За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

— Ну, что вы, товарищ капитан, стоит ли так сильно переживать один неудачный залп? — пытался я успокоить его…

Последующие залпы дивизиона по заявкам генерала прошли сравнительно удачно, без всяких стычек между капитаном и огневой.

…Небо затянула густая мгла. Хлопьями повалил снег… Позвонил Марков.

— Иван Васильевич поехал к Шехтману, — спокойно сказал он, — приказал ждать его сигналов. Пусть Кирсанов готовит расчеты по Строкову и Быкам. Немец свои усилия переносит туда. Хозяин хотел еще помочь ястребами, но, вы сами видите, как пухом сверху сыплется. Ах, какая досада!..

Мы ждали сигнала. Кирсанов потребовал поздний обед. Обедал он очень аппетитно и, насаживая на вилку кусок за куском мясо, со спокойной улыбкой рассказывал анекдоты с грубоватым украинским юмором. Бозжанов несколько раз выходил и возвращался с какой-нибудь едой.

Я смотрел на этих двух необыкновенных наших людей: один наслаждался едой и балагурил, а другой наслаждался тем, что обслуживал, и, видно, как заботливая мать, радовался, что «ее Сережа сегодня весел и хорошо поел».

Позвонил Марков. Приказал дать огонь по Строкову, по Быкам…

…Вечерело. Позвонил генерал.

— Я от Шехтмана говорю. Как у вас там?

— Раза три и нам досталось, товарищ генерал.

— Ничего, пока он вслепую бьет…

— Да, но кое-какие из его шальных задели…

— Как «Мария Ивановна»? Сколько у нее рублей осталось?

— Кажется, четыре или шесть.

— Говорите четыре! — крикнул мне Кирсанов. — Два мне нужны для самообороны…

— Что там, кто мешает?

— Никто не мешает, товарищ генерал. Просто уточняем. Оказывается, у «Марии Ивановны» не шесть, а четыре рубля.

— Четыре? Всего четыре? — недовольно повторил генерал — Елин оставил Рождественское и пошел на Шишкине Дайте по Рож… — голос генерала оборвался…

— Да, неважные у вас дела, — сказал Кирсанов. — Выходит, отовсюду вас жмут. Не совсем ладно получается. А я, дурак, по своей глупости три залпа без плана бабахнул…

— Давайте по Рождественскому, товарищ капитан…

…Звонил Марков. Он говорил, что генерал сожалеет о том, что между нами оборвалась связь. Он не смог поблагодарить лично Кирсанова и его людей за помощь. Кирсанову разрешается теперь уехать. Я передал все это Кирсанову.

— Значит, вы здесь остаетесь? — нахмурив брови, сказал он. — Генерал-то у вас, видно, человек старой закалки… Сам знаешь, техника у нас новая, пока секретная. Нам больше здесь нельзя оставаться. Я бы остался с вами и пошел бы в штыки, но приказ, как ты сам понимаешь, есть приказ… Вели всех твоих раненых ко мне нести — хоть их отвезу в госпиталь…

Кирсанов тепло и грубовато-просто попрощался со всеми нами, сел в свою машину и уехал. Бозжанов долго провожал его глазами и потом произнес немного с грустью:

— Хоть и медведь он, а хорош капитан! Побольше бы таких артиллеристов…

Когда стемнело, звуки боя несколько утихли. Приехал подполковник Марков. Он сориентировал меня в обстановке к исходу минувшего дня, разъяснил некоторые детали в полосе обороны нашей дивизии. По словам Маркова, соседи нашей дивизии тоже вели ожесточенные бои, и, благодаря их стойкости, противнику не удалось обойти оборону нашей дивизии с флангов. Со второй половины дня командующий сосредоточил основные усилия авиации и артиллерии на полосе обороны дивизии и вступил в бой частью сил из своего резерва. Дальнейшее продвижение вклинившихся частей противника было приостановлено. Нанесены удары авиацией и дальнобойной артиллерией по его резервам и тем самым предотвращен своевременный ввод их в бой для наращивания силы удара в глубину нашей обороны на главном направлении.

Таким образом, общими усилиями, во взаимодействии с соседями, авиацией и артиллерией, прорыв был предотвращен, хотя противнику местами удалось глубоко вклиниться в нашу оборону.

— Генерал считает, — говорил Марков, — исходя из оценки обстановки, что противник за два дня втянул в бой почти все свои силы и средства, и полагает, что без соответствующей перегруппировки он, по крайней мере сегодня ночью, каких-либо серьезных действий не предпримет. Поэтому генерал Панфилов решил воспользоваться этим, вывести за ночь полки из боя и к утру занять новый рубеж. Если командующий утвердит это решение, то полки немедленно начнут отход, — заключил Марков.

Далее он приказал мне установить связь с полковником Капровым, быть в боевой готовности, выставить вперед надежных людей, которые организованно и по безопасным местам провели бы отходящие группы через наши боевые порядки, а сам уехал на правый фланг дивизии, к полковнику Шехтману.

Оставшись один, я старался вновь понять то, что мне рассказал Марков, предупредив меня своим непременным «строго между нами», так как ранее мне ни

разу не приходилось размышлять в таком масштабе, как это делал Марков. Признаюсь, единственное, что я тогда понял из всей этой сложной обстановки, — это то, что всем приходится трудно, включая и командующего. Полки собираются отводить не от хорошей жизни. Если уж один из первых помощников генерала — подполковник Марков за день дважды приезжал ко мне, значит, на нас возлагается ответственная боевая задача…

Вдруг меня охватило чувство тревоги, я бы сказал, даже чувство боязни. В растерянности, как бы в оправдание, я вспомнил вычитанные мною когда-то слова Дюма: «Как бы ни были люди закалены в тревогах, как бы ни были они готовы встретить грозящую опасность, они всегда чувствуют по ускоренному биению сердца и по легкой дрожи, какая огромная разница между воображением и действительностью, между замыслом и выполнением».

Именно такое состояние было сейчас у меня.

Мне мерещилось, что из полутемного угла высовывается голова генерала в ушанке, и он сердито смотрит на меня, как бы говоря: «А я-то вам доверял»…

Я вызвал командиров и отдал распоряжения. Бозжанов поехал к Краеву, Рахимов — к Филимонову. Танков пошел выполнять задания в районе Горюнов.

***

В сопровождении адъютанта вошел полковник Кап-ров. На нем был испачканный грязью полушубок, один валенок был в двух местах прорван осколками — из дыры виднелся край белой портянки. И без того худой, он еще больше осунулся и оброс, предложил ему табурет, но он, качаясь, пошел в угол, сел на пол, расстегнул пояс и, сказав: «Прямо ноги не держат», со вздохом повалился на спину. Стоявший рядом связист ловко подложил ему под голову свой противогаз.

— Спасибо, брат! — еле слышным от усталости голосом поблагодарил полковник бойца.

— Вы ранены, товарищ полковник? — спросил я его.

— Нет, дорогой, просто чертовски устал, — ответил он. — Минут через пять доложите генералу, что я здесь, у вас…

Мой ординарец Николай Синченко принес матрац, подушку, одеяло и, невзирая на протесты полковника, устроил ему постель, подал чаю.

Один за другим приходили запорошенные гарью боев офицеры штаба полка. Кратко доложив, получали указания и уходили. Вошел комиссар полка Ахметжан Мухамедьяров в испачканном кровью полушубке.

— Что с тобой? — с тревогой воскликнул Капров.

— Ничего, Илья Васильевич, гнедого убили, а я под ним минуты три барахтался…

Меня вызвали к телефону. Генерал приказал передать трубку Капрову.

— Я вас слушаю, това… Так, как было приказано… Да, да, прикрытие оставили… Тоже минируют… Завалы тоже… Сейчас, спрошу Мухамедьярова…

Закончив разговор с генералом, Капров сказал комиссару:

— Генерал посылает еще шесть машин за ранеными.

— А я у тебя, Баурджан, реквизировал пищу из трех кухонь для раненых, — дружески сказал Мухамедьяров.

— Как же они сами-то? — вырвалось у Капрова.

— И хорошо сделали, товарищ комиссар, — ответил я…

Капров развернул свою карту. Показал мне, где им оставлено прикрытие, где минировано, где устраиваются лесные завалы, и, подробно ознакомив меня с другими мерами по обеспечению отхода полка, передал мне приказание генерала — принять общее командование над подразделениями полка.

Ему же приказано с основными силами полка форсировать отход к правому берегу…

В темноте проходили через Горюны угрюмые ряды бойцов — рота за ротой, батальон за батальоном.

Я молча стоял рядом с Капровым и Мухамедьяровым и глазами провожал темные силуэты…

…Когда я пишу эти строки, мне вспоминаются слова Дениса Давыдова:

«…отступление сие названо только славным… А сие прилагательное от частых употреблений обесславилось… Я помню, какими глазами мы увидели эту дивизию, подходившую к нам в облаках пыли и дыма, покрытую потом и кровью чести… Каждый штык ее горел лучом бессмертия!»

Подполковник Курганов

Они ушли, а мы остались.

Хаби Рахимов был очень заботливым начальником штаба. У Хаби были в батальоне свои любимцы и верные помощники. Один из них — командир взвода связи, радиотехник по образованию, младший лейтенант Леонид Степанов, с задумчивыми темными глазами и чуть вздернутым носом над пухлым юношеским ртом. Степанова все знали как самого тактичного и воспитанного в батальоне. Он держался и подчинялся с достоинством. Командир хозяйственного взвода младший лейтенант Василий Борисов, бывший заведующий складом потребсоюза, следивший за распределением солдатского пайка с аптекарской точностью, тоже пользовался у Рахимова доверием. Заметив, что у них с самого начала завязалась неподдельная деловая дружба, я никогда не вмешивался в дела взвода связи и хозяйственного взвода, целиком доверив их своему старшему адъютанту Рахимову…

Степанов и Борисов понимали Рахимова с полуслова и старательно выполняли все его приказания. Кроме своих прямых обязанностей они выполняли и другие поручения Рахимова: Степанов по его заданию перечерчивал вторые экземпляры схем, подшивал бумаги, склеивал и раздавал топографические карты, руководил оборудованием НП и КП, а Борисов был настоящим завхозом батальона…

Рахимов никогда не оставлял меня одного. Если со мной не было никого, то он часто посылал ко мне Степанова или Борисова, говоря им: «Пойдите к комбату, может быть, понадобитесь ему».

На этот раз около меня оказался Степанов.

Я вернулся в штаб и по телефону доложил генералу о том, что Капров с основными силами благополучно отбыл из Горюнов.

Генерал спросил, понял ли я, «как следует быть», и закончил так:

— Я вам капровцев переподчиняю лишь на время, пока они выполнят свою работу, а вы их, товарищ Момыш-улы, ни в коем случае не используйте на выполнении своих собственных задач. Давайте по-честному так и договоримся. Если вы задержите хоть одного бойца, я на вас обижусь всерьез.

— Как только люди сделают свое как полагается, обязательно всех до одного

вышлю к Илье Васильевичу, товарищ генерал…

— Добре, товарищ Момыш-улы, так и быть. Значит, мы с вами договорились по-честному? Георгий Федорович к вам еще не приехал?

— Нет пока, а что вы хотели, това… — И опять разрыв связи!

Я с досадой швыряю телефонную трубку и в ярости обрушиваюсь на Степанова.

— Виноват, товарищ комбат! Видимо, какой-нибудь шальной осколок задел провод, ведь уж минут пять, как снова начался обстрел…

— Марш к Рахимову! Через пять минут связь должна быть восстановлена!

— Есть, товарищ комбат!..

Я опускаюсь на табурет. В висках стучит, кружится голова. Вдруг кто-то трогает меня за плечо. Я не оборачиваюсь.

— Слушайте, старший лейтенант, — слышу я за спиной грубоватый властный голос. — Так нельзя!

Я оборачиваюсь и вижу подполковника Курганова. Лицо его, изборожденное морщинами, потемнело от загара. Он впился в меня воспаленными глазами и еще строже повторил:

— Так нельзя, товарищ старший лейтенант, командовать! Нельзя давать волю своим нервишкам. Вы эти нервы извольте-ка попридержать, извольте-ка командовать спокойно, а не швыряться трубкой, не угрожать ни в чем не повинным людям. Надо командовать не гневом, а умом.

Видимо, у меня, стоявшего навытяжку перед подполковником, вид был до того глуп, что он смягчился и, улыбаясь, предложил мне сесть.

— Бой требует от командира хладнокровия, иначе он не сможет здраво оценить обстановку и принять правильное решение, — сказал он, обращаясь словно не ко мне, а к кому-то другому, и как бы между прочим добавил: — Вы правы, требуя от своих подчиненных обеспечения бесперебойной связи, в этом вы абсолютно правы! Но на войне пули не только рвут провода, а и человека убивают. Всякое бывает…

— Вас, товарищ подполковник, спрашивал генерал, — перебил я его, еще окончательно не придя в себя.

— И как раз в это время связь порвалась?

— Да, товарищ подполковник. Я хотел спросить генерала, что передать вам.

— Ничего, сейчас восстановят связь, я сам генералу доложу, а вы меня угостите чаем. Чертовски устал.

Я вышел, чтобы дать распоряжение насчет завтрака для подполковника. Когда вернулся, Курганов разговаривал с генералом:

— Да, как будто как полагается… Нет. Немцы пока не идут… Надо полагать, что они выдохлись… Да, по всей вероятности, перегруппировываются, но надо ожидать, что к полудню двинутся… Боеприпасы на исходе, поэтому я дал команду… Они сейчас в районе Момыш-улы… Занимают огневые позиции… Было бы очень хорошо, если бы подбросили сюда тысячу… Побольше гранат.. Марков знает каких… Хорошо, я ему кое-что посоветую. Нет, нет вмешиваться не стану. Он будет командовать… Приеду — доложу… Мы с ним посоветуемся и наметим участки… Есть, будет сделано.

Когда подполковник кончил разговор и вернул трубку дежурному телефонисту, Синченко принес завтрак — консервы с жареной картошкой. Степанов нес за ним чайник и полстакана водки. Подполковник с аппетитом принялся за еду, а от водки отказался: «Усталому человеку натощак нельзя пить, хотя перед обедом выпил бы

стопочку с удовольствием…» Он позавтракал, выпил четыре стакана чаю с сахаром и, вытирая платком вспотевший лоб, поблагодарил Синченко и Степанова. Затем обратился ко мне:

— Теперь давайте займемся делом. Генерал приказал кое-чем поделиться с вами и кое о чем посоветоваться. Дайте-ка сюда вашу карту…

Развернув перед собой мою карту, Курганов пробежал ее глазами и, найдя некоторые неточности и неряшливо выведенные условные знаки, недовольно нахмурил брови. Затем, взяв аккуратно отточенные цветные карандаши, начал не спеша исправлять пометки на карте. Потом стал наносить на мою карту обстановку в полосе всей дивизии без всяких надписей. Я стоял и следил за ловкими движениями его рук. Постепенно на карте вырисовывалось графическое повествование о трехдневных напряженных боях частей нашей дивизии с численно превосходящими силами противника.

Отложив в сторону карандаш, подполковник еще раз пробежал глазами карту и, откинувшись назад, сказал:

— Как будто все, что положено вам знать.

Далее он описал положение наших войск, сказал о том, что полки дивизии выходят из боя и отводятся к следующему рубежу, что его артиллерийский полк прикрывает отход капровского полка, занимая огневые позиции перекатами, что боеприпасы у него на исходе. Генерал обещал подбросить к огневым позициям около тысячи снарядов. Два дивизиона, выведенные в район Горюнов, занимают теперь огневые позиции в лесу, севернее железнодорожной будки, и готовят данные для постановки НЗО и ПЗО по таким-то участкам. Нанеся на карту эти участки, подполковник спросил меня, где еще, по моему мнению, желательно было бы подготовить данные для постановки НЗО, ПЗО, СО. Я доложил некоторые свои соображения, и он согласился со мной.

— Основное направление главного удара немцев, — продолжал подполковник, — это, разумеется, шоссе Ядро-во — Горюны — Покровское. Наши саперы в этом направлении устроили заграждения и препятствия в несколько рядов, лесные завалы и дороги заминировали, но их надо охранять и прикрывать огнем, иначе противник преспокойно обезвредит их: разберет все эти препятствия, разминирует и пройдет. Прикрытие из полка Капрова и мой артиллерийский полк не уйдут отсюда до тех пор, пока противник не подойдет к линии заграждения минных полей. Мы будем работать на вас, а с выходом противника к последней линии заграждения и минных полей я отсалютую ему двумя-тремя залпами и под вашим прикрытием начну отход к основным силам дивизии. Так мне приказано. Генерал приказал мне не вмешиваться в ваши дела, — значит, мы с вами на первых порах наступления противника будем только взаимодействовать… Подполковник, еще кое-что посоветовав мне, ушел к огневым позициям.

Я вызвал Рахимова, Бозжанова, Танкова, Степанова, кратко изложил им обстановку и уяснил задачу, указал им по карте заграждения и минные поля и отдал необходимые распоряжения.

— Что, товарищ комбат, мы оставляем Горюны? — встревоженно спросил Танков.

— Нет, не оставляем. Сначала дадим бой противнику у заграждений и минных полей, а потом снова займем Горюны. Нас поддержат два кургановских дивизиона. Наши три взвода — считайте, это рота, капровцев почти две роты — вот вам, можно сказать, целый батальон. Впереди плотные заграждения и минные поля.

Думаю, что до вечера можно будет повоевать. Я не принял бы такого решения, а сидел бы и ждал подхода противника к Горюнам, если бы не заручился твердым обещанием подполковника Курганова поддержать нас на первых порах огнем двух дивизионов, тем более, что генерал обещал подбросить около тысячи снарядов.

— Тогда другое дело, — сказал Бозжанов, — конечно можно повоевать!

— Ведите людей взводными колоннами от железнодорожной будки по шоссе.

— Но так мы обнаружим себя, товарищ комбат! — вырвалось у Танкова.

— Горбун-разведчик висит в воздухе. Он, конечно, видит наши окопы. Я хочу, чтобы немец знал, что мы здесь. Ведь не прятаться же мы здесь остались!

— Значит… — запнулся Бозжанов и недоуменно пожал плечами.

— Значит, — повторил я, — пусть он знает, что шоссе ему не зеленая улица.

— Дошло, товарищ комбат! — рассмеялся Бозжанов:

— Вы, Хаби, летите в Гусеново к генералу и доложите ему мое решение. А вы, товарищи, можете идти и действовать, если нет ко мне вопросов…

Рахимов не мог жить без схем, у него было развито графическое мышление. Другие командиры ушли выполнять приказание, а он сел чертить схему.

— Зачем вам схема? Берите карту и езжайте.

— Товарищ комбат, разрешите все-таки ваше решение отразить на схеме, хотя бы вчерне, — попросил он. — Признаться, до меня не все еще дошло, а я должен уяснить и понять, чтобы толком доложить генералу.