За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

— Я правду говорю. Петя, попомни мои слова, — смущенно бормочет Георгиев, поняв, что сказал нечто несуразное. — Через годика два ты, по крайней мере, вершка на два подрастешь. Ты же еще совсем молодой парень — тебе еще расти да расти…

В это время рой пуль со свистом проносится на головами, и бойцы невольно пригибаются.

— Знаете, товарищ политрук, что я думаю?

— Не знаю. Но ты же командир! Принимай решение.

— Я думаю, что нам надо геройство проявить.

— Как?

— Вот видите, штук двадцать танков прямо на наши окопы прут? У нас у каждого по связке противотанковых гранат. Они очень тяжелые: их дальше пятишести метров не бросишь. А мы подождем немного, и как только танки начнут гусеницами лапать брустверы, швырнем связки под самое их брюхо. Это уж наверняка будет, товарищ политрук, ей-богу, распотрошим!

— Давай, Петя! Ты справа, а я слева командовать и пример подавать.

— Давайте, товарищ политрук!

…Танки идут развернутым строем. Бойцы, притаившись в окопах, вставляют в гранаты крючковатые, толщиной с папиросную гильзу взрыватели. Вот первый танк с лязгом подполз к траншее — боец поднялся и бросил связку гранат. Под танком сверкнул взрыв. Танк перекатился через траншею, завертелся, остановился и запылал…

И так за несколько минут — двадцать костров над траншеями. С флангов строчат и строчат наши пулеметы, прижимая к земле немецкую пехоту, идущую за танками…

На дне траншеи с запрокинутой головой, с детской улыбкой на лице лежит Петр Угрюмов.

…Лейтенант Исламкулов, возвращаясь из штаба полка, по пути задержался в пищеблоке батальона, что стоит в лесу. Он сидит на ящике из-под продуктов и из котелка, принесенного поваром, ест щи.

— Товарищ лейтенант! Немцы за поляной, — докладывает подбежавший боец.

— В ружье! — дает команду Исламкулов, отставляя котелок.

И когда бойцы разбирают винтовки, он выстраивает их и ведет к опушке леса. Действительно, с противоположной опушки к поляне идут немецкие цепи в маскхалатах. Исламкулов расставляет людей в пяти-шести метрах друг от друга, за толстыми стволами деревьев, сам становится в центре, прислонившись к стволу ели. Когда немцы подходят к середине поляны, он командует:

— Огонь!

По этой команде гремит залп двадцати винтовок.

— Огонь!

Снова и снова залп…

Просочившиеся в тыл автоматчики противника частью уничтожены, частью рассеяны по лесу. Внезапный удар из тыла предотвращен.

…Впереди — лента железнодорожной насыпи. Она правильной дугой возвышается над горизонтом. Торчит несколько домов из красного кирпича, под черепичными крышами. По сторонам этих домов вытянули свои шеи полосатые журавли шлагбаумов. У подъезда к железнодорожному полотну на столбиках висит прямоугольный жестяной лист, изрешеченный пулями и осколками: «Берегись поезда».

Это разъезд Дубосеково.

Траншеи, стрелковые ячейки запорошены снегом. В ячейках — бойцы в полушубках. Опираясь винтовками на бруствер окопа, они прицеливаются, стреляют; перезаряжая винтовки, дыханием согревают пальцы, обожженные холодным металлом затвора, и снова прицеливаются, и снова нажимают спуск. Выстрел, выстрел… Позади раздается гул орудийных залпов. Впереди, в самой гуще немецкой цепи, вздымаются фонтаны взрывов, кто-то падает и больше не встает, кто-то бежит назад; в воздух летят каски, летят рукава, сапоги, штанины, нелепые полы шинелей…

Несколько танков, идущих впереди пехоты, завертелись волчком, обволакиваемые густым черным дымом, и, изуродованные, неподвижно застыли на месте…

— Вот это здорово! — восклицает высокий, красивый брюнет стремя кубиками на петлицах. Он в расстегнутом полушубке, ушанка съехала назад, черные курчавые волосы развеваются на ветру, бинокль на тонких ремешках болтается на груди. — Молодцы наши артиллеристы! Молодцы! — кричит он. — Прямо как пить дать накрыли фашистов!

Он хлопает по плечу бойца, дергает его за воротник и радостно говорит ему:

— Видал-миндал, как наша работает, а? И ты, братец, тоже не зевай! Видишь, как наша берет?!

Это политрук четвертой роты полка Капрова Василий Клочков. Под сильным огнем противника он пробрался во взвод, оборонявшийся у Дубосекова.

Их было двадцать восемь.

Вдруг загрохотали, подобно раскатистому грому, залпы сотен орудий. То со свистом, то с воркующим шелестом полетели снаряды, с воем — мины. У огневых позиций нашей артиллерии забарабанили сотни взрывов. Глухие, от фугасных снарядов, они, выворачивая землю, вздымались густым черным вихрем ввысь: резкие, с треском — осколочные. Сверкнув в воздухе огненно-красной струей, рвались шрапнельные снаряды, со свистом брызгая пулями, оставляя в воздухе облачные барашки серого дыма…

Зловеще-жуткая симфония выстрелов, свиста, воя и взрывов канонады, оглушая все и вся, продолжалась минут двадцать. Все обрушивалось на опушку леса, откуда прямой наводкой вела огонь по танкам наша артиллерия. Черный туман все более густел, обволакивая опушку.

— Смотрите, товарищи, что там делается! — кричит Клочков. — Смотрите, как он обрушился на наших артиллеристов! Он хочет подавить нашу артиллерию, чтобы очистить путь своим танкам…

Увидев над лесом нелепо крутящиеся в воздухе орудийные колеса и бревна от сруба наблюдательного пункта, разбитого крупнокалиберной фугаской, Клочков со злобой, как бы самому себе говорит:

— Да-а-а! Им пока неплохо удается давить наших. Эх проклятые!

— Товарищ политрук! — окликает его боец. — Самолеты!

Действительно, на горизонте, как стая стервятников-грифов, тройками, пятерками идут самолеты.

— По местам! Командиры, ко мне! — призывает Клочков.

По его команде бойцы занимают свои места в траншеях. Подбежавшим командирам Клочков кратко чеканит:

— Сейчас он закончил свой артиллерийский налет, начнет бомбить и обстреливать с самолетов, потом пустит танки. Всем приготовить гранаты и горючку. Ни шагу назад!

…Штурмовики звено за звеном пикируют, бомбят, обстреливают. Впереди слышен рев моторов. Развернутым строем, ведя огонь с коротких остановок, идут танки., Позади раздаются отдельные выстрелы наших уцелевших орудий. Один снаряд попадает прямо в башню головного танка. Делая зигзаги, танк продвигается еще на несколько метров и останавливается.

— Оживаете, милые! — радостно кричит Клочков, оборачиваясь назад…

Затем еще несколько метких выстрелов. Но танков много, они идут, идут…

— Выходит, жидковато стало у нас с артиллерией, — бурчит с досадой Клочков. Затем, поправив съехавшую ушанку, кричит: — Ребята! Приготовить гранаты! На каждого брата приходится по два.

Политрук идет по траншее, и, подойдя к бойцу, повторяет:

— На каждого по два. Это уж не так много. Только ты подпусти его поближе…

— Ничего товарищ политрук, — отвечает боец с напряженной улыбкой, — одного вот этой связкой, а другого горючкой постараюсь.

— Так и будет! — крепко жмет ему руку Клочков…

Разгорелся неравный бой пехоты с танками. Пока танки ползут в восьмидесяти-ста метрах от траншеи, бойцы ведут огонь по смотровым щелям. Несколько танков останавливается. Видимо, брызгами шлепающихся о броню пуль поражен водитель или наводчик. Другие, скрежеща гусеницами, идут прямо к траншеям. Кажется, уже вот-вот перекатятся через траншеи… И вдруг — несколько одновременных взрывов под танками, и у самого бруствера задымили, потом запылали передние танки. Но вот одному танку удается перекатиться через траншею, подмяв под себя бойца… Его сосед, выскочив из траншеи, метнул вдогонку бутылку с горючей смесью. Танк запылал, а боец, сраженный пулей, пошатнулся а упал в траншею…

Клочков грузно прислонился к стене окопа и на мгновение опустил голову.

— Товарищ политрук, вы ранены? — с тревогой спрашивает подбежавший боец. — Идите в медпункт.

— Да, что-то сильно обожгло здесь. Ничего, заживет… Вот еще ползут! —

Встрепенувшись от сильной боли, бледный, он обращается к бойцам: — Велика Россия, но отступать некуда — за нами Москва!

Со связкой гранат он бросается на надвигающийся танк. Примеру Крючкова следуют оставшиеся в живых бойцы.

У разъезда Дубосеково на израненном воронками снарядов и авиационных бомб поле замерли, объятые дымом и пламенем, вражеские танки….

Горюны

Горюны. Эта деревушка из двух-трех десятков домов расположена по обеим сторонам Волоколамского шоссе. Дома деревянные, одноэтажные, с нехитрыми заборами, надворными постройками — одна из рядовых деревень Подмосковья.

Первые жители Горюнов выкорчевали лес, отвоевывая у цепких корней метр за метром пахотную землю, и с каждым годом лес отодвигался на десятки метров, местами на полкилометра, местами на километр. Одним словом, Горюны теперь образуют центр неправильного эллипса, окруженного густым лесом.

Если смотреть на карту, то Горюны лежат на ней маленьким черным паучком, от которого паутиной расходятся во все стороны тонкие линии дорог.

Главный опорный пункт и штаб нашего батальона здесь, в Горюнах. Рахимов докладывает, что как сообщили из штаба дивизии, нашему батальону из резерва комдива придаются четыре противотанковых орудия, и спрашивает, где им занять огневые позиции.

— Давайте, товарищ комбат, поставим их на окраине деревни, — советует Бозжанов, наших два и этих четыре. Вот если шесть орудий замаскируем как следует под домами или в сараях, — ей-богу, ни один танк по шоссе не пройдет.

Рахимов неодобрительно, исподлобья смотрит на Бозжанова и что-то наносит на карту. Зная, что у Рахимова есть свои предложения, но он, как всегда, соблюдая такт, не выскажет их, пока его не спросят, я жестом руки останавливаю Бозжанова и обращаюсь к Рахимову:

— А как по-твоему, Хабибулла?

— Тогда разрешите, товарищ комбат, — спокойно начинает Рахимов, пододвигая ко мне свою карту. — Я думаю, что как бы хорошо мы ни замаскировали орудия под домами или сараями, они все равно выдадут себя после первого же выстрела. Достаточно одного прямого попадания немецкого снаряда или бомбы в дом, как он обвалится или загорится…

— А если… — попытался было Бозжанов прервать рассуждения Рахимова.

— Жолтай, слушать надо, когда разговаривают старшие! — оборвал я его.

Бозжанов краснеет, а Рахимов, как бы извиняясь за мой грубый, неуместный окрик, примирительно говорит ему:

— Когда ты говорил, Джалмухаммет, я же не перебивал тебя.

При этих словах Рахимова лицо Бозжанова делается багровым, и он выдавливает из себя:

— Слушаюсь, товарищ комбат! — и растерянно добавляет: — Разрешите присутствовать?

— Я тебя не гоню. Слушай себе на здоровье.

— Я думаю, товарищ комбат, — продолжает Рахимов, — что нам не следует рисковать. По-моему, надо поставить орудия не в самой деревне, а на опушке леса, вот здесь.

Далее Рахимов докладывает свои предположения по схеме, расставляя шесть противотанковых орудий на опушке леса, что окружает деревню.

Объясняя свою схему, Рахимов продолжал:

— Я думаю, товарищ комбат, нам будет выгодней так расставить орудия, чем прятать их в сарае. Во-первых, лес — все-таки лес, каждый куст маскирует; во-вторых, наши орудия не привязаны к колу, а могут свободно маневрировать; в-третьих, наши орудия эшелонированы в глубину по условиям местности; в-четвертых, наши орудия могут взаимно поддерживать друг друга и держать под огнем шоссе от выхода из леса до самых Горюнов… Я, товарищ комбат, побывал во всех тех местах, где наметил огневые позиции орудиям — секторы обстрела позволяют им взаимодействовать, как указано на схеме.

— А как на это артиллеристы смотрят?

— Я им высказал свои предположения. Думаю, если вы примете такое решение, они не будут возражать.

Я посмотрел еще раз на рахимовскую схему и сказал:

— Ты меня убедил, Хабибулла. Раз так обдумал, иди сам расставляй и поставь задачу артиллеристам.

— Слушаю, товарищ комбат. Разрешите идти? Когда Рахимов ушел, Бозжанов смущенно посмотрел на рахимовскую схему.

— Вот как, — сказал я ему. — А ты хотел после первого выстрела похоронить наши орудия в домах и сараях.

— Да, товарищ комбат, — со вздохом ответил он, — выходит, так… Умен наш Хабибулла, умен, товарищ комбат…

— Иди-ка лучше догони Рахимова, и на местности вместе с ним подумайте, как использовать три станковых пулемета из твоей роты. Потом придете и доложите.

***

Я остался один.

Тревожная мысль не давала мне покоя: «Зачем я привязал к заборам домов роту лейтенанта Танкова?..» Бойцы уже двое суток, выполняя мой приказ, выворачивают мерзлую землю, роют окопы под домами и сараями… «Одно прямое попадание — и дом или обвалится, или загорится», — сказал Рахимов… »Ты хотел похоронить наши орудия! — обвинял я Бозжанова, а сам заранее хороню целую роту!…»

— Разрешите, товарищ комбат?

Я вздрогнул. Передо мной стоял лейтенант Танков.

Он пришел в наш батальон недавно, вместо выбывшего из строя командира роты лейтенанта Попова. Сергей Танков был среднего роста, стройный шатен, с широким лбом, строгими темно-синими глазами, чуть сплюснутым носом и выдвинутым вперед волевым подбородком. Внешность его как-то невольно запоминалась.

Меня всегда смущала его не по-фронтовому интеллигентская аккуратность и не по-военному подчеркнутая вежливость. И он относился ко мне настороженно. Мне казалось, что он меня изучает. Я его про себя называл «столичный лейтенант». С ним я почему-то всегда говорил на ходу и только на «вы». Он не успел утвердиться в семье нашего батальона, между нами еще не было тон фронтовой, строгой,

грубоватой простоты, как с Семеном Краевым, Джалмухамметом Бозжановым и другими подчиненными и одновременно равными боевыми товарищами-друзьями.

Нас, видимо, обоих мучили сомнения, как начать разговор.

— А, Сергей, это ты? — растерянно и фамильярно произнес я это «ты». — Ты хочешь мне что-то сказать.

Его «доложить» меня окончательно сбило с толку.

— Да, военные не «сказывают», а «докладывают», — поправил я себя, — Ну, что? Докладывай!

Почувствовав мою растерянность, Танков запнулся, но, подавив смущение, доложил:

— Бозжанов, товарищ комбат, свои пулеметы в лес потащил, новые позиции выбирает, здесь же пулеметные гнезда вырыты и замаскированы, как вы приказали. Как же, товарищ комбат, нам без пулеметов?..

— Пулеметы будут у вас. И вы пойдете в лес. Я решил деревню не занимать.

— А окопы, что мы вырыли? — вырвалось у Танкова.

— Они вроде запасной позиции будут, на всякий случай…

Я познакомил Танкова со схемой Рахимова и приказал:

— Идите в лес, присмотритесь к местности, наметьте позиции взводам. Будем сообща держать в огневых клещах подступы к Горюнам.

Танков ушел. Я стал наносить на карту свое окончательное решение и писать легенды.

Вспомнились слова генерала: «Нелегко командиру принимать решение. Никогда не пренебрегайте советами людей…»

***

К полудню в Горюны приехал на вороном коне начальник артиллерии нашей дивизии подполковник Виталий Иванович Марков. Низкорослый, с прямым носом, прищуренными серыми глазами, на вид — не больше сорока. Слезая с лошади и здороваясь со мной за руку, он сказал:

— Меня к вам послал генерал. Его самого вызвали в штаб армии.

Когда мы вошли в избу, все встали, приветствуя подполковника. Поздоровавшись со всеми за руку, Марков не спеша разделся, сел и, поглаживая светлые волосы, сказал в тоне не приказа, а как бы просьбы:

— Вы, ребята, идите погуляйте, мне нужно с комбатом поговорить.

Офицеры и солдаты безмолвно вышли. Марков развернул свою карту на столе и, разглаживая ее, сказал:

— Трудно приходится, но люди, по совести говоря, дерутся хорошо. Уже вторые сутки держим противника.

Много потеряли людей и техники, но пока деремся. Сегодня наша авиация неплохо работала, и это нам очень помогло…

Далее Марков по карте подробно сориентировал меня в обстановке, показал, на каких рубежах какой полк ведет бой, где и когда вклинился в нашу оборону противник. На его рабочей карте, которую он вел с артиллерийской педантичностью, линия фронта располагалась глубокими зигзагами, напоминая русло извилистой реки.

Он с тревогой говорил о том, что к исходу дня противник может ввести в бой свои вторые эшелоны, которые, видимо, выдержали бомбежку нашей авиации и

приготовились к бою. Марков опасался, что наши не выдержат до вечера. Говорил, что генерал поехал к командующему просить подмоги или разрешения отвести полки под покровом ночи на следующий рубеж…

— Пойдемте посмотрим, как все это выглядит на местности!

Вернувшись в штаб, Марков аккуратно нанес на свою карту положение батальона, огневые позиции и, свертывая карту, сказал:

— В основном, полагаю, вы приняли правильное решение. Думаю, что генерал одобрит его. Я ему доложу. Только у вас не продумано, как вы будете пропускать войска через свои боевые порядки, если наши сегодня начнут отход. Давайте вместе обдумаем.