За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

— Слушай, капитан, погорячился я немного. Так вот, в глупостях и отваге вам надо разобраться. Кого следует — представьте! Задачу вы выполнили. Тут я ничего не могу сказать. Хорошо, что надеялись на народ, и хорошо, что народ вас не подвел. Все это хорошо! Но плохо, что вы ни одного взвода не имели в резерве. Передайте от меня спасибо за боевую службу вашим бойцам и командирам. Я ими очень доволен. А теперь перед вами боевая задача — закрепить за собой завоеванное и удержать достигнутое. Думаю, что это не последняя контратака противника, и немец не скоро успокоится. Так что вам трудненько придется, подумайте об этом! — Генерал улыбнулся и сказал: — Грешным делом, я полагал, что ваше «самочувствие» лучше, чем у других, и задержал третий батальон, а пушкари ваши не скоро подойдут: мучаются, бедные, по этим сугробам, а лошади не тянут ни черта! Хотел ваш третий батальон к себе в резерв забрать, а теперь вижу, что этого делать нельзя, вам самим он нужен… Клименко подойдет через три-четыре часа. Вы его держите в лесу, — генерал указал на лес, где мы накануне производили рекогносцировку. — Спрячьте его от противника, дайте людям хорошенько отдохнуть; не уплотняйте им боевые порядки, а держите его в резерве, и когда будет необходимость, бросьте его в бой, чтобы немец не дурил больше со своей контратакой. Прежде чем ввести в бой этот батальон, обдумайте и взвесьте обстановку. Тут генерал вытянулся, развел руками и сказал: — Вся дивизия втянулась в бои, так что на меня не рассчитывайте. Я могу вам помочь лишь тем, что поругаю вас за неточное выполнение задачи. — Он расхохотался: — Ей богу, больше ничем не могу помочь, как говорится, я сам — «гол как сокол!».

Генерал попрощался со всеми за руку, вскочил на коня и уехал. Мы смотрели ему вслед, пока он и сопровождавшие его не скрылись в лесу.

— Вот какой у нас генерал! — нарушил молчание Трофимов. — Не думал, что он такой душевный человек!

— Да, не постеснялся извиниться перед капитаном, — задумчиво сказал Мухаммедьяров. — Настоящим человеком надо для этого быть…

— Ну как, здорово меня разносил генерал по дороге? — спросил я у Мамонова.

— Да, вначале побурчал, а я его прямо по тем местам, где побольше немцев лежало, повел… — Мамонов хитро улыбнулся, как бы говоря: «Смотрите, какой я молодец!» — Потом генерал шел и только спрашивал: «Еще что покажете мне?» Я его водил, водил, а потом снова, на старые места привел. Тут он мне: «Ты мне, брат, глаза не замазывай, — я этих видал»…

— Ну тогда все, товарищ генерал!

Мы посмеялись над наивной хитростью Мамонова, Ко мне подошел связной и передал записку от Малика.

На листке, вырванном из полевой книжки, было написано по-казахски: «Тобын бастаран батыр — Тулеген екен» или «Вожаком батыров оказался Тулеген». Далее из наспех написанного я разобрал, что фамилия рядового Тохтаров, что он комсомолец и родом из Усть-Каменогорска.

***

На опушке леса, где мы вчера перед заходом солнца производили рекогносцировку, показалась группа людей.

— Вот и Клименко явился! — воскликнул Мамонов.

— Прикажите ему батальон задержать в лесу, а самому явиться ко мне, — приказал я.

— Синченко! — крикнул Мамонов моему коноводу.

— Слушаю вас, товарищ капитан, — откликнулся Николай.

— Скачи, братец, навстречу Клименко и передай приказание командира, чтобы он свой батальон оставил в лесу, а сам — бегом к капитану.

— Ясно, товарищ капитан.

— Ну скачи…

Николай Синченко, выполняя приказание начальника штаба, вихрем помчался навстречу капитану Клименко.

В грязном маскхалате, запыхавшись, прикатил на лыжах капитан Клименко — командир третьего батальона: высокий, стройный, красивый украинец. Он поспешно доложил:

— Товарищ капитан, вверенный мне батальон выполнил поставленную вами задачу и прибыл в ваше распоряжение.

— Вы немного задержались, товарищ капитан, — деланно упрекнул я его.

— Виноват, товарищ капитан, — вытянувшись, ответил Клименко, — задержались. По-честному говоря, я спешил к вам, товарищ капитан. Но все же виноват, — закончил свой рапорт Клименко.

— А где артиллеристы? — спросил я его.

— Беда, товарищ капитан, — он беспомощно развел руками, — беда с нашими артиллеристами: лошади не тянут, и они, бедные, подталкивают пушки, зарядные ящики и кричат: «Раз, два… взяли, шагом марш». Когда артиллеристы произносят «шагом марш», лошади делают два-три шага. Попытался: я помочь им… Повозились мы, продвинулись с полкилометра — буквально на людях тащили, а командир дивизиона мне говорит: «Что ж, и мы нужны, но ты нужнее нас. Давай, капитан, кати на лыжах к командиру полка».

Клименко я отдал приказание, мы договорились с ним о сигналах, условились, куда должен выходить его батальон по сложившейся обстановке.

— Только не медли, Клименко, все как положено, по-честному.

— Будьте уверены, товарищ капитал, я. и мои люди не подведем. Раз нужно, значит, надо сделать, — ответил он на прощанье.

Было уже три часа, и зимнее — солнце удлинило тени, когда начался обстрел наших позиций. Это не был сплошной огонь — невидимый крупнокалиберный дивизион вел обстрел пока только Бородина.

Разрывы; участились… Запылало несколько домов. Клубы дыма, расстилаясь,

окутали село…

Началась шестая по счету контратака немцев. Она была самой отчаянной из всех его контратак.

На этот раз противник не распылял свои силы по всему фронту. Один за другим шли три эшелона ускоренным шагом. Наши ответили огнем. Немцы падали, но следом упорно шли следующие цели. Наш пулемет замолк. Немцы, проваливаясь в сугробы, бросились бегом и… ворвались в деревню. Резервный батальон, подтянутый к этому времени к Бородину, бросился им навстречу. Все перемешалось. Бой перешел в рукопашную.

Немецкий дивизион начал вести огонь на перелете с места происходившего побоища. Снаряды рвались впереди и позади нашего наблюдательного пункта, оглушая нас разрывами и свистом осколков.

— Гундилович, чего вы медлите? Слева помогай! — кричу в трубку!

Вдруг обстрел прекратился. Наступила резкая, до боли в ушах, тишина… В Бородине тоже тихо, только отдельная перекличка ослабевшего огня говорит, что там еще продолжается бой.

— В чем дело?

— Видно, кончились боеприпасы!

— И у немцев тоже.

С одного из холмов Бородина затрещал одиночный автомат, упрямо и настойчиво…

По траншеям бежали наши на помощь. Навстречу потянулись раненые.

— Тушите пожар, — распорядился я.

С удивлением я увидел пленных… Их вел молодой боец.

— Допросить и отправить в штаб дивизии, — говорю Мамонову.

Мухаммедьяров, вернувшийся из Бородина, вытер вспотевший лоб.

— Фу, кажется, и с шестой покончили… — Он помолчал, потом добавил: — Должен огорчить тебя, Баурджан: Малик просил передать, что боец его роты Тулеген Тохтаров геройски погиб в этой схватке.

***

Вечерело…

Хмурая туча снова поползла по небу. Легкий ветер погнал по земле снежную порошу…

— Не успели с немцами покончить, как вот вам, пожалуйста, — обернулся ко мне Мухаммедьяров, показывая на небо, — буран надвигается.

Мы смотрели, как ветер плавно вздымал легкие пылинки и кружил их. Казалось, будто дымок проносится над брустверами наших окопов.

— А вот, на горизонте, — показал я вдаль, — густая чернота.

— Снова буран, метель, вьюга, — повторил с болью в голосе Мухаммедьяров. — Не дает небо людям отдохнуть!..

Ветер «прибавил шаг», все быстрее и быстрее подгоняя легкую снежную крупу…

Как настораживаются олени, почуявшие приближение грозы, так и солдаты выглядывали из окопов и о тревогой всматривались в надвигающуюся черную завесу…

— Мамонов!

— Я! — очнувшись от глубокого сна, откликнулся Мамонов.

— Передайте командирам: людей в деревнях по домам не расквартировывать! Всем размещаться только в окопах. Костров не разводить, в домах — полное затемнение… Для обогрева людей устроить ниши в траншеях, подостлать солому. В каждом десятке трое на посту, пятеро спят в этой нише, а двое с лопатами непрерывно расчищают снег в окопах и секторах обстрела. Два офицера отдыхают, третий — обходит позиции. Организуйте круговое патрулирование разведчиков. Особое внимание — на Соколове… Вот все распоряжения на эту ночь.

Мамонов поежился, но, видимо, не от бьющей в лицо холодной струи ветра…

— Товарищ командир, ведь люди и так.. — начал было он.

— Что «и так»?.. — грубо прервал я его. — Неужели вы думаете, я не знаю, как трудно приходится людям? Вам не нравится, что я запрещаю нежиться в домах? Мы воспользовались предательским сном немцев в теплых домах. Я не хочу чтобы сегодня немцы воспользовались нашим сном. Если усталых и продрогших солдат завести хотя бы на час в хату, потом их и пушечными выстрелами не разбудишь…

— Я вас понимаю, Мамонов, — мягче добавил Мухаммедьяров, — но ничего не поделаешь — командир прав. Эту ночь надо перетерпеть. Вы поняли? — примирительно спросил он у насупившегося Мамонова.

— Понял, товарищ комиссар, — улыбнулся Мамонов и, обращаясь ко мне, козырнул. — Разрешите идти выполнять, товарищ капитан?

— Да, идите, — сухо ответил я.

Мамонов пошел выполнять приказ. Снег под его валенками скрипел и пищал, казалось, он шел, раздавливая осколки стекла.

— Мне кажется, он обиделся на тебя, — заметил комиссар. — Зачем ты его так грубо оборвал?

— Да как-то невзначай, самому неприятно… Ну ничего, он не из злопамятных.

Через несколько минут Мамонов с офицерами штаба уже шел к позиции, объясняя им что-то и рассылая их по разным направлениям.

***

Надвигающиеся тучи черно-серым занавесом закрыли от нас последние косые лучи солнца. Буран начал подвывать. Ветер все смелее взметал снег, набирая высоту, и люди, идущие к окопам, казались по пояс погруженными в белый, стремительно несущийся туман. Все выше и выше гонит ветер снег, и только головы в ушанках мелькают в потоках снежной пыли. Сумерки быстро поглощают расстояние, сокращают горизонт, сужают кольцо темноты вокруг нас. Короткое время зимнего дня все отступает…

Мухаммедьяров пошел проверить, как в батальонах организована подача горячей пищи, а я поспешил к окопам, чтобы убедиться в выполнении распоряжений.

Ветер выл, кружил снег, заметал наши окопы и траншеи, слепил глаза, свистел в ушах… Я скользил, борясь с вьюгой, спотыкался, падал.

Ногой я нащупал бугор, сделал два шага и… вдруг стремительно провалился в снег. Стараясь удержаться, я беспомощно барахтался, но безуспешно: осыпающийся снег тянул меня вниз, как в засасывающее болото. Внезапно я почувствовал, что ноги мои повисли в пустоте…

— Эй, кто там! Какая нечистая сила принесла тебя сюда?! — услышал я недовольный голос из подземелья, — Вот мать. Всю крышу провалил своей воловьей тушею, верзила ты этакий! — продолжал кто-то меня ругать.

Я сделал еще одну попытку выбраться из этой волчьей ямы, но тут кто-то ухватил меня за ногу, и снова послышалась брань:

— Какого черта задрыгал ногами? Ну-ка, живо проваливай! Чего лягаешься? — я почувствовал, как кто-то сильно ударил меня по ноге.

Подоспевший адъютант протянул было мне руку, чтобы помочь выбраться.

— Ладно, там встретимся… — крикнул я и, прижав локти к туловищу, соскользнул вниз. Почувствовав твердую почву под ногами, я спросил: «Кто здесь?»

— А сам ты кто? — раздался грубоватый басок из темноты. — Какого черта болтаешься по окопам? Не видишь, что ли, что понаделал: всю сооружению, как фрицевская бомба, разрушил!..

Я засветил фонарик: в вырытой в снегу полуноре, полупещере, в углу, зажмурившись от ослепительного света моего фонарика, сидел крупный детина в ушанке и маскхалате.

Я стоял на куче снега, обвалившегося под моей тяжестью с «крыши»! Снег засыпал подстилку из соломы, на которой валялось несколько солдатских мешков. Я перевел луч фонаря вверх: в отверстие «крыши» смотрело на меня удивленное лицо адъютанта.

— Проваливайтесь сюда! — смеясь, крикнул я. — Здесь тихо.

Адъютант спрыгнул вниз, сбив меня с. ног и обвалив еще часть крыши…

— Вы что, с ума спятили? — возмутился солдат и. снова выругался. — Для умных людей вход сделан, а они…

Действительно, осмотревшись, я увидел вход, тщательно завешенный палаткой.

— Ты что разошелся? — прикрикнул адъютант. — Не видишь, что ли, здесь командир полка?!

Солдат растерялся и пробурчал сквозь зубы:

— Разве в такой тьмище разберешься?

— Ничего, брат, не сердись, мы живо отремонтируем твою конуру. А ну, превращай дверь в крышу, — сказал я адъютанту, снимая плащпалатку с входа.

Скачков мигом взобрался наверх; вместе с бойцом они раскинули надо мной палатку, укрепили ее по краям глыбами снега. Так была реставрирована «крыша».

— Ну, мир заключен! — сказал я солдату, вошедшему вместе со Скачковым. — Теперь садись и рассказывай, где остальные.

Солдат опустился на снежный пол и доложил, что два бойца стоят на посту, остальных сержант увел на кухню за горячей пищей, а он остался закончить укрытие для отделения.

— В домах люди есть? — спросил я.

— Может, из офицеров кто, а наш взвод весь тут, — ответил боец. — Давеча был у нас старший политрук Рахимов, сказал, что вы никому не разрешали спать в домах: может быть, фрицы в гости к нам пожалуют.

— Да, верно. Вот и передай своим товарищам, чтобы начеку были. Ну, а с куревом как?

— Фрицевскую солому курим, — улыбнувшись, ответил солдат, вытаскивая из-под маскхалата трофейные сигареты и протягивая их нам…

Мы закурили.

— Ну, а как зваться будем? — спросил я бойца.

— Алешин Андрей, из-под Павлодара, — ответил тот.

— Тулеген Тохтаров не из вашей роты?

— А что с ним, товарищ капитан? — с тревогой спросил Алешин.

— Он сегодня дважды героем показал себя! — ответил я.

— Да, он парень такой… Я с их ротой в одном вагоне ехал. Простой, свой парень, как говорится, в доску. Шутник и до рассказов большой охотник. Всю дорогу нам песни свои пел, сказки рассказывал, складно у него получалось… — Алешин, как бы удивляясь, в раздумье покачал головой. — Значит, парень неспроста был с огоньком, если геройство проявил.

Я не сказал Алешину о гибели Тулегена и, попрощавшись, покинул его уютное подземелье.

Двигался я в темноте по узким снежным траншеям, пряча голову и сгибаясь, чтобы укрыться от иглистого снега. Встречавшиеся мне солдаты были заняты своим делом: кто стоял на посту, кто расчищал занесенные снегом боевые места, другие возвращались с ужина. Я шел, держа перед собой фонарик; солдаты и офицеры, услышав мой голос, прижимались к снежным стенам траншеи, уступая мне дорогу.

Неожиданно в воздухе прогремели три стройных ружейных залпа.

— Что это? — спросил я у стоявшего на посту бойца.

— Товарища хоронят, — с болью ответил солдат. — Кош, достым, жаткан жерин торха болсын, серигим Тулеген… — прошептал солдат и отвернулся, чтобы скрыть от меня слезы. «Прощай, друг мой, напарник Тулеген»… — так сказал солдат. Так казахи предавали земле прах своего ближнего.

Казалось, завывание и порывистые вздохи ветра над свежим могильным холмом доносили с далекого Алтая всю глубину материнского неутешного горя…

***

Потушив фонарь, я продолжал свои путь в полной темноте. Перед глазами стояла картина боя: белое поле, и, как сказочный сокол, летит по нему с раскинутыми крыльями белого маскхалата Тулеген Тохтаров.

Так, блуждая, я добрался наконец до штаба на окраине села. Он был расположен в разбитой школе, в которой уцелели две комнаты.

— Товарищ командир, сюда, сюда, — раздался голос Синченко, — здесь и товарищ комиссар.

Синченко ввел меня в комнатушку, где у растопленной печурки, на которой уже кипел чайник, сидел Мухаммедьяров и, дуя на воду, пил…

Следом за нами в комнату ворвался снег, белым морозным паром обдало сидящего. Синченко поспешно захлопнул дверь.

— Вот, кипяточек похлебываю, — сказал Мухаммедьяров, — ах, как приятно жжет, — оторвавшись от кружки, добавил он. — Я велел после ужина до самого утра во всех кухнях кипятить воду и разносить ее по окопам. Пусть бойцы отогревают нутро.

Не успел я оглядеться, как в комнату вошел весь запорошенный снегом Мамонов и, развязывая ушанку, на ходу доложил:

— Все делается как приказано, товарищ капитан. Фу, какая метелица разыгралась! — Он улыбнулся и вытер капли на молодом розовом лице.

— А патрули?

— Все разведчики во главе с Данилиным на лыжах пошли.

— Не перестреляют наши друг друга? — забеспокоился комиссар.

— Что вы, товарищ комиссар! К патрулям от каждой роты связные назначены. Все продумано: пароль, отзыв, место встречи.

Стряхнув с себя таявший снег, я тяжело опустился на табурет. Все время уходили и приходили с докладами командиры. Раскрыв планшет и достав карту, Мамонов пододвинулся к тусклому свету керосиновой лампы и сказал:

— Вы знаете, товарищ командир, а что, если соколовский гарнизон воспользуется пургой и вздумает сегодня оставить Соколово, тогда он обязательно пойдет через нас. Вот он тут, — показал Мамонов на карту. — А до нас расстояние всего четыре-пять километров, и дорога здесь хорошая… Есть и другая дорога, — он указал на окольный путь, — но по ней слишком долго добираться им до своих.