За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

Снова к своим

Вторая рота нашего батальона, рота Краева, находилась по ту сторону шоссе, а роты Бозжанова и Филимонова — на этой стороне. Их разделял противник, к вечеру захвативший Горюны.

Когда мы пришли в Матренино, Рахимов доложил, что бозжановские бойцы собрались в лесу за железнодорожным мостом, филимоновские — в Матренине, Краев прислал очередного связного и ждет приказаний в лесу, северо-западнее железнодорожной будки. В борисовских кухнях варится завтрак, который будет готов к раздаче не раньше чем через час. «Если скоро начнем отходить, может быть, гасить очаги и вылить все из кухонь?» — закончил Рахимов.

Толстунов запротестовал:

— Что вы, что вы, Хаби! Как это можно выливать из кухни столько добра? Кто знает, когда еще удастся бойцам поесть горячего. Пусть доваривают. Как ты думаешь, комбат? — спохватившись, спросил он меня.

— Пусть доваривают, — подтвердил я приказание Толстунова. — Плотно позавтракаем, а потом пойдем.

Мы посоветовались, и было решено: Краеву самостоятельно идти в район Гусенова и в лесу, в координатах икс — игрек, ждать нас; Филимонов — его рота относительно свежая — пойдет головным, а Бозжанов — вторым, опекая обоз, орудия и раненых. Когда присоединится Краев, он займет свое место последним в

батальонной колонне. Решение идти, вернее, — пробиваться к своим по левую сторону шоссе, обосновывалось в записке полковника Серебрякова, в которой он сообщал о положении полков нашей дивизии двое суток назад, когда все, кроме Капрова, занимали широкий фронт по левой от нас стороне шоссе. Мы полагали, что противник вбил клин в боевые порядки дивизии вдоль шоссе и основные силы дивизии ведут бои именно по левой стороне.

…Чтобы противник не сразу обнаружил уход бригады и наше тяжелое положение, я и Толстунов согласились с предложением Рахимова выставить на опушке леса один стрелковый взвод со станковым пулеметом и противотанковым орудием.

…Люди собрались в лесу. Борисов метался между кухнями и повозками, шепотом торопил, ругал поваров, кладовщиков, ездовых, санитаров, старшин рот, помкомвзводов — наводил порядок.

Рахимов пошел на опушку леса со взводом. Этот дисциплинированный офицер часто не доверял не только другим, но и самому себе. Он должен был всюду быть сам, проверить, растолковать и убедить прежде всего самого себя.

…Взвод за взводом под командой шли с котелками к трем нашим походным кухням. Повара вычерпывали из булькающего котла жидкую перловую кашицу и наливали полные котелки. Когда я был красноармейцем, мне никогда не наливали полного котелка супу (ведь в круглом котелке емкость почти два литра), а тем более такой добротной кашицы. На мой вопрос, почему каша вместо супа и почему котелки наливаются до самого края, добродушный толстяк повар ответил:

— Лейтенант Борисов приказал заложить всю крупу и все мясо. Тут, смотрите, товарищ комбат, — он малой поварешкой зачерпнул кашу, — мяса почти столько же, что и крупы. Не беспокойтесь, товарищ комбат, всем хватит, а некоторым обжорам можно будет с полчерпака добавки дать.

У других кухонь творилось то же самое. Я вызвал Борисова:

— Лейтенант Борисов, когда вы собираетесь умирать?

Борисов опешил.

— Что ты, комбат? — дернул меня за рукав Толстунов.

— Я вас спрашиваю: когда вы собираетесь умирать, Борисов?

Борисов замигал глазами и растерянно ответил:

— Когда убьют или когда сама смерть придет, товарищ комбат.

Толстунов рассмеялся и шутливо сказал:

— Никто из нас не умрет, пока смерть не придет.

— Тут не до шуток, Федор Дмитриевич, — оборвал я его и снова обрушился на Борисова: — Вы что это убухали в котлы весь запас крупы и мяса?! Думаете, к обеду батальона не будет и вам будет некого кормить?

— Да, вы здесь немного оплошали, Борисов, — вмешался Толстунов. — Теперь я понял гнев комбата. Зачем вы так сделали? Батальон будет жить…

— Мне приказал лейтенант Рахимов. Я же должен был выполнить его приказание. Ведь он мой начальник! — ответил Борисов обиженно.

— Ладно, идите, — сказал Толстунов. — Рахимов сам объяснится.

— Краев на той стороне сидит. Его долю не сметь трогать, — бросил я вслед уходящему Борисову.

— Ни за что ты честного парня отругал. Ты прав в одном: при нашем положении надо было класть в котел меньше нормы, чтобы побольше иметь в запасе. Но ты слишком не расходись. С Рахимовым разреши мне самому поговорить.

В это время раздались ружейно-пулеметная трескотня и три выстрела из противотанковой пушки…

Когда мы с Толстуновым сидели на валежнике и ели из одного котелка кашу, пришел Рахимов.

— Ну, что там, Хаби, вы с немцами «гутен моргеном» обменялись? — смеясь спросил Толстунов. — А мы вот наслаждаемся, как видишь, вкусной кашей. Ты предлагал вылить все из кухни, — громко рассмеялся он, — а я спас, так что этим вкусным завтраком вы все мне обязаны…

Рахимов устало опустился на пень и приказал моему коноводу принести ему поесть.

…Батальон по тылам противника пробирался к своим. Мы шли по проселкам, по лесным просекам, с боем перешли шоссе. Когда подходили к шоссе, по нему мчались немецкие машины. Теперь шоссе было открыто для них. Мы пропустили одну мотоколонну, подтянулись и залегли почти у самого кювета. Появилась вторая мотоколонна. В кузовах машин сидела пехота. Я приказал вести огонь по кузовам машин, в водителей не стрелять. Машины поравнялись с нами. По сигналу был открыт ружейно-пулеметный огонь. Ошеломленные неожиданным обстрелом, водители прибавили газу и промчались, увозя свой груз — убитых и раненых. Пуля угодила в водителя предпоследней машины. Машина остановилась, а идущая сзади натолкнулась на нее. Немецкие солдаты спрыгнули на шоссе, залегли в кюветы и открыли огонь.

— Вперед! — крикнул я.

Наши бойцы бросились вперед, смяли немцев. Мы пересекли шоссе коротким броском и спешно углубились в лес. Вышли на опушку леса в районе Гусенова. Краев доложил, что Гусеново занято немцами. Расставили непосредственное охранение, решили устроить двухчасовой привал, разведать окрестности.

Разведчики ушли выполнять задание. Люди расположились на отдых. Рота Краева завтракала, обедала. Рахимов был в плохом настроении. Видимо, Толстунов серьезно поговорил с ним. Рахимов спросил у меня разрешения «пойти и одним глазком посмотреть на шоссе». Он уехал со своим коноводом и не вернулся в батальон.

Опершись на ствол громадной сосны, я уснул. Вдруг затрещали автоматные очереди. Я проснулся и вскочил. В маскхалатах, треща автоматами, шел немецкий взвод. Наш батальон, который отважно дрался почти трое суток, бежал в панике. У пушек, повозок, походных кухонь стояли наши лошади. Они выглядели осиротевшими, беспомощными. «Значит, все пропало», — промелькнуло у меня в голове.

— Комбат остался, а вы бежите! Назад! — как сквозь сон донесся до меня голос Толстунова.

Участилась трескотня беспорядочной стрельбы, свистели пули, послышались команды, ругань, выкрики. Кто-то крикнул: «Ура!» Люди с разъяренными лицами повернули назад, держа винтовки наперевес. Я стоял как вкопанный. Помутилось в глазах, не слушались ни ноги, ни руки, омертвел язык. Все перемешалось, как в нелепом сне. Я тогда пережил и понял, что такое оцепенение. За десять минут я постарел на десять лет.

…Рахимов отлично ориентировался на местности как днем, так и ночью, но он уехал и не вернулся. Командир нашей головной роты Филимонов был не особенно силен в вопросах топографии, а наши взводные лейтенанты, досрочные

выпускники Ташкентского и Алма-Атинского пехотных училищ были слишком молоды и малоопытны.

Во главе головного дозора стал я сам (всякий военный поймет, что значит командиру батальона идти во главе головного дозора). Шли осторожно, медленно. Я держал за пазухой топографическую карту и компас. На каждом повороте сличал карту с местностью, определял азимуты.

Наступила ночь. Тьма-тьмущая. Просека вывела нас к большаку. Для того чтобы попасть на следующую просеку, по другую сторону большака, надо было пройти километра два по большаку, занятому противником. По нему шли танки, мотопехота, — видимо, какое-то соединение спешно подтягивалось к линии фронта. Мы стояли в лесной чаще, смотрели, как проходят колонны. Приближался топот ног — шла пехота. Посланная разведка донесла, что другая пехотная колонна идет километрах в двух-трех от места нашей стоянки. Мы вышли на большак и пошли за первой немецкой колонной в пятистах — шестистах метрах.

Когда мы прошли километра полтора, мимо нашей колонны промчался мотоцикл с коляской, и офицер, сидевший в коляске, поравнявшись с головой колонны, выкрикнул:

— Der Oberst hat befohlen, keinen Marschalt bis zum Bestimmungsort!¹⁰

— Прибавить шаг, — шепотом передали мою команду по колонне.

Я шел по левой стороне большака, вплотную к кювету, чтобы не прозевать просеку.

Мы дошли до просеки и свернули влево.

Когда мы углубились в лес, немцы спохватились. Видимо, преследовать нас они не решились, а провокационно кричали:

— Товарищи! Не туда вы пошли! Вернитесь обратно!

Минут через десять взвилось несколько осветительных ракет, и немцы бросили несколько тяжелых мин в лес, в нашу сторону.

Утрата

К утру мы добрались до своих.

Деревня Колпаки. Настроение в штабе дивизии было мрачное. Меня довольно холодно принял новый командир дивизии — грузный человек, полковник Шелудков. Присутствовавшие при этом комиссар Егоров и начальник штаба полковник Серебряков были чем-то подавлены. Никто меня не спросил почти ни о чем. Полковник приказал вести батальон в наш полк…

Я вошел в оперативное отделение штаба дивизии. Капитан Гофман, взглянув на меня воспаленными от бессонных ночей глазами, вяло поздоровался и спросил безразличным тоном: «Ну как, пришли?» Затем, указав на топчан, сказал: «Вот ваш старший адъютант отдыхает». На топчане, действительно, спал Рахимов. Он, оказывается, приехал еще вчера вечером. Я разбудил его и приказал идти в батальон. На его вопрос: «Какие будут указания?», — я резко ответил: «Идите сейчас же!» Когда он вышел, Гофман спросил:

— Почему вы грубы с ним?

— Со своим коноводом выходить из тыла противника гораздо легче, чем с целым батальоном, — ответил за меня Толстунов.

Гофман вынул из полевого штабного планшета несколько листов бумаги и протянул их мне.

«…батальон вел упорные бои в районе станции Матренино, Горюны. Связь с батальоном нарушена, местоположение его неизвестно…» — прочел я в боевом донесении штаба дивизии штабу армии от двух часов ночи восемнадцатого ноября 1941 года, а в шесть часов утра этого же числа в боевом донесении писалось: «…батальон занимает прежнее положение: Горюны, ст. Матренино, отм. «151,0». В течение дня отразил несколько атак противника, подбил танк, захватил орудие ПТО, миномет, тягач с груженой автомашиной и другое оружие и имущество…»

— Ваши данные далеко не точны, — вырвалось у меня.

— У меня тогда под руками не было других данных, — холодно бросил Гофман.

В восемь часов вечера девятнадцатого ноября в боевом донесении писалось: «…батальон, занимая оборону в районе ст. Матренино, отм. «151,0», Горюны, вел бой в течение трех дней, несмотря на окружение. Противник потерял три танка, одно орудие, две автомашины, убито до ста человек, захвачено много орудий. 19 ноября 1941 года батальон попал в окружение…»

Когда я вернул документы, Гофман сказал:

— Мы принимали меры, чтобы связаться с вами. По приказанию генерала был послан взвод разведчиков. Генерал очень беспокоился и каждый час спрашивал, нет ли весточки от вас…

Меня пригласили в разведывательное отделение штаба дивизии и учинили целый «допрос». В смысле профессионального любопытства разведчики-штабники могут перещеголять любого корреспондента. От резкости меня удерживало присутствие одной девушки. Когда я вошел и представился майору Старикову, в углу комнаты сидела хрупкая светлая шатенка лет восемнадцати-девятнадцати. Среди огрубевших фронтовиков она показалась мне почти ребенком. Девушка была в гражданском платье. Простая гладкая прическа, чуть вытянутое лицо, наивные серые глаза, невысокая девичья грудь, длинные красивые пальцы. Все у нее было естественно, не было ничего нарочитого, «подкрашенного». Она скромно сияла утренней чистотой. Девушка была прислана в дивизию в качестве переводчицы. Звали ее Женей.

Меня позвал Толстунов, пришедший за мной из политотдела.

— Ну, комбат, пошли. Батальон, усталый и голодный, стоит в лесу при тридцатиградусном морозе и ожидает нас. Пошли, пошли, а то людей заморозим.

Мы шли в свой полк, который стоял в десяти километрах от штаба дивизии.

…Подойдя к деревне, где стоял штаб полка, мы увидели около роты выстроенных бойцов, командира и комиссара полка. Я остановил батальон и скомандовал: «Смирно! Равнение направо!» Салютуя клинком (который я носил по старой привычке до конца войны, даже будучи командиром дивизии), подошел строевым шагом к командиру и комиссару полка и громко отрапортовал:

— Товарищ командир, товарищ комиссар полка! — Хотя последнее по уставу не полагалось, я нарочно произнес эти слова громче, отдавая должное стараниям Логвиненко, организовавшего нам такую торжественную встречу, а он от удовольствия словно помолодел лет на десять и стоял, по-детски улыбаясь. — Первый батальон вверенного вам полка выполнил боевые задания генерала Панфилова и прибыл в ваше распоряжение…

Командир полка майор Елин, приняв рапорт, подал мне руку, а комиссар Логвиненко обнял меня, поцеловал и, обращаясь к встретившей нас сборной роте из подразделений штаба полка, своим чуть хрипловатым голосом выкрикнул:

— Нашим славным товарищам, достойно выполнившим боевое задание нашего

отца — генерала Панфилова, гвардейское «ура», товарищи!

Рота громко крикнула «ура», а мой усталый батальон без всякой команды подхватил замирающее эхо, и троекратно, протяжно прокричал: «Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра!»

Наш боевой друг и товарищ Федор Толстунов стоял на правом фланге батальона и вытирал платком глаза.

Логвиненко был взволнован. Он вышел на середину строя, снял шапку-ушанку. На морозе его белесый чуб нелепо торчал во все стороны. Комиссар полка начал свою речь:

— Товарищи! Орлы боевые! Хлопцы дорогие! — Тут он захлебнулся от волнения и закашлялся. — Я, как комиссар вашего полка, очень и очень рад вас видеть здесь. (Аплодисменты.) Я, хлопцы боевые, вас всех обнимаю и целую. Я вас, товарищи, от всего комиссарского моего сердца поздравляю с боевыми успехами.

(Аплодисменты.) Вы, хлопцы, пережили много, но и мы пережили за эти дни немало. Мы тоже воевали, мы тоже не меньше вашего страдали. Вы, товарищи, с достоинством, по-гвардейски выполнили боевое задание генерала Панфилова. Не скрою от вас, хлопцы: мы считали вас погибшими. Но вы, товарищи, стоите здесь здоровехоньки. Как наши деды говорили, слава богу. (Аплодисменты.) Некоторые из ваших, из наших товарищей погибли в боях. Слава и честь им, героям, отдавшим жизнь за нашу Родину! Вы все снимите шапки (строй снимает шапки), молчите, хлопцы, и про себя произносите: «Вечная память и вечная слава павшим героям». (Минутное молчание.) Мне незачем говорить о долге советских воинов перед Родиной. Нам очень туго и трудно приходится. Но мы с вами — большевики, мы — красноармейцы. До Москвы осталось совсем и совсем недалеко. Неужели мы позволим, чтобы фашисты до Москвы дошли?! Нет! Нет! Нет! Неужели мы, товарищи, позволим, чтобы немец, как это делали французы в 1812 году, мочился у стен древнего Кремля?! (Строй молчит.)

За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство наш командир дивизии генерал Иван Васильевич Панфилов, участник первой мировой войны, гражданской войны и этой, Великой Отечественной войны, награжден третьим боевым орденом Красного Знамени (аплодисменты) и наша дивизия преобразована из 316-й в 8-ю гвардейскую. В этом заслуга Панфилова как командира, а ваша, товарищи красноармейцы, как советских воинов. Спасибо за боевую службу, товарищи! («Служим Советскому Союзу!») Ура, товарищи! («Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра!»)

Товарищи, наш славный командир генерал-майор Иван Васильевич Панфилов погиб смертью героя восемнадцатого ноября 1941 года в районе деревни Гусеново, Московской области. Весь личный состав нашей дивизии, состоящий из многих национальностей, звал его каждый по-своему: русские — отцом, украинцы — батькой, казахи и киргизы — аксакалом, узбеки и уйгуры — дадой… Такое почтительное имя не каждый генерал заслужил! Такой чести не каждый большевик удостоен…

Товарищи! Наш генерал погиб! Погиб, как воин! Наш генерал, уходя от нас, завещал нам свято хранить боевые традиции нашей славной Красной Армии, быть верными своему воинскому долгу, верить в нашу победу над врагом…

В упорных боях пролетело несколько напряженных дней. В эти дни мы читали газеты. В газетах писали о преобразовании 316-й стрелковой дивизии в 8-ю

гвардейскую, о награждении дивизии орденом Красного Знамени. Печатались отклики на геройскую гибель Ивана Васильевича Панфилова: «…Светлая память об Иване Васильевиче, отдавшем свою жизнь за счастье и свободу советского народа и нашей Родины, будет вечно жить в наших сердцах, сердцах его соратников — бойцов, командиров и политработников дивизии, которая под его руководством заслужила звание гвардейской».

«…Имя Ивана Васильевича будут всегда помнить трудящиеся Советского Союза, как имя Героя Великой Отечественной войны против немецких захватчиков».

Нет, никогда гвардейцы не забудут

Его дела и облик волевой.

Он с нами, генерал Панфилов, всюду,

Он и теперь ведет нас в жаркий бой,

Он крепкий, как железо, и простой,

На флангах, то на правом, то на левом,

Своих полков выравнивает строй, —

писал младший лейтенант артиллерийского полка дивизии Дмитрий Снегин.

Генерала Панфилова все вспоминали с уважением и любовью, и казалось, что он незримо присутствовал в наших рядах. Его смерть была тяжелым испытанием, постигшим большую боевую семью.

У меня до сих пор чередуются одни за другими воспоминания о нем. Вот некоторые из них.