За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

Мамонов начал доказывать вероятность своего предположения о возможных действиях противника. Это на языке военных называется «оценкой обстановки». Я и комиссар внимательно слушали разумные рассуждения Мамонова, а он, ободренный этим, говорил все более страстно и вдохновенно. Сейчас Мамонов жил только мыслью о том, как бы точнее разгадать думы немецкого командира.

Способностей к анализу у Мамонова мы раньше не замечали, мы знали его как хорошего офицера и старательного честного исполнителя, поэтому нас эта горячность обрадовала.

— Вы совершенно правильно оцениваете обстановку, а ваши доводы обоснованны, Мамонов, — похвалил я его.

Он просиял от одобрения.

— Да, соколовские немцы почти обречены, но, на их счастье, им повезло с погодой, — поддержал беседу комиссар.

— Если они не воспользуются этой ночью, товарищ комиссар, — горячился Мамонов, — то им завтра будет капут…

— А вот как бы этой ночью они нам капут не сделали, ведь у них танки. Пустят передовым отрядом танки, загонят всех в какую-нибудь ямищу, будут стоять и трещать, пока не проведут всю колонну пехоты.

Мамонов забеспокоился, упавшим голосом он произнес:

— На дворе ни зги не видать. Куда стрелять? Трудно будет разобраться, где свои, где враги. Под носом могут пройти.

— Конечно, он может бросить на месте всю технику и налегке, не ввязываясь в бой, в пешем порядке обойти нас, пользуясь темнотой и бураном… У нас ведь только непосредственное охранение, а людей далеко в такую погоду посылать нельзя, — добавил я, прислушиваясь к завыванию бури.

— Это ужасно, если он так сделает! — воскликнул Мамонов. (Видимо, раньше он не предполагал возможности такого варианта).

— Это самый лучший выход для него, — поддержал мою мысль комиссар, — бросить технику и увести живую силу. Только едва ли он пойдет на это: немцы пешком ходить не любят. Нет, он будет держаться за технику. Как же нам поступить?

— Вот что, Мамонов, — сказал я, — у нас есть одно средство против танков.

Мои собеседники недоумевая посмотрели на меня, Я взял у Мамонова карту и, указывая на место, где выходит из леса дорога, идущая из Соколова, сказал:

— Вот здесь надо немедленно соорудить мощный снежный вал. Ширина дороги около десяти метров. Возьмите десятка два людей и снежным валом перегородите дорогу. Танк наткнется на вал, в темноте это сооружение может показаться ему непреодолимым препятствием. Свернуть с дороги он не сможет, а если свернет, то

провалится в снег. Даже если он и пробьет этот вал, мы, пропустив танк, пулеметным огнем отрежем идущую за ним пешую колонну…

— Правильно! — в один голос поддержали меня мои товарищи.

— Так и решим, — заключил я. — Иди, дружок, заваливай дорогу.

Мамонов быстро оделся и с адъютантом выбежал из комнаты.

***

Мы с комиссаром сидели молча, продолжая думать о Соколове.

Мысли бежали одна за другой… Я вспомнил прошлую ночь, день, старался понять, что произошло, но думы о будущем, о ночи, под покровом которой мы находились, заслоняли все.

Только сейчас я огляделся… Комната тонкой перегородкой была разгорожена на две. Из-за перегородки, где был свален весь домашний скарб, выглядывали два заспанных детских личика.

За столом, в углу, в полумраке сидела хозяйка. Она буквально впилась взглядом в нас, как будто каждое наше слово должно было решить ее судьбу.

Я с трудом оторвался от ее гипнотизирующих глаз… Эта женщина была учительницей местной школы, а в этот чуланчик ее выселили немцы. Платье складками висело на ее похудевшем теле, лицо было бледно… Она бесшумно и осторожно поднялась, подбросила дров в печку, долила чайник. Я, погруженный в думы, почти не воспринимал вопросов Мухаммедьярова и ее коротких ответов. Обрывками долетали до меня фразы о немцах, о трудностях, о холоде, о детях, которых она загородила вещами, чтобы уберечь от пуль, и другие — тихие грустные жалобы много пережившей женщины.

Буран выл, все вокруг гудело, и мне казалось, что это Мамонов с двадцатью бойцами роет снег, запруживая дорогу, а порывистые удары ветра, треск стропил разрушенной школы напоминали мне лязганье лопат, разворачивающих глыбы снега.

— Мама, пить хочу, — тонкий детский голос заставил меня очнуться.

Хозяйка, сидевшая на корточках у дверцы печки, ответила:

— Сейчас, милочка, сейчас, еще чайник не вскипел…

— Зовите ее сюда, пусть погреется у печки, — попросил Мухаммедьяров.

Услышав приглашение, из-под одеяла вылезла босоногая девочка лет пяти-шести, в длинной рубашонке и, подойдя к печке, протянула руки к огню.

Пришел Синченко, держа под мышкой полбуханки замерзшего хлеба и пару банок консервов. Мухаммедьяров попросил у хозяйки миску, поставил ее на печь и, вскрыв консервы, выложил содержимое в посуду. Запах разогретой пищи потянулся по комнате. Николай стал поджаривать на огне замерзший хлеб. Запах хлеба, раздражая обоняние, расшевелил детей. Из-за перегородки показались еще две девочки, одна постарше, другая помоложе первой, и уставились на еду…

— Дайте, хозяйка, нам тарелку, — попросил Мухаммедьяров. — Пища вкусна только с хозяевами… — привел он казахскую поговорку. — Давайте поужинаем всей семьей.

Смутившись, женщина ответила:

— Что вы, господин… — она запнулась и растерялась. — Что вы, товарищ комиссар, какие мы тут хозяева…

— Нет, вы настоящие хозяева, а немцы и мы — непрошенные к вам гости… —

засмеялся я.

— Таких гостей, как вы, мы давно ждали… — ответила учительница и вдруг, не выдержав, разрыдалась.

Мы устроились полукругом у печурки. Впервые с начала войны я ужинал в семье.

Я не мог оторвать глаз от детей, уплетавших консервы и черствый хлеб… Откуда-то появились припрятанные Синченко кусочки сахара.

Теплая комната, детские лица, хорошая русская умная женщина — все это будило щемящую тоску по дому, сыну, жене… а рядом, быть может, невидимые за стеной бурана, уже движутся колонны немецких танков.

Распахнулась дверь — в клубах пара, белые, как два Деда Мороза, Мамонов и Скачков.

Протерев залепленные снегом глаза, и вдохнув полной грудью теплый воздух комнаты, Мамонов доложил:

— Фу, настоящий ад кромешный! Одним словом, товарищ командир, дошли с трудом. Кое-что навалили. Подымешь лопатой, и пока донесешь, все сдует. Потом додумались: в полах шинели и плащпалатках стали таскать. Что нагромоздили там, не знаю, может, уж ветром все размело…

— Деревьев бы навалить, тогда бы снег сам задерживался, — покачал головой Мухаммедьяров…

— Кое-как приволокли два валежника, товарищ комиссар.

— Мин бы нам штук двадцать, но их нет у нас… — вздохнул я. — Пулемет выставлен?

— Один пулемет поставлен, — ответил Скачков.

Мы сидим в этой каморке. Часть бойцов шныряет где-то в снежной мгле и ощупью пробивает себе путь во тьме, патрулируя вокруг наших позиций. Другие, напрягая слух и всматриваясь в темную даль, стоят на посту. Третьи — с лопатами ходят по траншеям, расчищая наметенный снег. Остальные, прижавшись друг к другу, спят в снежных жилищах. Вьюга злобно воет, рывками бьет ветер… Где генерал Чистяков? О чем он сейчас думает? Что делают люди полка Шехтмана и артиллеристы Курганова, четвертые сутки бьющиеся за Соколове? Что делают немцы в Соколове и по другую сторону от нас? Мне, как командиру полка, ничего не известно, я не знаю, что делается вокруг нас. Я глух и слеп. Все, что я делаю, — шаги наощупь… Я снова ловлю на себе тревожный, вопрошающий взгляд женщины и опускаю глаза…

— Товарищ командир, — вбежал Синченко, — там пулемет стреляет!

Мы выбежали на улицу. Еле слышно сквозь пургу доносилась очередь пулемета… Она была рваная, порывистая. Пулемет то задыхался, то снова строчил мелкой дробью…

— Там… — сказал Мамонов, показывая в сторону Соколова. А далекий пулеметчик все строчил и строчил…

Вдруг все стихло.

Неожиданно восток начинает светлеть. До восхода еще далеко… Что за оранжевый свет разгорается на горизонте?

Небольшое пятно все ширится. Вот уже и низкие тучи стали желто-оранжевокрасными.

— Соколово, — обернулся ко мне Мухаммедьяров. Да, горит Соколово. Значит, враг уходит. Срочно всех офицеров я отправил на места и приказал усилить

оборону в Соколовском направлении.

В ожидании мы провели больше часа…

Соколово пылало, но вот забрезжил рассвет, ослабив краски пожара. Мы с Мухаммедьяровым пошли посмотреть на снежный вал, сооруженный ночью.

В двухстах метрах от леса громадный снежный бугор загораживал дорогу.

Ночная пурга намела вокруг вала гору снега, придав ему сказочно гладкую форму с острым красивым гребешком. Это то, что, по нашим предположениям, должно было стать преградой для танков врага и что было нашей единственной надеждой. С соколовской стороны на заметенной дороге мы обнаружили еле заметные следы гусениц танка. Сохранились и две провалины в нашем валу, по-видимому, танк таранил наше сооружение.

— Значит, здесь ночью все-таки немецкий танк побывал, — сказал Мухаммедьяров. — И этот сугроб, заставил его повернуть обратно.

— Да, наш вал заставил немцев переменить маршрут, — радостно заявил Мамонов.

У кювета дороги я заметил темную точку. Охваченный тревогой, я направился туда. Комиссар и Мамонов последовали за мной.

У края кювета лежал запорошенный снегом, проутюженный танком обломок пулемета и раздавленное гусеницей тело отважного пулеметчика. Поодаль лежали с десяток сраженных его пулями трупов немецких солдат.

Мы сняли ушанки. Перед нами тот, кто ночью вступил в единоборство с вражеским танком.

Мне показалось что-то знакомое в лице героя. Я подошел, наклонился над ним, смахнул снег с лица и узнал моего ночного собеседника — Андрея Алешина.

Какой до чудовищности странной бывает судьба человека на войне! Разве мы могли представить себе, что наша встреча на другой день будет такой?

«Они сказывали, что ночью к нам фрицы могут пожаловать». Как просто говорил он тогда об этом!.. Они пожаловали к нему, и он их не пропустил.

Из леса показался верховой.

Офицер штаба дивизии вручил мне листок из полевой книжки генерала Чистякова, где крупным, неровным почерком генерала было написано, что противник перед рассветом оставил Соколово, и полк Шехтмана двинулся преследовать его по следам. Генерал приказывал мне сдать участок батальону Н-ской бригады, который подойдет для смены к одиннадцати. А нам был указан новый маршрут.

Трудно выбить с места противника, но выбитому противнику еще труднее остановиться: он скользит и не может задержаться ни на одном рубеже. Он останавливается, пытается зацепиться за местность, огрызается, рычит, но при нашем подходе круто поворачивается, показывая нам спину.

Как убегающий от погони конь, так и отступающие проявляют всегда особую прыткость. Глубокие сугробы, как путы, сковывали наши ноги, мы утопали в снегу, но гнали и гнали убегающего противника. Мы были преследующие, а не беглецы, и эго придавало нам силы.

Так с боями мы прошли километров восемьдесят.

Двадцать третье февраля 1942 года — годовщину Советской Армии — мы встречали на поле боя. Впервые нам читались доклады языком огня.

Хутора, разбросанные северо-западнее Холкинского шоссе, среди болот Рдейской низменности, носили общее название Глуховка. Через эти места немцы

прошли марафонским бегом, поэтому хутора сохранились от разрушения. Здесь, у шоссе, мы остановились.

Занятый боевой жизнью, я не имел времени отдать последний долг Тохтарову и другим достойным бойцам за Бородино, доложить об их подвигах высшему командованию и советской общественности.

Мужество не должно оставаться неотмеченным. Не заметить или забыть отвагу, проявленную солдатом в бою, где он кровью доказывал свою любовь к Родине, — черное пятно, ложащееся на командирскую совесть.

Лично я не был свидетелем подвига Тулегена Тохтарова. Часто, говоря о войне, многое приукрашивают и преувеличивают, но я не хотел оскорбить память Тулегена и других отважных даже намеком на вымысел. Я хотел, чтобы листы реляций были юношески чисты и по-солдатски честны, как сам Тулеген.

Тулеген Тохтаров… О нем, о его гибели я мог написать правду только со слов очевидцев, со слов людей, непосредственно общавшихся с ним, со слов тех, кто сражался рядом с ним. Ключ к этой правде у солдат его роты. У Малика, Трофимова, Гундиловича.

***

Комнатушка. На столе коптит гильза от снаряда малокалиберной пушки. Непривычно тихо.

Передо мной Малик Габдуллин, политрук Тулегена. Он сидит на табурете, опираясь на край стола, и перелистывает мелко исписанную общую тетрадь. Рядом с ним, в телогрейке, без шапки — широкоплечий великан с продолговатым лицом и отмороженным кончиком длинного прямого носа — Балтабек Джетписбаев, комсорг полка. Он сидит, полуприкрыв глаза усталыми, веками. Я слышал о нем как о любимом вожаке молодежи полка. Офицеры называли этого детину ласкательно — Балташ или почтительно — Балтаэке. Как-то я спросил комиссара, чем комсорг заслужил всеобщую любовь. Мухаммедьяров коротко ответил: «Простотой, искренностью, честностью».

Вот комиссар батальона Трофимов. Его белесые брови потемнели, глаза, как у близорукого, щурятся от усталости; он осунулся, оброс, вместо слов из его простуженного горла вырываются рваные хрипы. Ушанка небрежно откинута назад, пальцы его крутят очередную газетную самокрутку.

Четвертый — командир батальона, капитан Гундилович, блондин с обветренным лицом и немного отвисшей нижней губой. Он очень похудел, орлиный нос и острый подбородок слишком выделяются на его утомленном лице, красивые голубые глаза провалились.

Мы молчим и думаем о Тулегене. Я хочу увидеть героя, ищу его лицо среди тысячи лиц бойцов нашего полка. Лица мелькают в моей памяти, но ни на одном из них я не могу сосредоточиться. Я мучаюсь, что не запомнил его. Габдуллин напоминает мне о наших встречах с Тулегеном, но мне кажется, что я с ним никогда не встречался.

— Вот, товарищ командир, комсомольский билет и заявление Тулегена Тохтарова о приеме его в партию… он подал его тогда, перед боем, — Малик передает мне небольшой листок бумаги и тонкую книжечку.

Я раскрываю с трепетом комсомольский билет Тулегена — этот идейный паспорт большинства нашей молодежи. Из нижнего угла книжки на меня смотрит открытое

лицо юноши с правильными чертами, с высоким лбом и отброшенною назад копною густых черных волос. Прямой и ясный взгляд… Какое тонкое и умное лицо у этого рабочего парня!

Вот он какой! Я смотрю на эту карточку и вспоминаю январские дни, подмосковное село Нахабино, помещение больницы, где мы распределяли по подразделениям новое пополнение. Вот подходит к столу рослый юноша в аккуратно заправленной широкой шинели, туго затянутой поясом. Старательно отпечатав несколько шагов по мерзлому полу, стукнув каблуками, он останавливается по стойке «смирно» и смело, с достоинством представляется:

— Рядовой Тохтаров Тулеген.

— Кем хочешь быть? — спрашиваю его.

— Куда прикажете, туда и пойду, товарищ капитан, — бойко отвечает он.

— В автоматчики пойдешь! — Есть в автоматчики.

— Я разворачиваю вчетверо сложенный лист, вырванный из тетради, и вслух читаю: «Прошу принять меня в ряды Коммунистической партии большевиков. Если меня убьют в бою за Родину, прошу меня все равно считать большевиком.

Сын скотовода, сам рабочий, Тулеген Тохтаров». Так он писал, просто и кратко. — Ну, рассказывайте, Малик, — предлагаю я Габдуллину.

— Тулеген Тохтаров, — читает Малик страницы из своей тетради, — 1923 года рождения, рабочий из Усть-Каменогорска, Восточно-Казахстанской области. В роту прибыл четырнадцатого января…

— Рассказывайте, — нетерпеливо перебиваю я его.

— У меня, товарищ капитан, здесь кое-что записано о нем, разрешите прочесть? — Хорошо, читайте.

— Дисциплинированный и примерный на службе боец. Отлично владеет оружием. В пути следования, в эшелоне, был назначен комсоргом и агитатором. Все поручения выполнял образцово и в срок. Впервые вступил в бой с немецкими оккупантами второго февраля за деревню Ново-Свинухово. В атаку пошел смело, уничтожил пятнадцать вражеских солдат и троих офицеров.

В ночь на шестое февраля в боях за деревню Бородино он первым ворвался в дом, занимаемый немцами, гранатой и автоматным огнем уничтожил двенадцать вражеских солдат. Во время первой контратаки противника, проявив инициативу, первым бросился с фланга на врага, увлекая за собой рядовых Батталова, Соколова, Игембердинова, Шумилова, Губайдуллина, Настретуллаева и других…

Малик закрывает тетрадь и начинает рассказывать о гибели Тулегена.

— Снаряды рвались за снарядами, разрушая траншеи и осыпая нас огнем.

Разрывы оглушали, осколки свистели, не давая нам поднять головы. Только урывками мы вели огонь по идущей на нас немецкой цепи. Вдруг на миг все стихло, и я увидел, как немцы бегом бросились на Бородино. Я со взводом кинулся к ним навстречу, но уже поздно — они вошли в деревню. Мы очутились лицом к лицу с врагом. Почти в упор стреляли друг в друга. Дисков хватило только на несколько минут. Патроны кончились. У немцев тоже иссякли боеприпасы. Все, кто остался в живых, бросились врукопашную… С другого конца деревни до меня донеслись возгласы наших бойцов, стрельба участилась. Я хотел броситься туда, как вдруг почти рядом раздался выстрел. В десяти шагах от себя на соседнем дворе я увидел, как, опираясь на левую руку, приподымался немецкий офицер, наводя парабеллум на бойца, раненного, по-видимому, в живот. Я узнал Тулегена. Он, собрав последние силы, взмахнул автоматом и, рывком бросившись на офицера,

ударом приклада в голову свалил его и свалился сам. Я подошел к нему — он был мертв. — Малик протягивает мне тетрадь и добавляет: — Здесь у меня записаны некоторые слова, сказанные Тулегеном.

Я положил тетрадь в сторону и обратился к остальным.

— А вы что расскажете, товарищи?

— Он был алтайским гордым архаром, — горяча вставляет Балтабек.

Я с удивлением смотрю на него — раньше я не подозревал в нем способности к поэтическому мышлению.

— Тулеген был моим земляком, одного мы с ним племени, — с болью в голосе говорит Балтабек.

— Товарищ Габдуллин привел ряд данных, но Томаров, конечно, только в одном Бородине уничтожил намного больше указанного числа немцев, — деловито вставляет Гундилович.

— Да, товарищ капитан, им уничтожено немало вражеских солдат, — подтверждает Малик. — Бойцы мне рассказывали, как он, перебегая из ячейки в ячейку, косил и косил вражескую цепь…

— В бою очень трудно точно учесть, чья пуля нашла немца, — вмешался Трофимов, — но мне кажется, что главное в подвиге Тохтарова то, что он личным примером заражал других, сын далекого Алтая, он за русскую землю призывал драться по-русски.

***

Поговорив еще о делах Тулегена и других бойцов, мы распрощались. Я остался один. Коптилка трещит и мигает.

Передо мной — комсомольский билет и заявление Тохтарова. Какую силу и какую ненависть к врагу должен иметь человек, чтобы последнюю предсмертную судорогу превратить в смертоносный удар по врагу!

Тулеген Тохтаров и Андрей Алешин — рядовые советские люди. Один — лениногорский рабочий, другой — колхозный парень из-под Павлодара, до последнего вздоха сражавшийся один на один со стальным немецким чудовищем. Им мы обязаны нашей победой!

Какая сила двигала этими бойцами? Что вдохновляло их на великий подвиг и рождало презрение к смерти?

Я раскрываю тетрадь Малика. Ровным и красивым почерком Малик записывал мысли, слова и поговорки, услышанные от солдат, фамилии и адреса товарищей, происходившие события.

Записи отрывочные, торопливые и незаконченные. Местами страницы тетради запачканы кляксами от дождевых капель и талого снега или просто комками грязи — явные следы того, что «кабинетом» автора были поле боя, дно окопа или воронка от снаряда. Я не задерживаюсь на страницах. На одном из последних листков тетради я читаю заголовок: «Тулеген Тохтаров».

«Смотри в глаза смерти — она испугается и отступит перед тобою».

«Кто любит жизнь, тот всегда наступает на костлявую ведьму».

«В наступлении не оглядывайся, а то споткнешься».

Записи завершали строки Абая, переписанные Маликом:

Пленяя слух, забирают душу мою в полон

Красивая песня и сладкая мелодия, Погружают меня в мир размышлений… Если песни ты любишь — люби их, как я…

Да, говорю я себе, разве Тулеген своим последним дыханием не пробудил в нас много высоких дум, чувств, размышлений? Разве он не мог сказать: «Если любишь жизнь, то люби ее так, как я ее любил!».

Вода потечет по правильному руслу и не остановится, если верно направить ее…

Скакун помчится, как стрела, если умелая рука его окрылит…

Сокол ринется против бури и урагана, если в гуще грозовой волны будет ясна ему цель…

Мы — советские люди, наши сердца не стальные. Но огонь нашей мести может расплавить, сжечь любую сталь… У нас есть самое сильное оружие, побеждающее страх, — это любовь к Родине.

Недаром говорили мудрые: «Отец мужества — любовь, отец жизни — народ!».

Слава простому советскому человеку, вместившему в сердце своем океан любви к Родине и товарищам!

…Мигает коптилка.

Я пишу слова реляции о награждении отличившихся в боях за Бородино:

«Достоин присвоения звания Героя Советского Союза…»

Герои смертью жизнь не кончают, они начинают жить в сердцах миллионов!

Примечания

1

Главная походная застава.

2

«Усталый скакун чувствует и тяжесть рукоятки плетки» (казахск.).

3

Ахмак — дурак (казахск.).

4

Махан — мясо (жаргон).

5

Виды артиллерийского огня.

6

Мостова — рисовый суп с мясом.

7

О почтенный мой! Ну чего они от меня хотят?

8

Что с тобой? Занимайся своим делом!

9

Будет исполнено.

10

Полковник приказал больше не делать привалов до места назначения.

11

Об этом нельзя говорить.

12

Я об этом не знаю.

13

Благодарю. Я раньше не думал, что большевики так добры.

14

Я умираю. Надеюсь, меня похоронят.

15

Архив МО СССР, ф. 783, д. I. л, 98.

16

ПВА СА, ф. 763, оп. 10268, д. I, л. 79.

567