За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

— Сулима, для чего нужна карта командиру?

— Как для чего? — недоуменно спросил он. Потом, немного подумав, начал, как на экзамене: — Карта нужна командиру для того, чтобы он всегда мог ориентироваться на местности, изучить и оценить условия местности для организации боя…

Я в это время отгибал половину склейки карты по самый обрез, где кончался тыловой район нашего полка, — это было в трех-четырех километрах позади Крюкова.

— Дайте мне перочинный нож, — прервал я Сулиму, Он вынул из своей полевой сумки раскрытый нож. Я аккуратно разрезал карту и протянул половину ее Сулиме. — Нате, сожгите. Нам больше не понадобится ориентироваться и изучать местность восточнее Крюкова.

Лейтенант скомкал плотную бумагу и бросил ее в топку маленькой печурки. Потом, выпрямившись и приложив руку к ушанке, произнес:

— Все ясно, товарищ командир!

…Мне доложили, что Филимонов Ефим Ефимович, командир первой роты, во время очередной контратаки, которую он лично возглавлял, тяжело ранен и

эвакуирован. Мне доложили, что во время очередной бомбежки погиб славный боевой офицер, наш полковой капельмейстер Николай Попов. По своим боевым качествам он не уступал любому строевому командиру. Со временем я намеревался назначить его или командиром роты, или начальником штаба батальона. С соколовских дней он проходил «моральную стажировку» штабного офицера на глазах товарищей. Мне доложили, что командир шестой роты Василий Попов тяжело ранен. Это был тот Попов, о котором Елин мне говорил: «Он тяжело пережил и осознал свои ошибки, теперь воюет, и воюет неплохо. Отнесись к нему по-товарищески…» Вступив на должность командира полка, я назначил Попова командиром роты, но всегда обходил его роту, избегая с ним встреч…

Я не приказывал, я просил Сулиму организовать похороны Николая Попова с воинскими почестями. Просил передать Ефиму Ефимовичу, «князю Талгарскому» (так я однажды в шутку назвал Филимонова), мое большое товарищеское и командирское спасибо — он будет представлен к ордену Красного Знамени. Я просил передать Василию Попову, что простил ему тимковскую «ночь» и прошу по выздоровлении вернуться в полк.

Пришел Бозжанов. Кисть его левой руки сильно опухла. На мой вопрос, что у него с рукой, он ответил:

— Да ничего, товарищ командир, с «жучки» осколок застрял.

— Немедленно поезжайте в медсанбат!

— Разрешите не ехать, товарищ командир. В такой обстановке не хочется расставаться с товарищами.

Принципиально для всех нас — от рядового до комдива — Крюково было последним рубежом. Именно здесь давались последние и решительные бои. Или мы отбросим немцев, или умрем под Крюково! Это понимал каждый воин, каждый командир, каждый политработник. «Ни шагу назад!»

Надо признать, что после моего ранения основная тяжесть практического командования полком легла на плечи нашего комиссара Петра Васильевича Логвиненко. Этот горячий, смелый человек умел в нужный момент не жалеть и себя. Он буквально метался по переднему краю и в горниле боев уцелел чудом.

Приходил он на командный пункт поздней ночью, весь измазанный грязью, прокопченный гарью, торопливо раздевался и, умываясь холодной водой, справлялся об общей обстановке. Вытираясь жестким солдатским полотенцем, просил:

— Дайте чего-нибудь поесть, хлопцы.

Затем мы обменивались взаимной информацией: я ему рассказывал о положении соседей, об указаниях, полученных сверху, с кем и как договорился о взаимодействии, как будет обеспечен бой в материальном отношении; а комиссар рассказывал мне, что делалось и делается у нас на переднем крае. Затем мы вместе оценивали сложившуюся обстановку, уясняли полученную задачу и принимали решение о дальнейших действиях полка. Комиссар в эти дни был взволнованным, но сосредоточенно сдержанным.

Офицеры штаба были распределены по направлениям для надежной живой связи с командирами батальонов и приданных частей, так как связь часто рвалась. Артиллерийские наблюдатели сидели в стрелковых ячейках взводов на самом переднем крае, чтобы обеспечить надежную поддержку действий стрелковых подразделений.

Наши тылы получили приказ: как бы ни приближалась к ним линия переднего края — не отходить!

***

Шли напряженные бои. Наши ряды все редели. Гитлеровцы смяли правый фланг и заняли станцию…

Смерть в бою несложна… Война не считается с человеческими жизнями. В бою теряешь товарищей одного за другим. Мы с почестями хоронили павших героев. Вечный покой в подмосковной земле нашел один из основоположников нашей гвардейской боевой славы, отважный командир роты Краев, смелый воин и чуткий человек, мой адъютант Сулима, храбрый политрук Бозжанов, который за сутки до своей гибели отказался идти в госпиталь, говоря: «В такой обстановке не хочется расставаться с товарищами». Семен Краев, Джалмухаммед Бозжанов, Петр Сулима были близкими мне боевыми людьми. Тяжело описывать их гибель. Я до сих пор не верю, что их нет. Они для меня живы. Это не слова, это — мое неутешное молчаливое горе. Да, они для меня до сих пор живы!.. И я не хочу описывать их гибель.

Наши ряды становились все теснее и теснее. Плечом к плечу с соседями стойко сражался полк. Полк мужал.

Ширина фронта нашего полка была теперь сокращена почти в три раза. Соседи все теснее и теснее прижимались к нашим флангам, принимая от нас участок за участком. Когда я задавал вопрос Ивану Ивановичу Серебрякову, почему все сужается и сужается фронт, он отвечал:

— Ведь вы же сами все время жалуетесь, что у вас сил мало. Вот и сокращаем вам фронт обороны.

В то время я наивно принимал его ответ за чистую монету.

— Знаешь что, — как-то сказал Петр Васильевич, — ей-ей, начальство от нас что-то скрывает.

— Что же им от нас скрывать-то, Петр Васильевич?

— Не напрасно сужается фронт. Из пылинки на прежнем фронте теперь у нас с тобой на узком участке кулак получается. — Комиссар рассмеялся и взмахнул своим кулаком. — Аж воевать приятно становится.

— Чему вы радуетесь, Петр Васильевич?

— Чую, что скоро мы будем наступать.

— Наступать?..

— Да, скоро перейдем в наступление. Запомни мои слова и жди приказа — мы будем наступать!

***

Морозное утро 6 декабря 1941 года. Огненные вспышки озаряют горизонт, и слышится глубокий, грозный и протяжный вздох земли — гул артиллерийской канонады. Над Крюковом все трещит, грохочет, дымится. Сверкают огни за огнями, как частые удары грозовых молний.

Мы воюем уже шесть месяцев, но такую мощную и грозную канонаду слышим впервые. Артиллерия рвет, ломает, разрушает. На наших глазах все летит в воздух, С востока под аккомпанемент канонады медленно встает заря, затем на горизонте

показывается громадный багровый диск солнца. А артиллерия, как бы играя торжественно-грозный встречный марш, все долбит и долбит!

Вот раскатами удаляющегося грома огонь переносится в глубь вражеской обороны. Взвивается несколько красных ракет — цепь пехоты подымается и с криком «Ура!» бросается в атаку. Боевой клич атакующих прокатился на фронт от Калинина до Тулы.

Наша Рабоче-Крестьянская Красная Армия перешла в контрнаступление.

…Разруха, дым, трупы в мышино-серых шинелях и пленные — унылые вражеские солдаты и офицеры… Вперед, только вперед! Без остановки! Вперед!

Разыгрался ветер. Он дует с востока, он гонит вихри снежной поземки, а красноармейцы гонят фашистов, Неотступно преследуют их, как говорят казахи, наступая им на каблуки.

Мне запомнился силуэт человека в метели. В редком, жидком тумане снежной пыли согбенно, вопросительным знаком бежит темная фигура; она не оглядывается, не смотрит под ноги, она часто спотыкается, падает, встает и снова бежит. Это бежит человек с нечистой совестью. Каждый куст цепляет его за ноги, каждый бугорок дает ему подножку. А за ним ускоренным шагом идет другой человек — он идет прямой, как знак торжества, ветер его подталкивает, но он, как бы тормозя порыв ветра, спешит с достоинством, он осанист и горд, — это наступающий, преследующий врага наш красноармеец!..

…За полдень нас обогнали кавалерийские эскадроны на взмыленных конях. Скрежеща гусеницами, как громадные резвые жуки, промчались танки. Это вводились в бой кавалерийская группа Доватора и танковая бригада Катукова. Они быстро прошли через наши боевые порядки. Они вырвались вперед, а мы отстали от них. Мы завидовали им. Все-таки «пеший конному не товарищ», — думал я, глядя им вслед.

Доваторцы и катуковцы умчались вперед. Смяв на своем пути противника, они стремились с ходу захватить Истру, где враг, используя выгодные естественные рубежи, мог организовать оборону и затормозить наше наступление. Нужно сказать, что враг цеплялся за каждую деревню и поселок, за каждый естественный выгодный рубеж и сопротивлялся, встречая нас огнем. Он огрызался, как затравленный зверь, а потом, под прикрытием небольших сил, уходил. Отходил он местами хитро и умело…

***

У самого шоссе, на косогоре, стоит большая каменная церковь, она стоит одиноко: вся деревня снесена с лица земли. На местах домов — пепелища, из сугробов кое-где торчат обломки дымоходов и огарки срубов.

Чтоб сориентироваться, я с группой командиров завернул в церковь. Там полно народу: женщины, старики, дети. Они сидели, прижавшись друг к другу, на своем домашнем скарбе, который удалось спасти от пожара. В углу на треножнике, над костром, кипел чайник. У огня ютились укутанные платками дети. Они протягивали свои застывшие ручонки к пламени слабого костра. На людскую скученность, на свалку узлов и мешков, на завернутых в одеяла детей со стен церкви грустно смотрели образа святых, когда-то старательно написанные умелой рукой художника-богомаза.

На нас, вошедших, никто не обратил внимания, каждый был занят самим собой.

Видимо, не мы первые зашли сюда. Когда я свернул карту и собрался уходить, из алтаря раздался женский голос:

— Командир, постой.

Женщина, пробираясь между узлов и мешков, между уныло сидящих людей, протягивала в нашу сторону руку.

— Постой, сынок!

Мы остановились.

К нам подошла пожилая женщина в старом полушубке, в громадных старых, с двойными войлочными подметками, валенках.

— Это ты? — спросила она, взяв меня за рукав. — Это ты? Слава те, господи!

Она пристально глядела мне в лицо влажно блестевшими темно-карими миндалевидными глазами.

— Значит, жив?

— Пока жив, мамаша, — ответил я, ничего не понимая.

— Так ты меня не узнал?

— Нет, мамаша!

— А помнишь, как я тебя побила?

И тут я вспомнил печальную ночь, когда получил пощечину от пожилой красивой женщины. Я узнал ее.

— Ну как не помнить, мамаша!

— Ты меня прости, сынок, если можешь.

— Вы меня тоже простите, мамаша.

— Дома — это ничего, сынок, — говорила она. — Те, что ты тогда оставил, все равно потом немец спалил. Хорошо, что ты жив.

— Спасибо, мамаша… Как вас зовут?

— Просто тетя Вика…

— Нет, я так не могу, мамаша.

— Тогда зови Викторией Александровной. Мое имя Виктория.

Я протянул было ей на прощание руку, но она зала:

— Я тебя провожу, сынок. Она проводила меня до коня. — Ну, прощайте, тетя Вика!

— До свидания, сынок! Да сохранит тебя судьба! — благословила она.

***

Суровыми были те дни. Суровыми были люди тех дней. За честь и свободу нашей Родины, за великие завоевания Октября шла битва с сильным и коварным врагом. Это была битва не на жизнь, а на смерть. Мы все сознавали: за нами — Москва.

История одной ночи

Февраль сорок второго года. Суровая русская зима. Глубокий снег. Мороз и остервенелый буран… Ветер, как одержимый, вздымает до серых туч белые смерчи, а небо, опрокинувшись на нас, метет и метет без устали. И так третий день.

Мы в походе. Мы должны дойти до указанной цели. Таков приказ.

Передо мной, еле различимая в снежной мгле, тянется колонна.

Снег забирается в рукава, за пазуху, забивает глаза, люди идут как-то боком, по косой, рассекая пространство плечом. Ветер хрустит обледенелыми полами

шинелей, рвет их из стороны в сторону.

На мгновение ослабев, буран с новой силой набрасывается на идущих. И кажется, что всю колонну, как одного человека, относит в сторону. Люди берутся за руки, чтобы устоять против этого безумца. Идут дальше. Надо спешить.

Бедный конь подо мной то храпит, то мотает головой, пробивая стену бурана. Когда снежная пыль ослепляет его, он сбивается с дороги, проваливается и, барахтаясь, пытается выплыть из снежной волны.

Я слышу, нет, я скорей ощущаю стук копыт; кажется, будто я сам, собственной ногой, стал на твердую, промерзшую до звона землю. Ослабив поводья, подаюсь вперед. В середине колонны нагоняю верхового.

— Какой батальон? — стараюсь перекричать все ветры.

— Третий…. — уносит метель ответ.

Наконец вдали, сквозь сумеречную мглу, вырисовывается контур леса. К нему и тянемся мы с самого утра. Только там мы сможем найти приют на ночь. Спешим к нему, как к родному дому.

В лесу сумерки наступают раньше. Тень нагоняет тень, темной пеленой заволакивает лесную чащу.

Надо торопиться, как бы сумерки не опередили нас.

Вступаем в лес. Люди облегченно вздыхают, отряхивают снег. Слух, притуплённый воем метели, возвращается к нам. Кто-то окликает товарища. Лес оживает…

Столетние сосны и раскидистые ели защищают нас, и теперь только издалека, как замирающее эхо, доносится шум ветра.

В глубь, в чащу — там теплее…

Скорей бы разгрести снег, выстелить дно ямы ветками и, вповалку, прижавшись друг к другу, согреться и уснуть.

Не проходит и часу, как наступает мертвая-тишина. Невидимые сотни людей спят. Лишь окрик часового нарушает изредка эту тишину.

***

В лес заря приходит не торопясь, медленно, лениво. Лесная темень долго не уступает всепобеждающему свету, и лишь когда солнце подымется выше высоких сосен, — темень тает, и разорванная лесная тьма редеет.

За два часа до рассвета, в полной темноте: «Встава-а-ай! Подыма-а-а-йся!» — оторвало нас от теплых снежных постелей. «Шаго-о-ом марш!» — и под ногами снова хрустит снег.

Окутанные нежнейшей кисеей инея безмолвные лесные великаны, склонив белые головы, как бы желают нам счастливого пути.

Метель опять набрасывается на нас, как только мы вступаем в занесенные снегом поля. Снежные вихри заметают следы. Голова колонны исчезает в серой мгле, и я вижу только шагающих со мной рядом…

На четвертый день похода небо, освободившись от туч, наконец вздохнуло. Снег, залитый солнцем, слепит до боли. Мороз обжигает лицо. Кое у кого на щеках и на подбородке потемнела кожа.

Одетые в маскхалаты, мы скользим по снежной целине. Конь наш — лыжи, плетка — палка. Расчленившись поротно, гуськом, лыжники вычерчивают ленты на нетронутой глади снега. Белое — на белом…

Наши обозы движутся окольными дорогами, мы же перерезаем поля напрямик.

Фронт близок. Вступаем в полосу досягаемости дальнобойных орудий. Пронзая морозный воздух, шепелявя, летит нам навстречу снаряд. Вот он ударил позади, высоко подняв снежный гейзер. Доносится тяжелое уханье взрыва.

Вот еще один и еще…

Мы оглядываемся, невольно ускоряем шаг.

В вышине, посеребренные солнцем, показались «мессершмидты».

Кажется, не заметили… Но нет, заворачивают. Посыпались мелкие бомбы.

Валимся с ходу в снег. Вздымаются десятки белых фонтанов, осыпая нас снежной пылью.

Так нас встречают. Таково на языке войны «Добро пожаловать».

***

Прошло несколько боевых дней… Неожиданно меня вызвал генерал.

У генерала Ивана Михайловича Чистякова я служил еще на Дальнем Востоке, и вот после смерти генерала Ивана Васильевича Панфилова он снова стал моим командиром.

Я вспомнил нашу встречу, когда мы вели бой за деревню Ново-Свинухово.

…Бой еще не затих. Горели дома, горели машины. Вражеские трупы валялись во дворах и на улицах, среди них белели маскхалаты наших погибших воинов. Разгоряченные боем, бойцы перескакивали с автоматами наперевес через изгороди, перебегали из дома в дом, прыгали из окопа в окоп.