За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

Я взглянул на Маркова — он показался совсем маленьким. С опущенной головой, он, видимо, все еще искал ответа на свое горе.

Самое страшное горе то, которое молчит. Марков все время молчал. Позади нас слышался мерный звук приглушенных шагов. Батальон шел. Батальон молчал.

— Нет! — вдруг поднял голову Марков. — Она тебя правильно побила.

— Она должна была бить вас, товарищ подполковник, а не меня. Вы приказали…

— Ну, не пори горячку. Извини меня, если можешь. Больше этого не будет… Сам начальству доложу! — решительно сказал Марков.

Гибель генерала

Мы отступали. Днем воевали, ночью уходили от рубежа к рубежу.

Шли боевые дни, шли боевые ночи. Теперь ясно, что подчас враг преувеличивал наши способности к сопротивлению, а мы переоценивали его пробивную силу. В тактических звеньях иногда царила сплошная путаница в оценках действительной обстановки. По данным некоторых штабов, за день боев нами уничтожалось много сотен солдат и офицеров врага, а он на следующий день все равно наступал. Немецкие штабы тоже докладывали своему командованию о полном разгроме «таких-то полков и дивизий красных», а эти «разгромленные» полки и дивизии продолжали обороняться с такой силой, что немцы приходили в смятение.

Хочу привести пример из моей практики.

Фронт стабилизировался. Обе стороны перешли к обороне. Я командовал тогда уже дивизией. По точным данным разведки, перед одним из полков нашей дивизии стоял потрепанный предыдущими боями полк, насчитывавший в строю не более 1000 — 1200 человек. Конечно, и наш полк тоже далеко не дотягивал до полного штатного состава… Как обычно, командир каждого полка ежедневно подписывал боевое донесение, в котором указывалось количество уничтоженных солдат и офицеров врага. Штаб дивизии обобщал эти данные из полков и, в свою очередь, писал донесения в штаб корпуса. И вот как-то я поинтересовался боевыми донесениями полков за десять дней. Когда подсчитал количество уничтоженных вражеских солдат, у меня от удивления глаза полезли на лоб.

Вызвав командира того самого полка, которому противостоял немецкий полк численностью в 1000 — 1200 человек, я приказал ему немедленно перейти в наступление.

— А как быть с обеспечением? — недоумевал командир полка.

— По вашим данным, вы за десять дней истребили почти весь личный состав вражьего полка. Перед вами нет противника. Что же вы сидите? — и показал им же подписанные боевые донесения. Командир полка смутился.

Один пленный немецкий офицер не без юмора рассказывал, что нечто подобное имело место и у них в полку.

Но я отвлекся, забежал вперед.

Повторяю, Марков был ближайшим помощником и другом генерала Ивана Васильевича Панфилова. Как-то при встрече, выбрав удобный момент, я попросил подполковника рассказать, при каких обстоятельствах погиб генерал.

— Обстановка была тяжелая. Противник жал на нас со всех сторон, — начал свой рассказ Марков, склонившись над развернутой картой. Эта большая склейка топографических карт была его рабочей картой, которую он вел аккуратно. Я назвал бы ее графической повестью о наших боевых делах тех дней.

— Положение тогда складывалось так. На фронте панфиловцев сосредоточили свои основные усилия две пехотные и две танковые дивизии немцев. Своими превосходящими силами и умелым маневром противник упорно теснил и теснил боевые порядки наших полков. Немцы прорвались на трех участках. Они расширяли эти прорывы наращиванием ударов в сторону флангов, обходили наши опорные пункты, рвались в глубь обороны вдоль шоссе Волоколамск — Истра.

Генерал Панфилов, его штаб, командиры полков кое-как успевали отражать атаки противника, перебрасывать резервы на участки прорыва, выводить роты и батальоны из боя, организовывать оборону на новых рубежах. Все это было отражено на карте Маркова.

— Была получена шифрограмма, — продолжал Виталий Иванович, отодвинув карту. — В ней говорилось: «Поистине героически дерутся бойцы командира Панфилова. При явном численном перевесе, в дни самых жестоких своих атак немцы могли продвигаться вперед только на полтора километра в сутки». Таково было содержание сообщения Совинформбюро.

— Это о нас так пишут? — спросил генерал шифровальщика.

— О нас, товарищ генерал.

— Фронт-то большой. Может быть, есть другой командир Панфилов?.. Во всяком случае, до уточнения не спешите объявлять, а газету через день все прочтут, — распорядился Панфилов.

Затем была шифровка — приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР от 18 ноября 1941 года №339. Наша 316-я стрелковая дивизия переименовывалась о 8ю гвардейскую стрелковую дивизию.

А обстановка на фронте оставалась тяжелой и напряженной. Но у генерала было хорошее настроение. За недолгим ужином он шутил, называл нас не иначе как гвардейцами.

Началась ночь, относительно спокойная, если не считать тревожных докладов с линии фронта, телефонных звонков, поздравлений высшего начальства и соседей. С поздравляющими Иван Васильевич говорил в шутливом тоне, называл командиров и комиссаров соседних дивизий по имени и отчеству. «Как говорится, один в поле не воин… Благодаря соседской помощи мы удостоены этого звания. Нам надо оправдать награду, мне сдается, что звание и ордена нам дали авансом. Надеюсь, что в ближайшее время и я буду иметь честь поздравить вас..» И все в таком духе. Но с передним краем он говорил уверенно и решительно. «Все делать так, как мы с вами договорились. Ничего не менять! Нет! Я не могу за ночь принимать несколько решений… Да, я делаю так потому, что этого требуют общие интересы. Всем приходится трудно. На соседа не жалуйся, а сумей с ним рука об руку, в контакте работать. Дайте заявку, кое-чем поможем… Людей накормили? А как с эвакуацией раненых?»

Когда противник начал обстреливать дальнобойными Гусеново, генерал улыбнулся и сказал:

— Ну, теперь и немец решил нас поздравить.

На рассвете я зашел к генералу. Он заканчивал бриться.

— Гвардеец должен быть всегда чисто выбритым, — сказал он шутя. — Только вот морщины никак не разглаживаются. Раз бойцы — гвардейцы, и командир должен быть молодцеватым. Хочется выглядеть как свежий огурчик, но не получается… Вот уж и седина в висках поблескивает, — продолжал он с огорчением, рассматривая себя в зеркале, — Под глазами отеки, как у пьяницы, черт побери… Одним словом, выгляжу не как свежий, а как соленый огурец.

Тут генерал рассмеялся и отставил зеркало в сторону.

— Виталий Иванович, — тепло обратился он ко мне, — я вам должен рассказать один довольно интересный случай. Вы должны знать о нем.

— Я вас слушаю, Иван Васильевич.

— У Елина я забрел как-то на передний край. Идем. В окопе скучилось целое

отделение. Подошли, поздоровались. Я предложил бойцам сесть. Сам тоже сел, спрашиваю: «Как настроение, товарищи?» Все почему-то потупились, молчат. Я повторяю… Тут сержант, их командир отделения, поковырял носком сапога землю, потом поднял голову, испытующе посмотрел на меня и говорит:

— Коль вас, товарищ генерал, интересует наше настроение, разрешите доложить по-честному.

— Вот именно, докладывайте по-честному, — говорю я.

— Настроение, товарищ генерал, неважное!

— Почему?

— Надоело сидеть в окопе и ждать, откуда и когда стукнет фашист.

— Надоело, товарищ генерал, — вставляет другой боец. — Надоело оставлять позиции за позициями, отходить!

Тут Елин хотел было вмешаться:

— Вы что генералу…

Я его остановил жестом руки.

— Правильно, честно вы говорите, товарищи. Продолжайте, пожалуйста!

— Продолжать-то нечего, товарищ генерал, — смущенно говорит сержант, — если чего не так сказали, извините нас.

И все. Разговор прервался. Признаться, я чувствовал себя неловко. Я не спросил фамилии ни у сержанта, ни у красноармейца.

— Почему, Иван Васильевич?

— Опасался, как бы они не подумали, что их накажут… Я, Виталий Иванович, неопытный генерал. В генеральском звании воюю впервые, но я опытный рядовой, ефрейтор, младший унтер-офицер, фельдфебель первой империалистической войны, я опытный взводный и ротный командир гражданской войны. Против кого я только ни воевал! Белополяки, Деникин, Врангель, Колчак, басмачи… Но я немного отвлекся, — признался генерал, — хотя иногда не мешает оглянуться и подытожить пройденный путь… Красноармейцы, младшие командиры, командиры взводов и рот — это, я бы сказал, настоящие «производственники», труженики на поле боя. Ведь именно они и творят по-рабочему, по-крестьянски победу в ближнем бою. Именно от их сознательности, патриотического чувства, воинской стойкости и боевой страсти зависит претворение в жизнь общего замысла боя или операции, разработанной высшим командованием. Наше с вами счастье, Виталий Иванович, что наши бойцы — это крепкие, идейно вооруженные советские люди… И вот мы, наверно, скоро перейдем в наступление. Значит, наступательный дух в нас сидит крепко. Наши неоднократные поражения не сломили этот дух! И это очень отрадно! Я хочу встретиться с тем сержантом и с тем красноармейцем в наступлении и спросить их: «Ну, теперь как, богатыри, себя чувствуете?»

Но тут генерал прервал свой рассказ, спохватился:

— Ох, чую, вот-вот должен начаться «гутен морген». Пойдем-ка на наблюдательный пункт.

Когда мы вышли на улицу и направились на НП, начался обстрел. Навстречу нам шла саперная рота. Командир ее, капитан, скомандовал: «Смирно! Равнение направо!». Генерал принял рапорт капитана, поздоровался с бойцами.

— Здравствуйте, товарищи гвардейцы! Бойцы ответили дружно.

— А теперь, товарищ капитан, ведите роту в расчлененном строю. Одно прямое попадание может наделать много неприятностей, — спокойно приказал Панфилов.

Мы отошли от этого места около полутораста метров. Недалеко бухнулась

тяжелая мина. Панфилов, сделал два-три неровных шага, качнулся и упал. Когда я приподнял его, он посмотрел на меня и сказал: «Буду жить!» Больше он не произнес ни одного слова. Маленький осколок пробил его сердце… Смерть генерала Панфилова была проста, как прост был он сам, этот простой русский человек, — громко сказал Марков. — Ну, а что было потом, вы знаете из газет.

Марков закончил свой рассказ.

Мы оба молчали.

Майор Елин

Командир нашего полка майор Григорий Ефимович Елин был беспартийным. Среднего роста, худой, с желтым оттенком лица, он всегда держался замкнуто. Преждевременная седина и грустные светло-карие глаза говорили о том, что этот человек давно страдает каким-то хроническим недугом.

Мой батальон обычно находился в резерве генерала Панфилова, и мне редко приходилось сталкиваться с Елиным в боевой обстановке. Поэтому в прежних моих записках он упоминается лишь мельком. С первого дня формирования нашего полка между нами сложились хорошие отношения.

Елин обращался со мной на «ты» и редко называл по фамилии. «Комбат один…» — произносил он, причем смотрел куда-то в сторону, как бы обращался к третьему лицу. Это означало, что Елин спорит сам с собой и еще не пришел к окончательному выводу о моей правоте или неправоте. «Комбат первый», — обычно говорил он, если одобрял мои действия. «Старший лейтенант первого батальона», — этим ограничивался его гнев или неодобрение.

Как известно, после выхода из боев в районе Горюнов я снова поступил в распоряжение Елина.

Наш батальон несколько дней вел бои в составе своего полка.

Однажды меня вызвали в штаб полка. Я взял с собой Бозжанова.

Елина я застал за ужином. Перед ним стояла большая алюминиевая миска, полная свежеотваренного мяса, тут же краюха хлеба, на газете горсть соли.

— А, комбат первый! — сказал Елин, когда я представился. — Руки я тебе не подам, — в правой руке он держал кость. — Садись ужинать, мясо свежее, телка сегодня забили.

Когда я сел, он, не отрываясь от еды, позвал адъютанта:

— Сулима, для комбата первого в нашей фляге что-нибудь осталось? Человек с мороза.

Адъютант подал мне четверть стакана водки.

После ужина. Елин не спеша, над развернутой картой, ввел меня в общую обстановку и поставил батальону боевую задачу: сдать к утру район обороны в деревне Пятница кавалерийскому полку, а самому, по выражению Елина, «перекантоваться» в промежуток между нашим полком и соседом слева, оседлать дорогу и надежно прикрыть направление Лопастино — Струсово — Соколово.

Елин спокойно давал мне указания и советы, как организовать смену, как занять новый район обороны. Потом спросил:

— А что будем делать с Василием Поповым?

— После ночи под Тимковом я с ним еще не встречался.

— Попов просился к тебе, но я ему сказал: «Момыш-улы тебе не простит». — Помедлив, Елин добавил: — Ведь решалась судьба человека, тут не нужна

горячность. В бою легче всего наломать дров, испортить человеку жизнь. Но Попов и перед тобой и перед подчиненными уронил честь командира. Поэтому он не имел морального права вернуться в батальон, тем более — командовать ротой. Посоветовавшись с комиссаром, мы перевели Попова в другой батальон заместителем командира роты.

— Что ж вы меня тогда спрашиваете, что делать с Поповым?

— Как-то он говорил своим товарищам: «Момыш-улы строг, но справедлив»… Я говорю тебе все это к тому, что если встретишь Попова, то не стоит ворошить прошлое. Он тяжело все пережил, особенно свои ошибки. Теперь воюет, и воюет неплохо. Отнесись к нему по-товарищески.

— Есть, товарищ майор. Я вас понял.

— Ну вот и хорошо. Езжай.

Чтобы не натолкнуться на просочившиеся группы немцев, мы по совету Елина обратно отправились окольным путем. Ехали проселком в густом и темному лесу, ехали долго.

Моя Снегурочка — белоснежная, с точеными копытцами кобылица — шла широким шагом. Бозжанов сзади что-то тихо напевал себе под нос.

Человек с ружьем

— Жолтай! — окликнул я Бозжанова, который ехал сзади меня, рядом с Николаем. — Рассказал бы что-нибудь…

Бозжанов поравнялся.

— Не знаю, с чего начать, товарищ комбат.

— Ты же что-то мурлыкал?

— Просто, товарищ комбат, вспомнил абаевские строки, которые любила слушать моя мать.

— Ну, давай, давай!..

— Сейчас… Соберусь с памятью. — И Бозжанов с чувством и хорошей дикцией прочел стихотворение Абая «Я видел падение пышного, с кудрявой кроной кедра…».

Когда Бозжанов умолк, я сказал:

— А все-таки поэт не сказал, в чем смысл жизни.

— Да, товарищ комбат, он этого не сказал.

— А в чем, по-твоему, смысл жизни, Жолтай?

— Это очень серьезный вопрос, товарищ комбат. Надо очень серьезно подумать… Вот мы воюем — не во имя смерти, а во имя жизни. Как в самой жизни, так и в бою, товарищ комбат, мне сдается, самое главное — это сознание чувства ответственности перед людьми, перед всем народом. Когда совесть чиста — интересно живется и умирать не стыдно.

— Да, пожалуй, ты прав, политрук.

— Эти строки поэта почему-то очень нравились моей маме.

— Да, вкус у старухи своеобразный…

— У моей мамы?

— Да, у твоей мамы.

— Она знает множество лирических песен, сказок-небылиц, легенд. Она своим внукам весь вечер рассказывает сказки, и малыши слушают ее, затаив дыхание.

— Сколько вас, всех братьев и сестер?

— Сестер нет. Братьев шестеро. Пятеро ушли на войну. О каждом из них можно сказать, что он стал «человеком с ружьем».

— Правильно. «Человек с ружьем!» Солдат. Красноармеец. Воин — тоже не плохо. Но «Гражданин с ружьем»?.. «Человек с ружьем» — эти слова, мне думается, вполне выражают чувство гражданской ответственности.

— А у вас есть братья, товарищ комбат?

— Есть две сестры. Обе старше меня. Братьев нет.

— А дети у вас есть?

— Когда я уезжал на фронт, жена была в положении. Ребенок должен был родиться в октябре, а теперь конец ноября. А писем нет…

— Будем надеяться, товарищ комбат, что у вас дома все в полном порядке. Скоро получите письмо… Да, теперь я буду караулить нашего почтаря. Если придет письмо на ваше имя, я хочу лично вручить его вам. А вы, по нашему обычаю, за добрую весть подарите мне коня.

— Обязательно подарю, Жолтай.

— Нет. Этим вы не отделаетесь. Устроите банкет.

— Для банкета нужно много всякой всячины.

— Организационную сторону поручите мне.

— Уж не думаешь ли ты ограбить магазин или склад?!

— Нет. Дело обойдется без грабежа, — смеясь, ответил Бозжанов. — Слава богу, в нашем полку резвятся десятки жеребят. Ну вот, с вашего разрешения заколем одного из них, сварим бесбармак…

— Дай дожить до добрых вестей, тогда будет видно…

— Обязательно! Какой может быть разговор, товарищ комбат!

Потом Бозжанов рассказал о своих братьях, тетках и племянниках. Как я понял, он был младшим в большой, дружной и простой семье, и любимцем матери.