях. В этот момент хозяин заговорил, словно затянул любимую песню:

— Сейчас все больше приходится вспоминать и сожалеть о том, что лошадь все меньше находит применения в нашей жизни. Все ухватились за технику. Дети, и те оседлали велосипеды да мотороллеры. Это плохо. Ничто, никакая техника не может заменить живого общения с тулпаром. Еще лет десять назад в этой степи стояла не одна моя юрта, и мы тогда ездили друг к другу в гости и любовались, чей табун неудержимей. А сейчас?.. Посмотрите. Уверен, сколько вы ехали, ни одной лошади не встретили. А какая степь без табунов, отар, гуртов? Это не степь, а пустыня. Все начали пахать. Почему все пахать? Не понимаю. Теперь на всю округу остался только мой небольшой табун. А кому не известно, что лошадь необходима для доставки малых грузов, вспашки домашних огородов, пастьбы скота. Да мало ли что. И керосина не надо. Выгнал за околицу села, попас, и вся заправка—снова в работу.

Тут давайте прервем на минутку нашего собеседни-ка. Помню, тогда рассказ его мне показался проблемным. И по возвращении домой я написал в газету об этом интересном человеке. Но материал не пошел. Надо мной посмеялись. Оказывается, когда поля бороздят тысячи мощных «Кировцев», такая «мелочь», как лошадь, выглядит на этом фоне смешно. А теперь? Думаю, сейчас всем нам не до смеха, когда острейшим образом встал вопрос дефицита ГСМ. Уже и в правительстве во весь голос заговорили о широком использовании лошадей, быков на сельхозработах, перевозке мелких партий грузов. Но где их теперь брать? Чтобы получить рабочее животное, нужно, как минимум, три года.

Оказывается, иногда простой крестьянин бывает более дальновидным, чем иные правительства. Но кто его послушает? Ведь это они, правительства, придумали программу сближения города и деревни. И «сблизили» так, что во многих совхозах и колхозах не то что быка; и лошади не осталось, а люди уже давно поразбежались. А он, простой труженик, не заканчивавший партшкол и академий, всеми фибрами души сопротивлялся этому. Да разве только против уничтожения животных восставал он. Давайте еще его послушаем.

— Когда я отрываюсь от лошадей, я чувствую себя сиротой. Сельских детей совсем оторвали от животных. Думаю, что они тоже чувствуют себя сиротами, только не знают, как восполнить это, как и кому выразить свою оторванность. Лишившись дружбы с животным, человек с детства многое теряет. А мы вслед кричим о воспитании любви у детей к живой природе. Воткнув в руки ребенка железку, мы никогда не научим его понимать живую душу существа.

А кто из вас станет отрицать воспитательное значение человека от общения с конем? У любого наездника и осанка приятнее, и природу он чувствует тоньше, и ко всему окружающему он добрее. Вы вот заблудились на своих велосипедах. А конь вас вывел бы к поселку. Я когда заблужусь, отпускаю узду и погружаюсь в раздумья. Не трогаю тулпара. И он меня всегда вынесет прямо к дому.

Но разве только в труде помогает конь? Он возвышает душу, занимает досуг сельского жителя. Вот раньше бывало: любой праздник не обходился без лошадей. Это и байга, а кыз-куу, и кокпар... Сколько разных игр придумывали и разыгрывали на лошадях. А сейчас? Любой праздник опутают проводами, обставят машинами, испаряющими бензин, развешают рупора и орут в них. Ничего земного. Все какое-то наэлектризованное. Вот и мы стали такими, как подключенные к току, дерганые, нервные. И дети наши растут такими. Нет, это не праздник, если в нем нет лошадей. Не признаю таких праздников.

Айдар Копенов словно пропел последние слова, повеселел. Затем задумчиво посмотрел куда-то в сторону и снова заговорил:

— А зачем я все это вам говорю? Все равно мир глухой к моим словам. Чиновники как делали все по указке сверху, так и будут делать. Как истребляли лошадей, так и будут истреблять. Сейчас же никто ни за что не отвечает. Один недоумок дал команду, и тысячи спешат се как можно быстрее выполнять. Даже не задумываясь, что творят. Вот и докатились мы до такой жизни, что нам все нипочем. Ответственность, совесть и даже любовь растеряли. Дорого за все это придется платить. Ох и дорого!

Что можно было ответить на эти упреки мудрого крестьянина? Нам оставалось только соглашаться с его твердыми убеждениями. Ведь не зря в народе говорят: «Говорящий сеет, слушающий жнет». И мы пожинали размышления хозяина о незаменимой красавице лошади.

Увлекшись беседой, как-то не заметили, когда у мальчишки в руках оказалась домбра. Привлек он наше внимание только тогда, как Копенов-старший потрепал вихрастую голову своего юного помощника, произнес: «Не знаю кто как, а я своих детей с пеленок воспитываю рядом с конем. Пока об этом не жалею. И результат вижу. Старший пошел в ветеринарный, дочь учится на зоотехника. Думаю, и младший не уйдет от сельского труда. А ну-ка, Булатик, сыграй что-нибудь. Послушаем».

Мальчик взял первые аккорды, подтянул струну, и из-под его маленьких рук полилась мелодия. Юрту наполнили мягкие нежные звуки. Они переливались, будто сотканные из кружев, теплели и стыли, взлетали и парили где-то под куполом. А маленькие руки музыканта носились по грифу, словно взбадривали срывающиеся со струн звуки. Одна мелодия сменяла другую. За-тем Булатик ударил медленно по струнам, извлек протяжный звук, как крик стаи гусей, и оборвал его.

Солнце раскаленным красным шаром совсем низко опустилось к горизонту, и небо пылало. Спала дневная жара. Лошади стояли в загоне, лениво покачивали головами и изредка фыркали. А где-то совсем рядом тонким ручейком разливался жаворонок. Голос его расстилался по степи до самого горизонта. Зеленая короткая трава изумрудно сверкала и переливалась на фоне заката.

Хозяин открыл засов, вывел красивого гнедого жеребца. Мальчик поднес уздечку. Отец вмиг обуздал лошадь. «Прошу,— произнес Копенов,— по нашим обычаям, гость должен оседлать тулпара, выращенного хозяином. Этот приучен к седлу. Предлагаю прокатиться».

Первым подошел Бекбулат. Он взялся за узду и стремительным толчком взлетел на скакуна. Жеребец картинно загарцевал на месте, вскинул голову и в этот же миг рванул с места, понесся по степи. Всадник прижался к гриве, словно сросся с конем. Сделав приличный круг, лошадь, как вкопанная, замерла у юрты. Удовольствие промчаться на жеребце испытали еще несколько человек. Судя но выражению лица Айдара, я понял, что настал и мой черед. Я не без помощи табунщика взобрался на скакуна, откуда показалось, что нахожусь на огромной высоте. В этот миг мне почему-то вспомнились слова Хаецкого из «Знаменосцев»: «Братцы, куда же вы меня затащили? Я же в своей жизни выше жинки никуда не взбирался». Но ничего не оставалось делать. Я обхватил ногами коня, и он тронулся с места. Уже было начал прикидывать, как удобней будет падать, если лошадь пойдет вскачь. Но умное существо, видимо, чувствуя дрожь и несовершенство «джигита», совершило «круг почета» вокруг юрты и... остановилось. Скажу без преувеличения: я испытал чувства ребенка от этой скоротечной поездки на коне, запечатлевшейся в памяти светлым и радостным воспоминанием.

Далеко за горизонтом все ниже садилось солнце, а по небосводу, как огненные стрелы, разлетались его лучи. И мне показалось, что вот так же добро и дело Айдара Копенова разносится и множится сыновьями, дочерью и теми, кто встречался и говорил с этим не-обыкновенным человеком. Он посвятил свою жизнь сельскому труду. К любимому делу тяготеет с детства и передает его своим детям. А еще он хочет, чтобы все члены его семьи играли на инструментах и пели. С чем непомерно легче шагать по земле.

Смотрел я на хозяина гостеприимной обители и вспомнил давнюю притчу. Как-то однажды собрались люди разных национальностей. И начали делиться лучшими чертами своего народа. Русский сказал: «Мы живы мужеством и любовью к родной земле, любим друзей и ненавидим врагов». Украинец подчеркнул: «Ох, як мы гарно спиваем. Послухайтэ наши писни, гляньте наши танци. А попробуйте нашого сала». Грузин произнес тост за гостеприимство, предложил зайти в любой дом. Армянина отличает трудолюбие: «Мы даже на камнях сеем и получаем урожаи». Таджик заверил, что больше, чем его парод, никто не тянется к знаниям. Говорили представители и других пародов. Когда же очередь дошла до казаха, он произнес: «Рахмет, элей болсын вам, люди добрые, что вы уже и без меня нарисовали портрет моего соотечественника. Казах по-русски любит свою Родину и умеет ее защищать. По-украински мы любим песни и пляски. По-грузински мы гостеприимны. По-армянски трудолюбивы. А к знаниям тянемся не меньше таджиков».

Вспомнив это, про себя заметил: а ведь все эти качества мы увидели у нашего хозяина даже за несколько часов общения.

Утром, как и было условлено, Айдар оседлал любимого тулпара, взмахнул рукой: «Поехали». Лошадь бежала впереди — красиво, этой грацией можно любоваться бесконечно. Уже в наших ногах появились первые признаки усталости, а скакун все так же гордо нес высоко поднятую голову. Наконец Копенов повернулся к нам, крикнул: «Вот и дорога. А там дальше, в стороне, станция Шидерты. Люди всегда торопятся в пути. Но считаю, что следует вам пожертвовать еще несколькими минутами, расскажу вам о Шидертах. Об этом мало кто знает».

Мы окружили Айдара-ага, он спешился и медленно, будто в раздумьях, начал рассказ: «В этих местах когда-то кочевал Карабай. У него была дочь по имени Ба-ян-Слу. Она была чудесной красоты. Карабай, чувствуя, какой калым за нее можно взять, пришел к решению нарушить обет и клятву, данную при рождении дочери другу Сарыбаю — выдать бикеш замуж за его сына Қозы-Корпеша. Чтобы уйти подальше от семьи Сарыбая, Карабай стал откочевывать в новые места. Многие отбились в пути от каравана хозяина. И только остался верен ему богач Кодар, добивавшийся руки Баян-Слу. Отец медлил. Все больший калым хотел вытянуть из жениха. Но случилось так, что они заблудились. Тогда Карабай предложил Кодару, чтобы тот вывел караван, пообещав за это Баян. Кодар успешно справился с своей задачей и начал торопить со свадьбой. Баян-Слу ненавидела толстого, кривоногого, злого и жадного Кодара. Как могла, так и медлила со свадьбой .

В это время возмужавший Козы-Корпеш решил во что бы то ни стало найти свою любимую. И добился  своего. Молодые теперь вместе повели открытую борьбу против Кодара. И победили его. Но Кодар был не таким, чтобы опустить руки. Он убивает сонного Корпеша из лука. Баян похоронила любимого. Но убийца теперь стал еще больше приставать к ней.

Баяи-Слу предложила Кодару выкопать колодец и достать своими руками воды, чтобы смыть свою печаль. Когда Кодар пытался достать воды, девушка подала ему ленту, вплетенную в ее косу, за которую тот мог держаться, спускаясь все глубже в колодец. Как только поклонник погрузился в темноту, Баян резанула косу, и толстяк тут же рухнул в глубокую студеную воду. Джигиты, питавшие симпатии к Баян, тут же забросали колодец камнями. Так бикеш отомстила за гибель своего возлюбленного.

Но безутешным оставалось горе юной красавицы. Она страдала и плакала день и ночь. В постоянном горе она стала рассеянной и забывчивой. Однажды в таком состоянии она, оседлав лошадь, поехала на речку, чтобы искупаться. А когда возвращалась домой, забыла на берегу путы (шидер). Этим и воспользовались сторонники Кодара. Они давно выслеживали девушку, чтобы отомстить. Подобрав путы, враги привязали девушку к спине лошади и стали гонять животное до тех пор, пока оно не свалилось. Так и бросили па съеденье воронью издыхающего скакуна вместе с бесчувственной красавицей.

Реку, исцелявшую юное создание, народ назвал Ши-дерты. Позже на ее берегу, где купалась Баян-Слу, вырос поселок. Его тоже назвали тем же именем. Но до селения отсюда далеко. А речка — вот, перед вами. Переезжая ее, вспомните трагическую любовь молодых, отдавших жизни ради своего счастья».

Копенов замолчал. Погладил усы, ухмыльнулся. Вставил ногу в стремя, медленно поднялся в седло. Мы поблагодарили проводника. Он взмахнул кнутом и скрылся за увалом. Удаляющийся топот копыт разрезал тишину. И казалось, что нас оставил давно знакомый, дорогой и близкий нам человек.

Теплое дыхание ветерка, кажется, не стихает здесь ни днем, ни ночью. Ни одного звука не слышно окрест. Будто все птицы куда-то улетели. Сизое марево плывет над серыми волнами. Только убегающая змейка едва заметной дорожки разрезает этот однообразный ландшафт, придает ему разнообразие.

Экибастуз появился неожиданно. Несмотря на множество строительных лесов, он был нарядным и, кажется, даже торжественным. Зеленеющие улицы с множеством цветов радовали глаз, хотя легкий налет горняцкой индустрии давал о себе знать.

Кочевники в старину давали названия местностям по первым бросающимся в глаза признакам. Недалеко от современного города — соленое озеро. Если глянуть на него, то просматриваются два залива друг против друга, напоминающие конские головы. Говорят, отсюда и возникло название Экибастуз, что означает в буквальном смысле «две головы — соль». Возникший когда-то поселок на берегу озера получил такое название. Но есть и другие объяснения происхождения названия.

В окрестности озера когда-то съезжались с разных сторон многие казахские роды. Отмечая тот или иной праздник, они всегда разыгрывали национальные игры.Однажды, как всегда, проходила байга. Состязались сотни наездников. В одной из очередных скачек, обогнав всех, стремительно неслись стремя в стремя два всадника. Вдруг на финише случилось невиданное-Только джигиты спешились, чтобы сдержать разгоряченных лошадей, как те рухнули на землю. Погибших скакунов закопали. На яме сложили пирамиду из камней и на нее водрузили конские черепа. Так был создан памятник двум тулпарам-победителям у озера, которое стали называть «Еки ат басы калган туз» —«Соленое озеро с двумя конскими черепами». Претерпев некоторые изменения, со временем это место стало называться

Экибастузом.

По я верю в другую легенду. Говорит она о том, что когда-то местный пастух Косум Пшинбаев положил под котел три черных камня, развел костер и пошел собирать разбредшееся стадо. Вернувшись к костру, он увидел, что камни горят. Чтобы заметить это место, Косум притащил с озера два больших куска соли. О случившемся с камнями рассказал знакомым. Те и стали называть это место Экибастузом (две головы соли).

Мы направляемся к тому месту, где был найден первый горящий чудо-камень. Это угольный разрез «Богатырь». Автобус ныряет иод эстакаду, по которой бегут вагоны с углем. Па обочине дороги — щит: «Помни! Каждую минуту «Богатырь» выдает на-гора 60 тонн угля н 50 Кубометров вскрыши! Дорожи рабочей минутой!»

Автобус остановился, и мы пошли к первому угольному разрезу. Справедливости ради скажу: я лично смутно представлял, что такое угольный разрез. Но когде увидел, то понял, что представлял новее не то. Это гигантское инженерное сооружение под открытым небом, углубившееся в землю на двести метров и раскинувшееся в длину километров на пять, а в ширину примерно на километр, напоминает огромную ступенчатую чашу стадиона, на поле которого ползали, как спичечные коробки, железнодорожные вагоны. Автомобили там, внизу, напоминали бобы, а люди и вовсе выглядели муравьями. Экскаватор, размерами с десятиэтажный дом, показался игрушечным. Стояли мы у края первенца угольных разработок Казахстана, любовались сказочным по величине и мощности бассейном, а перед глазами вставали события здешних давних лет, о которых приходилось читать не так давно в архиве.

Первая Ново-Владимирская шахта возникла недалеко от горько-соленого озера. С началом разработки угля и его транспортировки к Иртышу проложили железную дорогу. Это был первый рельсовый путь в казахской степи, у небольшой железнодорожной станции образовался поселок. В нем разместилось управление угольными копями. Ближе к шахте выросли землянки для рабочих. Построили их в виде бараков из самана,где размещалось по несколько семей. Для кадровых рабочих возводились отдельные домишки на одну семью. В каждой такой квартире устраивали по двое нар и большую русскую печь. Здесь же, в поселке, была больница на восемь коек, квартира акушерки, торговая лавка, кузница, слесарня, склад. В пяти верстах размещался Вознесенский завод по выплавке меди. Там жил врач, обслуживающий всю округу.

Над самой шахтой были сооружены три здания! надшахтное, или копер, машинное и котельное. Подъем угля из-под земли производился при помощи углеподъемной паровой машины в тридцать лошадиных сил двумя вагончиками, которые помещались в клети. Устроен подъемный механизм был просто: когда один вагончик поднимался, другой в это время опускался в шахту. Из надшахтного здания по эстакаде вагончики подходили к грохоту, где уголь выгружался и сортировался: крупный падал в железнодорожный вагон, а мелкий отбрасывался в отвал, так как его использование не было налажено. Эта шахта разрабатывалась вглубь на восемнадцать сажен (около 40 метров). Вниз вели лестницы, на которых через каждые две сажени были устроены площадки. Пространство под землей прорезалось небольшими коридорами, из которых выбирали уголь. Глыбы угля разбивали ломами, клиньями, другими приспособлениями и инструментами.

Пишу об этом подробно только для того, чтобы показать, как далеко шагнула наука, технический прогресс. И здесь, в Экибастузе, это особо ощутимо, наглядно видно.

На Экибастузском месторождении в начале XX века, кроме шахты Ново-Владимирской, рядом действовали Старо-Владимирская, в одной версте — Артемьев-ская и Лазаревская. В 2,5 версты находились Старо-Воскресенская и Ново-Воскресенская шахты. А в трех верстах — Мариинская и Благодатная. На каждой из них трудились от 50 до 150 человек. Шахтеры делились на дневных и ночных. Первые находились на смене с 6 часов утра и до 18 часов вечера. Вторые — все остальное время суток. Оплата труда была сдельной и зависела от количества добытого угля, измеряемого вагонетками. А добытым считался тот, который был погружен и доставлен до места подъема его из шахты. Все это шахтер делал вручную сам. В одной такой порции должно было быть не менее 20 пудов продукции. И только тогда рабочий мог получить за свой труд двадцать копеек. Самый квалифицированный рабочий та смену нагружал не более семи вагонеток. Следовательно, его заработок не превышал 1,4 рубля.

Первая Экибастузская шахта была зарегистрирована в 1899 году. Другие — в 1900. Тогда в год намечалось добывать до семи миллионов пудов сухого топлива. Основными специалистами подземных разработок были штейгеры из Екатеринбургского горного училища. Они и закладывали основы разработок этого богатейшего угольного месторождения...

И вот он перед глазами, Экибастуз сегодняшнего дня. Кто бы мог подумать, что сейчас в одном разрезе, где работают всего-то несколько десятков человек, выдают за две смены угля почти столько, сколько планировалось его добывать здесь за целый год в начале века. В голове не вмещалось! Смотришь, и глаза не верят такому размаху. А чтобы привести в движение всю эту махину, требуется такое количество электроэнергии, которой хватило бы па город в 50 тысяч жителей. Экибастузский уголь идет сегодня во многие районы страны, обеспечивает 17 тепловых станций, дающих энергию н тепло более 800 городам. Вот и попробуй забастуй, не дай Бог, экибастузцы. Полстраны сразу окажется в бедственном положении. А поэтому и работают на совесть, для людей.

«Любовь дает слабому силы, сильному — крылья»,— говорят в народе. Сильным экибастузцам влюбленность в свое дело дала крылья. И они взлетели. Сейчас, по прошествии некоторого времени, когда эти строки пишутся по памяти и скупым записям в дорожном блокноте, еще больше убеждаешься в правоте народной мудрости, ежечасно подтверждающейся на практике. Ведь только по одному энергетическому мосту Экибастуз— Урал идет ток мощностью в 1150 киловольт. Он питает тысячи совхозов, колхозов, заводов, фабрик, десятки городов, сотни поселков. Вот она, поступь технического прогресса! И это не где-нибудь, а в Казахстане, где еще не так давно, чтобы получить муку, зерно толкли пестом в ступе.

Первоначальным планом наш путь дальше пролегал на Павлодар. Однако мы решили сначала завернуть на Баянаул, одно из красивейших природных мест. Проведя в дороге уже не один час, вдруг услышали какие-то дробные звуки. Осмотрелись вокруг — на нас мчалось огромное стадо диких животных. Оно неслось, как ветер, оставляя за собой серое облако взлохмаченной пыли. Еще немного, и эта несущаяся армада врежется прямо в нас. Если не остановить ее или не отвернуть каким-то образом в сторону, то через несколько минут мы будем, как трава, подмяты тысячами диких копыт. Нужно срочно что-то делать. Но что? Прятаться некуда, да и некогда. Мы вмиг выстроили стрелой велосипеды, тем самым образовав своего рода обтекаемую стенку-барьер, и сами тут же столпились, прячась за этим неуклюжим укрытием. Стадо неслось так, что уже не было никакого сомнения, что оно вот-вот врежется в наше хрупкое заграждение. Мы начали отчаянно кричать, свистеть, размахивать руками. Но дикие животные неслись, словно и слышать не хотели человеческих воплей. И тут вдруг случилось невероятное. Приблизившись к нам вплотную, стадо, как по мановению волшебной палочки, тут же раздвоилось на стреле выставленных велосипедов, стремительно обскакало нашу «крепость» и так же быстро начало удаляться, оставляя после себя пыльную завесу.

Мы не знаем, что понудило этих изумительных животных к такому рискованному спасению. Но то, что они бежали от испуга, было очевидным. Нескольких секунд, в течение которых удалось понаблюдать за животными, было крайне недостаточно. Но они позволили убедиться в том, что это были сайгаки — степные красавцы, которые когда-то были занесены в «Красную книгу природы».

Животные невысокие, стройные, с длинной, красно-пепельного цвета шерстью, красивыми загнутыми длинными золотистыми рогами, своеобразной головой, напоминающей уменьшенную голову верблюда, но несколько великоватой по отношению к собственному туловищу. Их короткие ноги, словно спицы велосипедов, мелькали на бегу, и разглядеть их толком не удалось. Позже нам рассказывали, что из кожи сайгаков делают хром и замшу. Мясо вкусное, мягкое, питательное и ароматное. А рога дают целебное вещество, которое ценится выше золота. Вот почему еще в 1919 году декретом за подписью В. И. Ленина сайгаки были взяты под защиту закона. Сейчас их развелось много, особенно на юге казахстанской степи. Видимо, оттуда и забрело стадо. Интересно, что это в общем неприхотливое животное встречается еще только в Киргизии и степях Калмыкии. Больше нигде в нашей стране не приживается