Содержание книги
Положение переселенцев на участках является часто довольно затруднительным. Большинство их — бедняки, не имеющие возможности сразу поставить крепко свои хозяйства; это сказывается на них, особенно, если первый год неурожайный: хозяйства совершенно падают, и переселенцам приходится голодать. Положение ухудшается еще и тем, что край мало населен, а заработков на стороне почти невозможно достать: отсутствие удобных путей сообщения между прочим мешает этому. Нельзя сказать, чтобы и выбор участков был всегда удачен: многие участки (Акмолинский у.) оказались без воды, или с плохой водой, другие с плохой почвой и отсутствием сенокосов. Переселенцы вынуждены были бросить их и, разорившись, уходить на другие участки. Статистические исследования показали, что выгоднее переселяться сюда средним хозяйствам; богатым часто бывает невыгодно, а неимущим и малорабочим трудно; последним трудно потому, что при местных почвенных, климатических и др. условиях заведение хозяйства требует с первого же года больших затрат денег и труда, богатому невыгодно подвергать себя риску потому, что неурожай первого же года может поставить его в тяжелое положение. Хотя переселенцам и выдаются пособия лесом и семенами и денежные ссуды (в 1900 г. на всю Акмолинскую обл. было выдано ссуд на 405.124 руб.), но их нельзя назвать достаточно обеспечивающими переселенца на новом месте, как это и показали последние три года, когда потребовались сотни тысяч рублей на продовольствие переселившихся в Акмолинскую область.
В настоящее время Акмолинская обл. почти совсем закрыта для переселения; допускают только в Акмолинский у. В Семипалатинскую обл. переселение только начинается (если не считать самовольных). Переселение последних лет не носит уже случайного характера: большинство семей шло на участки, выбранные доверенными лицами — “ходоками”, а не куда глаза глядят. С другой стороны, местная администрация — на родине земские и крестьянские начальники следят за тем, чтобы не отпускать в Сибирь тех, кто не приписался к какому-нибудь участку; принимались меры b к тому, чтобы задерживать состоятельные семьи; были наконец изданы официально наставления ходокам при выборе участков. Все это значительно способствовало упорядочению переселенческого движения.
Колонизация западной части края (Тургайской и Уральской областей) крестьянским населением началась сравнительно недавно и в скромных размерах, отчасти потому, что и самые области в их нынешнем составе образованы недавно, отчасти потому, что в них мало мест, пригодных для земледелия, а Уральская область совершенно закрыта для переселения; в настоящее время в ней есть небольшие крестьянские колонии только в Темир, Уил (Шиповский поселок) и Жилой Кост (на берегу Каспийского моря); но их нельзя назвать земледельческими. Колонизация Тургайской обл. началась с основанием в 1869 г. первой крепости Ак-Тюбе, вокруг которой осело несколько вольных крестьянских семей. В конце 1870-х годов здесь уже считалось несколько десятков дворов, которые и стали просить о прописке: приписаться было разрешено и дозволено селиться на других местах (на арендованных у киргиз землях). В 1886 г. в Актюбинском у. было 177 дворов, а, по переписи 1897 г., — 28.400 чел. обоего пола. Кустанайский у., как самый плодородный во всей западной части края, заселяется быстрее. Первые колонисты появились, по вызову администрации, в 1881 г. при основании г. Кустаная; в том же году в новом городе появилось 1.200 семейств крестьян-земледельцев (некоторые из них жили ранее на арендованных у киргиз участках). В 1889 г. в городе числилось уже 18 тысяч жителей. Затем население начало убывать, благодаря неурожаям и переходу на другие участки. По переписи 1897 г., в Кустанае жило 14.065 жит. Это не помешало однако новым переселенцам оседать в уезде. Для урегулирования этого движения были приняты меры к выделению определенных участков для переселенцев. С 1885-88 годов в с.-з. части уезда было основано одиннадцать поселков. Но так как не был выяснен вопрос, насколько нарушаются этим интересы киргиз, то поселки получили землю только в аренду. Только уже после статистического исследования 1899 г. (экспедиция Щербины) было выяснено, что без всякого ущерба для киргиз переселенцам могут быть выделены большие участки. В Кустанайском у. было выделено около 500 тыс. дес., и образовано с наделами 11 поселков. С этого времени переселенческое дело здесь было поставлено в одинаковые условия с другими степными областями Сибири.
Несколько особенный характер носит колонизация Алтая в пределах рассматриваемого края. До самого последнего времени она сохранила на себе отпечаток тех черт, какие носила вольная колонизация Сибири в XVI и XVII веках. Колонизационный элемент не составлялся из казаков или служивых людей; это были безымянные люди, но отважные и решительные, которым тяжело жилось на родине, и они двинулись “куда глаза глядят” искать себе новую родину. Естественно, что движение это должно было направиться на юг, в горы, где природа богаче, и где можно было легко укрыться от всяких врагов и преследований. Здесь мы остановимся только на истории заселения юго-западных алтайских долин, входящих в пределы Семипалатинской области.
В 1761 г., когда основана была Бухтарминская крепость, обнаружилось, что в окрестных горах есть уже русские поселения, образованные русскими зверопромышленниками, беглыми крестьянами и всякого рода иной вольницей. Русскому правительству приходилось таким образом ловить своих же русских и облагать их ясаком, или совсем высылать на места приписки. Несмотря на это, с образованием южной пограничной линии, переступать которую строго запрещалось, в Джунгарской земле к 1761 г. существовало уже 17 русских поселений (по р.Бухтарме). Очевидно, что ни строгие запреты, ни наказания не могли остановить русской вольницы: стремление к свободе и приволью брало верх над страхом быть наказанным за ослушание. Кто были эти передовые посты русской колонизации, точно выяснить трудно; часть их, услышав о приближении русских отрядов, обыкновенно бросала поселения и уходила дальше в горы. Но, как мы увидим ниже, сюда бежали чаще всего крестьяне, особенно заводские, от тяжелых условий жизни; были здесь и преступники, скрывавшиеся от наказания, спасались сектанты от гонений за свои обычаи, были наконец и зверопромышленники.
Природа Алтая как нельзя лучше соответствовала стремлению этих людей: с одной стороны цветущие, плодородные долины, обилие зверя и рыбы, с другой — высокие, недоступные хребты и очень редкое туземное население. Неудивительно, что в глазах вольницы эти места имели особенно притягательную силу. Нельзя однако отрицать того, что для решимости идти селиться в чужую, неведомую страну у этих людей было много мужества и даже геройства (ниже приведенные примеры показывают это). Нельзя смотреть на это движение как на простое бродяжничество; как мы увидим ниже, вольные колонизаторы с первого года заводили хозяйство и делались оседлыми. Это переселение отчасти напоминало заселение Дона или Сечи в Европейской России или таперство и скваттерство в первые годы завоевания Америки. Как там, так и здесь люди шли искать себе новую родину или безопасное убежище и находили их. Необычные условия жизни, как и следовало ожидать, выдвинули здесь ряд необыкновенных личностей, окруженных в народном сознании ореолом особенного геройства и с именем которых теперь связан целый ряд легенд; их именами названы немало речек и урочищ в горах. Вот одна из таких эпопей.
В пятидесятых годах XVIII столетия содержался в Кузнецком остроге за целый ряд “подвигов” (кражи, побеги и т.п.) некто Афанасий Селезнев. Много раз сидел он в остроге и один, и с товарищами; но обыкновенно, как только наступала весна, он убегал: “пора селезню крылышки расправить”, — говорил он, и трудно было его удержать в неволе; зимой же, не имея пристанища, он снова отдавался в руки полиции. Уходил он в леса и горы, где занимался звероловством, а при случае не брезгал и угоном чужого скота. В последний раз Селезнев бежал с братом и товарищем по заключению: но дорогой он поотстал в одной деревне, у знакомых и был там пойман. Пришлось снова сидеть в тюрьме два года; с ним же посадили его девятилетнего сына и старика отца. За это время Селезнев успел научить своего сына грамоте (по часослову) и составить новый план бегства; действительно на второй год все трое и двое других заключенных убежали из тюрьмы. Сначала они скрывались в Касмалинском бору у первых двух товарищей, бежавших с Селезневым. Здесь они держали совет и порешили на том, чтобы, взяв с собой жен и что можно из хозяйства, двинуться на Бухтарму. За неимением нужного числа своих лошадей, они угнали их из соседних деревень, нагрузили четыре воза мукой, захватили еще кое-что для хозяйства и двинулись “на Бухтарму”, но вернее — куда глаза глядят. Всего поехало семь мужчин, одна женщина и мальчик. Дорогой им пришлось пережить немало страха и лишений. Надо было незаметно переехать границу и не встретиться с бродячими шайками урянхайцев; последних они избежали, но избежать встречи с пограничной военной командой им не удалось: у пикета Красноярского они натолкнулись на такую команду, от которой пришлось искать спасения верхами, бросив все запасы. После долгих скитаний добрались наконец смельчаки до Бухтармы, где и построили себе две деревянные избы. Селезнев, как человек бывалый и предусмотрительный, построил себе избу отдельно и укрепил ее так, что она представляла собою блокгауз. Занялись селезневцы охотой и рыбной ловлей. Но с первых же дней им пришлось защищать себя от урянхайцев.
Вскоре по приезде, урянхайцы угнали у них всех лошадей. В другой раз урянхайцы сделали нападение на их поселение, но селезневцы отсиделись в своих избах, причем были однако двое из них ранены. Тогда селезневцы решили перейти в наступление и силой избавиться от неприятного соседства. Зимой, вооружившись чем только могли, селезневцы отправились на поиски врага, напали ночью на партию сонных урянхайцев и всех перебили. Приставали к ним и калмыки, но селезневцы по-видимому ужиться с ними не могли. Так, одна партия калмыков, поселившаяся у них, стала нарушать право гостеприимства — отнимала хлеб у оставшихся, когда селезневцы уходили на охоту; это возмутило их, и они убили калмыков. Живя в чужой стране, селезневцам приходилось быть каждую минуту на страже, чтобы не допустить внезапных нападений урянхайцев, калмыков и других инородцев, занимавшихся здесь звероловством или просто грабежом (угоном скота и др.). Раз проходила мимо них партия киргиз-кайсаков (до 500 чел.), занимавшаяся грабежом окрестного населения. Селезневцы засели в своих укрепленных домах и решились защищаться до последней крайности; но киргизы не решились нападать, очевидно признав в них силу. В другой раз эта же партия предложила вступить селезневцам в обмен, не решаясь отобрать у них силой нужные предметы. Оставшись без лошадей, селезневцам волей-неволей приходилось добывать их тем же путем у русских. Весной на плотах спустился Селезнев с тремя товарищами по Иртышу до дер. Прапорщиковой и здесь угнал шесть лошадей; кража однако была замечена и казаки поймали Селезнева с одним из его товарищей, а другие убежали. О дальнейшей судьбе этого, несомненно недюжинного человека с большой волей и умом, история ничего не говорит. Из следственного показания Селезнева видно, что у него на Бухтарме осталось после поимки десять маральих и лосевых кож, десять куниц, пять красных лисиц, два волка, сто белок, десять бараньих тулупов, четыре медных котла, три чугунных, один железный, один меденник и полтора фунта серебра. Очевидно, что Селезнев был человек предприимчивый и занимался не только охотой, но и раскопками в древних рудниках, а может быть и в курганах. По указанию Селезнева, на Бухтарму была отправлена команда казаков, которая и поймала селезневцев, за исключением одного, который убежал. Все добро, накопленное селезневцами, было захвачено казаками и их командиром.
Рассказанный эпизод дает представление о том, как безымянная вольница заселяла эти края. Большее значение в деле колонизации сыграли старообрядцы, или, как их здесь называют, “двоедан”. Здесь мы коснемся этого движения только отчасти, так как главная масса “двоедан” шла на юг современной Томской губ., где оно и будет рассмотрено более подробно. Появились они сначала на нижней Бухтарме в сороковых годах XVIII столетия. Сначала жила небольшая семья очевидно наиболее терпевших гонения за свои обычаи и бежавших с пограничных деревень. Неприступность местности защищала их от всяких преследований. Достаточно было обжиться здесь первой семье, чтобы на следующие годы сюда потянулись и более решительные. Скоро по Бухтарме и ее притокам образовалось несколько селений. Богатая природа и свобода способствовала скорому обогащению трудолюбивых жителей, и об их житье пошли заманчивые рассказы. Это вызвало новый усиленный приток поселенцев; кто шел и селился около прежде поселившихся, кто шел дальше на новые места. Массовый побег пограничного населения не мог не вызвать стеснений со стороны администрации, но это не помогало; не дали положительных результатов и поиски команд. Попасть в Бухтарминскую долину с севера и теперь можно только по одному пути (из Усть-Каменогорска) и притом с затруднениями, а в прежнее время это было тем более затруднительно. Чтобы не потерять так много рабочего крестьянства, правительство имп. Екатерины II пошло на уступки: оно обещало всем бежавшим (“каменщикам”, как называла их администрация за то, что они убежали и скрывались в каменистых горах и ущельях) прощение с тем, чтобы они дали себя переписать и согласились нести подати. “Каменщики” согласились: официально их стало числиться тогда 318 чел., но на самом деле их было конечно больше: некоторые не хотели записываться, другие — не могли, в виду небезупречного прошлого; те и другие предпочли остаться свободными и передвинулись дальше вглубь гор.
Присоединение “каменщиков” в 1792 г. не остановило и не могло остановить начавшегося движения. Причины, создавшие его (тяжелые условия жизни на родине, особенно заводских крестьян, и прикрашенные рассказы о привольной жизни “каменщиков”) продолжали существовать и влекли сюда многих. Признание за “каменщиками” законных прав на проживание в чужой земле скорее усилило это движение, так как одобрило к этому менее решительные элементы населения; для более же отважных оно давало уверенность, что и на новом месте они не будут наказаны за самовольный уход. Действительно здесь с начала XVIII столетия и, как мы увидим ниже, до настоящих дней продолжается какое-то стихийное движение русских на юг, стремление найти место, где бы жилось привольно, без стеснения. Это стремление, передаваясь из поколения в поколение, укоренилось в сознании пограничного населения; народная фантазия прибавила к этому рассказы о существовании блаженных стран, где людям нет ни от кого обиды, где природа щедро рассыпала свои дары, и ваг в сознании местных жителей появилось смутное представление о действительности таких сказочных стран или Беловодья. “Через все XVIII столетие проходит неустанное искание этого фантастического эльдорадо, где реки текут медом, где не собирают податей, где, наконец, специально для раскольников, не существует Никоновской церкви” говорит проф. Шмурло. Что население не давало себе точного и ясного отчета в том, что есть такая страна, видно из того, что в XVIII веке “Беловодья” искали в северо-западном Алтае, и может быть первые пионеры колонизации и находили его, но когда сюда передвинулась русская граница, Беловодье перешло в таинственные Бухтарминские горы, куда скоро потянулись и “беловодцы”. С появлением там русской власти и более многочисленного населения, народное сознание перенесло “Беловодье” далее на юг, в южные, неприступные хребты Алтая, а затем еще далее на юг — в Китай. И это естественно: «Наделяя намеченную область идеальными качествами, русский колонизатор, попадая в нее, каждый раз должен неизбежно убеждаться, что и тут жизнь имеет свою оборотную сторону, что и тут социальные отношения зачастую выступают во всей своей жестокости и неумолимой требовательности. Первоначальная мысль, что он нашел Беловодье, сменялась мыслью, что это Беловодье в другом месте. Таким образом наступало известное разочарование, слабее, если новые условия жизни, при всех своих несовершенствах, все-таки оказались существенно лучше старых, сильнее — если разница между брошенным гнездом и вновь заведенным оказывалась ничтожной. В первом случае человек легко примирялся с мыслью, что Беловодье так-таки и не далось ему в руки, во втором случае — вновь поднимался с места при первом же случае и шел на его поиски» (Шмурло). Для иллюстрации этого движения остановимся на некоторых случаях искания Беловодья в 20-60-х годах XIX столетия.
В 1826 г. партия в 38 чел. (мужчин, женщин и детей) бежала на оз. Канас (в китайских пределах), где и думала зажить на приволье. За ними была послана погоня, которой, однако, не удалось вернуть бежавших, и только обещанием манифеста о помиловании воротили их обратно. Большие размеры приняло искание Беловодья в 1828 г. в пределах Томской губ. В 1832 г. бегали в Китай 42 крестьянина, но были возвращены. В 1861 г. появились крестьяне в Нарымской долине (дер. Таловка и Медведка), смущенные фантастическими рассказами бывалых людей Бобровых о существовании где-то вблизи Беловодья: 55 чел. мужчин и женщин в тот же год из пограничных деревень перешли границу (р.Нарым), перевалили Нарымский хребет и направились “в Беловодье”, но вожаки Бобровы сбились с пути и вывели партию на призайсанские пустыни и в низовья Алкабека (на пески). Два года бродила партия в китайских пределах, но обетованной земли не нашла; да и китайцы не везде позволяли селиться. Ничего не оставалось делать, как возвращаться домой. Бобровы и несколько других не захотели возвращаться и исчезли неизвестно куда. Администрация посмотрела на воротившихся снисходительно и даже сделала им благодеяние — вернула дома и часть имущества, которое было распродано, когда крестьяне задумали искать Беловодье. Это не остановило движения: вскоре появились русские селения в горах по р. Кабе и вблиз оз. Марка-Куля. Хлебопашество, пчеловодство, рыболовство, охота — все это давало там хорошие результаты, и крестьяне, несмотря на протесты киргиз, основали здесь свои деревни. Русскому правительству, при заключении трактата с китайцами (1881 г.), пришлось выговаривать себе всю полосу земли между Нарымом и Кальджиром, как фактически уже захваченную русскими. Департамент земледелия в 1885 г. включил эти места в число тех, где должны быть отведены участки для переселенцев, после чего заселение их пошло еще быстрее. Первые колонисты Кабинских долин однако вскоре снова поднялись и пошли на новые места; образованные деревни запустели, но потом снова пополнялись пришлым населением; последнее, проникшись стремлением к “Беловодью”, само пополнило ряды идущих на новые места, усиливая таким образом вольную колонизацию края. В 1896 г. в Кабинских долинах существовало три официальных деревни (более 500 чел. обоего пола) — Тюс-Каин, Чанагаты и Балык-Булак; да может быть человек до ста или более, ищущих “Беловодье” и ушедших в пределы Китая, жило в горах.
Таким образом, и в настоящее время вольная колонизация, несмотря на препятствие, продолжает существовать и будет, пока существуют причины, ее создающие. Насколько сильно это стремление к исканию привольных мест, можно судить по тому, что крестьяне проникают в самые глухие местности, преодолевая все препятствия: известно, что Пржевальский открыл колонию русских крестьян-старообрядцев в центральном Китае (у Лоб-Нора). В настоящее время еще нет возможности подвести итоги крестьянскому заселению края, как потому, что оно еще продолжается, так и потому что, прошло еще недостаточно времени. Но во всяком случае край много выиграл от переселения. Разнообразные природные богатства края, как мы видели из первой главы, оставались нетронутыми, мертвым капиталом; сам край был дикой, почти безлюдной страной, по которой только изредка кочевали киргизы. Коренное оседлое население — казаки оказалось неспособным к колонизаторской деятельности, что признавала (как мы видели выше), местная администрация.
При таких неблагоприятных условиях колонизация края и его культурное развитие совершались бы крайне медленно, природные богатства оставались бы долго недоступными. С появлением крестьян край получил довольно значительное земледельческое население (более 200 тыс. ч.), был прорезан в нескольких направлениях цепью крестьянских деревень и проселочных дорог, в северной же части даже довольно часто. В крае развилась хлебная производительность настолько, что Кустанайский уезд стал один вывозить хлеба миллионы пудов. С проведением Сибирской железной дороги колонизация прилегающих степей приобрела еще большее значение для культурного развития края.
Грамотность и распространение знаний определяют собой рост и культурное развитие страны. Познакомившись с историей развития просвещения в крае, мы можем составить представление об его культурности в теперешнем состоянии.
Киргизский край в этом отношении находился в весьма неблагоприятных условиях. Покорив край, русские не могли перейти к культурной работе потому, что первоначальное завоевание совершалось исключительно с целью обогащения, и первые завоеватели были совершенно неподготовлены к культурной роли. Это были грубые, невежественные люди с первобытной нравственностью, с сомнительным прошлым; правда, и при всем этом, они оказались развитее инородцев, но не настолько, чтобы, покорив их, могли сознательно перейти к мирной культурной работе; они не приложили усилий даже к тому, чтобы разумно воспользоваться богатыми дарами природы или прокормить себя своим трудом. Напротив, они выбрали другой, более легкий способ наживы — грабеж покоренного инородца и расхищение природных богатств.
Просветительную роль при завоевании восточной части Киргизского края могло бы играть тогда только духовенство, но оно было слишком незначительно, и центр его находился слишком далеко от края (Тобольск), чтобы можно было оказывать заметное влияние на жизнь края. Московское правительство, правда, старалось посылать в Сибирь воевод и других своих представителей — грамотных; но источниками просвещения эти люди не были, и забота об этом не вменялась им в обязанность; грамотность их служила им только для донесений и приказов; московскому правительству, назначая их, приходилось заботиться главным образом о том, чтобы они не притесняли народ и исправно присылали подати. Сосланные в те времена грамотные поляки и запорожцы также по-видимому не оказали в этом отношении какого-нибудь влияния: скорее они забывали здесь свои прежние знания и грамотность.
После того, как русское население достаточно увеличилось и более или менее осело на своих местах (с конца XVII в.), в нем началось стремление к грамотности, но это стремление вызывалось чисто эгоистическими побуждениями небольшой сословной кучки. Воеводы, приказные, дьяки и др. служилые люди старались дать своим детям (или родственникам) грамотность, чтобы удержать за своей семьей привилегированное положение. Только в XVIII веке центральная власть (генерал-губернаторы) выдвинули вопрос об открытии школ, хотя также не для всего Населения, а только для военного сословия. Из послужных списков 1761 г. видно уже, что на Сибирской линии (от Тобола до Иртыша) из 78 урядников и капралов — 47 были грамотны, из 18 офицеров — все были грамотны. В 1765 году начальником сибирских войск Шпрингером были открыты “гарнизонные школы” в Омске, Петропавловске и Ямышеве; эти школы в первый же год имели 240 чел. учащихся. В 1789 г. в Омске была открыта “азиатская школа” для подготовки переводчиков (толмачей); в ней, кроме элемента грамоты и арифметики, преподавались татарский, турецкий, арабский и персидский языки. Позже в ней были прибавлены землемерный и топографический классы. В 1813 г. в Омске было открыто первое общеобразовательное училище с военными предметами — “войсковое училище”, нечто вроде военной гимназии. О доступном же всем народном образовании тогда серьезно никто не заботился.
Духовенство хотя и имело с начала XIX столетия свои церковные школы, но их было мало, и результаты обучения в них были неудовлетворительными благодаря плохому подбору учителей (малограмотные дьячки, отставные солдаты и т.п.). Казачьи школы (в Сибирском войске) хотя заведены были также издавна (к началу 50-х годов их считалось 60), но в задачу их входило не распространение грамоты во всем казачьем населении; они служили больше дли удовлетворения потребности в грамотных людях на службе (подготовляли писарей, урядников и т.д.). Учителями в них были также малограмотные казаки; отпускалось на такую школу по 2р. 40 к. в месяц.
Дело народного образования заметно двинулось вперед в царствование имп. Александра II, когда и в сибирском обществе стало замечаться стремление к просвещению вообще. В 1860-х годах в Акмолинской и Семипалатинской областях существовали уже, благодаря заботам одного из наиболее выдающихся местных генерал-губернаторов, ген. Казнакова, десятки низших школ (кроме казачьих), открылось несколько прогимназий; преобразованы были кантонистские училища (в Омске) и заменены военно-начальными; у казаков стали отпускаться средства на стипендии в специальные учебные заведения и увеличилось число низших школ. Появились частные школы (напр. Соколова в Омске), воскресные школы, библиотеки уездных и городских училищ стали доступными посторонним лицам. Параллельно с этим шло открытие средних и специальных школ, главным образом в Омске, как административном центре. В 1836 г. в Омске был открыт кадетский корпус; в 1852 г. — фельдшерская школа; в 1858 г. — уездное училище; в 1863 г. — Омская женская гимназия; в 1871 г. были открыты женские прогимназии в Петропавловске и Семипалатинске; в 1872 г. учительская семинария в Омске; в 1876 г. — мужская гимназия в Омске. Общество начало относиться к делу просвещения ревностнее: города ассигновали значительные суммы на поддержку начальных школ и женских прогимназий.
В начале 1880-х годов открылось в крае первое частное просветительное общество — “попечение о начальном образовании” (в Омске). Вообще начиная с 1860-х годов просвещение стало делать в крае заметные успехи. За последнее время обращено внимание на сельскохозяйственное образование и на распространение в крае знаний и ремесел; с этой целью с 1885 г. были открыты в уездах низшие сельскохозяйственные школы. Наконец нельзя не упомянуть об открытии в Омске Западно-Сибирского Отдела Имп. Русск. Геогр. Общества, который как в деле изучения края, так и в качестве просветительного общества, занимает видное место в истории просвещения края, сплачивая около себя лучшие местные культурные силы (открыт в 1877 г.).
Распространению грамотности в киргизском населении было положено основание давно: первые начальные школы были открыты даже значительно ранее, чем для русского населения, но русская грамотность среди них весьма незначительна.
Такой неуспех русской грамоты среди инородцев объясняется, может быть, тем, что в этих школах вначале заботились не столько о том, чтобы научить детей русской грамоте, сколько о том, чтобы дать им определенное идейное направление. Так, первые школы были открыты администрацией в 1782 г. при многих мечетях; учителями были наняты тобольские татары для того, чтобы парализовать влияние среднеазиатских мулл на подвластное русским киргизское население. Киргизам был открыт вместе с тем полный доступ в русские училища. В семидесятых годах XIX столетия были открыты во всех уездных городах Акмолинской и Семипалатинской областей школы-интернаты исключительно для киргизских детей (впоследствии преобразованные в низшие сельскохозяйственные школы). В настоящее время здесь открываются аульные школы.
В Тургайской обл. начало народному образованию положено с основания области (1869 г.), на что ассигновано было 800 руб.; но первую школу, двухклассную, русско-киргизскую, удалось открыть только в 1879 г. Затем развитие школьного дела продолжалось довольно успешно. В 1883 г. была открыта учительская школа в Орске Оренбургской губ. (пограничном с.Тургайской обл.), ремесленное училище в Тургае; в 1887 г. появились русские волостные школы; в 1891 г. — женские начальные в Тургае, Актюбинске, Кустанае и Кара-Бутаке; в 1892 г. были специально для киргиз устроены передвижные аульные школы, по программе, равной двум первым отделениям одноклассных министерских школ. Есть также около 20 школ церковно-приходских. Наибольшее число школ (до 54) находится в наиболее населенном уезде — Кустанайском, менее (до 12) — в Тургайском. Средних учебных заведений в Тургайской области нет. В Уральской области начальное образование поставлено довольно удовлетворительно: кроме войсковых казачьих школ здесь есть министерские (русские и киргизские) и церковно-приходские. Статистические данные за 1900 г. рисуют нам положение начального образования в крае в следующем виде (см. таблицу).
Первое место по числу школ занимает Уральская обл., последнее — Семипалатинская. Одна школа приходится в крае на 3.065 ч. Наличного числа школ, как мы видим, весьма еще недостаточно, и мысль о всеобщем обучении в крае — пока недостижимая мечта.