История Казахстана: белые пятна — Ж. Б. Абылхожин – Страница 13

Наряду с этим, директивные органы потребовали «стимулировать коллективизацию животноводческих хозяйств в таких же темпах, как по зерновому хозяйству. Вольно или невольно эта глубоко ошибочная установка давала «зеленый свет» новым перегибам, тем более, что под так называемым стимулированием понималась все та же политика «выкручивания рук». И в значительной степени благодаря именно последней колхозное строительство стало_ стремительно разрастаться «вширь». Скотоводческие хозяйства в экстренном порядке и сплошными массивами зачислялись в до того неведомые им сельскохозяйственные артели. Например, в Абралинском районе было сразу же коллективизировано 70% всех хозяйств, Джамбейтинском — 80, Беркалинском—84, Джаныбекском—95% и т. д.

В начале марта и в апреле 1930 г. были опубликованы сталинские статьи «Головокружение от успехов» и «Ответ товарищам колхозникам». Оба документа долгое время рассматривались в историографии как этапные в нормализации колхозного движения. Между тем источники обнаруживают, что в Казахстане (да и по стране в целом) и после того, как прозвучал «глас божий», все оставалось по-прежнему. Перегибы, а точнее административно-бюрократический террор, продолжались. Причем, как и раньше, они санкционировались самыми высокими инстанциями республики и, следовательно, не могут объясняться ссылками на непонимание или игнорирование партийной линии на местах (как это имело место во многих публикациях). В постановлениях Казкрайкома, принятых в течение мая — августа 1931 г., без какой-либо двусмысленности перед животноводческими районами ставилась задача «выйти на линию более высоких темпов коллективизации».

В них строго вменялось считать «основной формой колхозного движения в ауле… животноводческую сельскохозяйственную артель. Политическая конъюнктура была соблюдена более чем оперативно: к августу 1931 г. в 60 кочевых и полукочевых районах республики из 2 771 ТОЗа осталось всего 312, остальные были переведены на устав сельхозартели».

Предпринятая авантюра в значительной мере предопределила «летальный» исход скотоводческой отрасли, поскольку перепрыгивание через ТОЗы, являвшие в стадиальном и сущностном отношении переходную форму кооперации, означало забегание вперед, причем не на два и не на три года.

Преждевременность односторонней ориентации на колхозы подтвердилась и тем обстоятельством, что даже ТОЗы не всегда и не везде встречали понимание. Понадобилась большая пропагандистская работа, чтобы переломить сложившиеся настроения. До этого же население казахского аула, будучи в массе своей малограмотным и к тому же задавленным всевозможными актами чиновничьего произвола, весьма туманно представляло разницу между ТОЗом и колхозами. Не случайно, аббревиатура «ТОЗ», созвучная с казахским словом «тоз» («разоряйся»), нередко воспринималась в среде степняков в искаженном смысле, как впрочем, и «коллективизация» чаще ассоциировалась с более знакомой «конфискацией». Кстати будет сказано, что байство умело использовало подобные «семантические версии» в целях своей антисоветской борьбы.

Как известно, колхоз предполагал более высокую степень обобществления. Если в ТОЗах основные средства производства (в частности, скот) оставались в индивидуальном пользовании и распоряжении хозяйствующих субъектов, то в сельхозартелях обобществлялся и этот фрагмент производства.

Но в животноводческих колхозах мера обобществления перешагнула всякие допустимые пределы. Источником гипертрофированно расширительного толкования процессов социализации служили категоричные команды, исходившие из «коридоров власти», в том числе из того же Казкрайкома. В решениях одного из его Пленумов черным по белому было записано: «В животноводческих и животноводческо-земледельческих районах основное внимание должно быть направлено на полное (подчеркнуто нами.— авт.) обобществление в сельскохозяйственных артелях всего товарно-продуктивного стада».

Как это часто бывает, периферийный аппарат в своем рвении пошел еще дальше, демонстрируя при этом недюжинную фантазию. Так, тургайские работники поставили задачу «весь скот обобшествить, не оставляя ни одного козленка в индивидуальном пользовании». Другим показалось этого недостаточно, и они решили «в целях изжития мелкособственнической психологии колхозника передать скот одного колхоза другим колхозам». «Творческая инициатива» борцов с частной собственностью очень скоро дала свои результаты. К февралю 1932 г. в Казахстане 37% хозяйств колхозников и 51,8% единоличников полностью лишились своего скота. И это в традиционно животноводческой республике!

Куда же девался скот (кроме выбывшего по заготовкам)? Будучи на все 100% «обобществленным», он собирался на колхозно-товарных фермах (в абсолютном большинстве случаев за громким названием ничего не стояло). Но здесь надо вспомнить, что, как и рекомендовал Казкрайком, при проведении коллективизации предпочтение отдавалось созданию «крупных животноводческих колхозов». А это понималось, как механическое объединение нескольких сотен хозяйств в радиусе до 200 и более километров в единый колхоз-гигант. Например, в Курдайском районе существовало немало сельхозартелей, объединявших 600—800 хозяйств, в Келесском районе из первоначальных 122 колхозов было выделено 35, в Арысском — из 138 было создано 67 сельхозартелей, в Таласском районе в так называемые городки сгонялось до 300—400 хозяйств.

Скот в таких уродливых образованиях (где, естественно, не могло быть и речи о какой-то организации производства, учете труда и пр.) скапливался на колхозно-товарных фермах. Таким образом, с лихой бравадой игнорировался действовавший во все века принцип необходимости соблюдения точной соотнесенности численности скота и природного кормового потенциала. Гигантомания становилась одной из самых распространенных болезней командно-административной системы. Разрушение же сложившейся организации производства с ее принципами концентрации (естественно, разумной) и дисперсности (пространственного рассеивания хозяйств с целью рационального использования среды обитания) не сопровождалось оперативной заменой технологически приемлемой альтернативой. Все это пришло гораздо позднее, когда стало технически осуществимым, а пока события шли вразрез с объявленными целями.

Расплата за абсурдные решения не заставила себя долго ждать. Огромнейшие концентрации скота на колхозно-товарных фермах не давали возможности прокормить его, и началась массовая гибель животных. И до этого мало кому было дела. У большинства бывших собственников, а теперь членов сельхозартели родилось тщательно скрываемое чувство безразличия к происходящему. И как результат — тот скот, который был получен по линии заготовок, из-за бескормицы и вызванных скученностью эпизоотий во многих случаях не доходил до потребителя, а на скотопрогонных путях образовались гигантские «овечьи» кладбища.

Опыт показывает, что самым чувствительным барометром, своевременно информирующим о неблагополучии в сфере принятия политических решений, является экономика. Так было и сейчас. Аул и деревня Казахстана отреагировали на перегибы и извращения повсеместным упадком сельскохозяйственного производства.

В течение первой пятилетки (1928—1932 гг.) удельный вес Казахстана в общесоюзном производстве товарного зерна уменьшился примерно с 9 до 3%. Больше того, хотя посевные площади под зерновыми культурами возросли с 1928 г. по 1940 г. почти в 1,5 раза, их валовой сбор сократился тоже, примерно, в 1,5 раза. И неудивительно: урожайность за те же годы упала с 9,2 ц/га до 4,3 (по-видимому, начинали сказываться отчуждение крестьянина от земли и превращение его в наемного исполнителя воли начальства).

Беспрецедентный урон понесло животноводство. Динамика случившейся катастрофы выглядела следующим образом. В 1928 г. в республике насчитывалось 6509 тыс. голов крупного рогатого скота, а в 1932 г. всего 965 тыс. Даже накануне войны, в 1941 г., доколхозный уровень не был восстановлен (3335 тыс. голов). Еще больше поражают цифры по мелкому скоту: из 18 566 тыс. овец в 1932 г. осталось только 1386 тыс. (перед самой войной численность стада едва приблизилась к 8 млн голов). Из 3516 тыс. лошадей в 1928 году физически выбыло 3200 тыс. (в 1941 г.—885 тыс. голов). Практически перестала существовать такая традиционная для края отрасль, как верблюдоводство: к 1935 г. осталось всего 63 тыс. верблюдов, тогда как в 1928 г. насчитывалось 1042 тыс. голов.

Столь внушительные провалы вызвали некоторое замешательство в сталинском руководстве. И вот 17 сентября 1932 г. выходит постановление «О сельском хозяйстве и, в частности, животноводстве Казахстана», которое вынуждено было дать установку на «выпрямление» перегибов. В научной литературе доперестроечного времени оно характеризуется как «историческое», давшее «четкую программу действий».

Между тем, уже только время принятия постановления (кстати, до сельсоветов оно дошло только в декабре — январе) его «выдающуюся» роль ставит под сомнение. В самом деле, так ли велико конструктивное значение документа, если он был принят, как говорится, по следам горестных событий, когда разрушительные процессы зашли слишком далеко и трагические последствия обрели необратимый характер. Не вызывает доверия и полуправдивый контекст директивы, в котором присутствует некая озабоченность по поводу сокращения численности скота, но нет и намека на разразившийся голод и его многочисленные жертвы.

Следует также обратить внимание на то обстоятельство, что в постановлении не прозвучало принципиально строгой оценки деятельности республиканских органов. В этом отношении выводы были более чем сдержанны, что и позволило истолковать документ как признание правильности линии Казкрайкома. Не случайно его секретарь И. Курамысов прямо заявил: «Последнее поста новление ЦК от 17 сентября одобряет линию Краевого Комитета партии, а вы знаете, что ЦК очень скуп на похвалы»

Коль речь зашла о тогдашнем руководстве края, то надо с особой силой подчеркнуть, что оно в тот сложный период показало удивительную неспособность к критическому самоанализу и реалистической оценке событий. Беспредельная вера в субъективный фактор и всесилие аппарата, односторонняя ориентация на политико-идеологические регулятивы и нажимные методы управления, наконец, явно выраженная левацкая торопливость нейтрализовали даже слабые позывы в этом направлении. В норму был возведен курс на жестокое администрирование.

И тон здесь задавал секретарь Казкрайкома ВКП(б) Ф. И. Голощекин (хотя вину с ним, безусловно, разделяют и другие руководители республики). Как лидер он являл собой яркий тип работника, выпестованного авторитарной политической культурой. А потому вождистские тенденции скрыто присутствовали в его политической деятельности. Хотя они и не проявлялись в гипертрофированных формах, но тем не менее, когда Голощекина стали называть «вождем трудящихся отсталого Казахстана», то протесты на это были больше деланными и не отличались должной принципальностью.

Отрицательную роль в действиях Ф. И. Голощекина сыграли вера в собственную непогрешимость и нетерпимость к стороннему мнению. Отрицательные качества эти особенно укрепились после того, как Сталин в ответ на полученную как-то от него записку (в которой, между прочим, были высказаны и ошибочные положения), выдал своеобразный мандат доверия, в котором говорилось: «Тов. Голощекин! Я думаю, что политика, намеченная в настоящей записке, является в основном единственно правильной политикой». Заручившись такой «высочайшей грамотой», трудно было не впасть в эйфорию бесконтрольного администрирования.

Ораторские навыки и задатки опытного полемиста позволяли Ф. И. Голощекину эффективно манипулировать идеологическим инструментарием в целях подавления критики. В своих многочисленных выступлениях и публикациях он умудрился даже прозаические вопросы хозяйственной жизни поднимать до уровня глобальных проблем классовой борьбы и мировой революции: в этом случае в ход обильно пускались обвинения в «правом» и «левом» оппортунизме, буржуазном национализме и великодержавном шовинизме, непонимании текущего момента и линии партии.

Свои аргументы Голощекин обычно стремился сопроводить соответствующей теоретической оснасткой. Например, на одном из совещаний он поучал: «Мы — власть. У колхозников еще живут собственнические инстинкты. Нужно уметь администрировать!» По поводу сокращения поголовья скота руководитель партийной организации края высказал следующую «аксиому»: «Животноводство проявляет неустойчивость при переходе от натурального хозяйства к социалистическому». Казалось бы, абсурд, но вездесущие подхалимы, нимало не смущаясь, подают эту «мысль» как «блестящий образец диалектического подхода к животноводству».

Силовое давление и грубый произвол обернулись не только резким упадком сельскохозяйственного производства. В Казахстане имело место и проявление открытого недовольства, которое в ряде случаев вылилось в вооруженные выступления крестьянства.

Наиболее крупные инциденты произошли в Семипалатинском округе. Здесь с февраля по май 1930 г. сильными волнениями были охвачены Зыряновский, Усть-Каменогорский, Самарский, Шемонаихинский, Катон-Карагайский районы. Осенью 1929 г. тревожные вести не переставали поступать из Бостандыкского района Сырдарьинского округа, Батбакаринского и Наурзумского районов Кустанайского округа. Острые конфликты возникали в Балхашском районе Алма-Атинского и Иргизском районе Актюбинского округа. В феврале — марте 1930 г. вспыхнули мятежи в Сарысуском районе Сырдарьинского округа. Крестьянские волнения отмечались и в других районах края.

Кулацко-байские элементы, воспользовавшись ситуацией, стремились придать крестьянским протестам антисоветскую направленность. И надо признать, подчас им это удавалось. Так было, например, в случае со скотоводами, откочевавшими из Западного Казахстана. Часть их, покинув территорию республики, под влиянием байской агитации противопоставила себя Советской власти и влилась в басмаческую, так называемую иомудо-казахскую группировку, терроризировавшую население Красноводского и Казанджикского районов Туркмении.

Вина кулачества и байства во многих событиях несомненна, то, собственно, отмечают партийные документы тех лет. Однако, если попытаться вчитаться в них несколько внимательнее, то будет нетрудно обнаружить попытку спроецировать все причинные связи исключительно на факторе классовой борьбы и происках внутренних и внешних врагов. Между тем, огромное провоцирующее воздействие на ход событий оказали именно перегибы и извращения. Не будь их, социальная база движений оказалась бы куда как. уже, да и сами они вряд ли вылились в столь острые конфликты, если бы вообще имели место. Подтверждением того служит опыт нэпа, с переходом к которому волна крестьянских протестов мгновенно пошла на убыль, несмотря на все усилия контрреволюционного лагеря.

Ставка на чуждые социализму методы привела к голоду, эпидемиям, другим лишениям и в итоге—к огромным человеческим жертвам. Долгие годы эта печальная страница «вырывалась» из анналов истории. И понятно, что сегодня, когда дух гласности становится неотъемлемой частью образа жизни советских людей, необходимо как можно скорее устранить образовавшиеся здесь лакуны.

Но «скорее» вовсе не означает, что замалчивавшиеся и неизучавшиеся десятилетиями проблемы надо вскрывать «с наскока», стремительной и часто некомпетентной «атакой», в том числе и в область исторической демографии. К сожалению, в последнее время получили распространение и такие попытки.

Не секрет, что происшедшие в годы коллективизации демографические катаклизмы — предмет устойчивого внимания западной советологии. К сожалению, интерес этот часто порождается не научно-познавательными стимулами, а сугубо политическими приоритетами. Что касается казахстанских событий, то здесь предметноцелевые установки ориентированы преимущественно на расхожую концепцию о якобы колониальном характере политики Советской власти в национальных районах и дискредитацию национальных отношений вообще. Выстраивая свои штудии в тенденциозно заданном векторе, буржуазные авторы игнорируют серьезный научный анализ, возводя в абсолют лишь те моменты, которые, согласно их сентенциям, более всего «работают» на желаемую версию. Так, буквально общим методом в советологической литературе стал тезис о «специально запланированном геноциде».

В вопросе о людских потерях в Казахстане в результате голода 1932—1933 г. советологическая историография выдвигает целый спектр оценок. В исследованиях, базирующихся на упрощенной процедуре (где все сводится к определению межпереписной арифметической разницы в численности казахского этноса), как правило, называется цифра в пределах одного миллиона человек. Имеются и явно завышенные оценки, как, скажем, в книге известного советолога М. Б. Олкотт «Фабрикация социального прошлого: казахи Средней Азии», в которой говорится о двух миллионах жертв».

Имея в виду западную советологию, надо учитывать, что если в одних случаях ее изыскания отражают стремление к истине, то в других (и такие, как это ни печально, доминируют в общем массиве литературы), бесполезно пытаться найти даже видимость объективности, ибо там все подавляет примат тех стереотипов, в основе которых неистребимое желание опорочить социалистический строй. Как бы то ни было, проблемы нашей отечественной истории лучше нас же самих никто не решит. Поэтому настала пора интенсифицировать исследо-тельский поиск в этом направлении. И здесь огромную роль должна сыграть историческая демография с ее эффективным познавательным инструментарием и универсальными методиками исследования.

Как известно, на сегодняшний день единственным документальным источником для анализа проблемы служат данные первой и второй Всесоюзных переписей населения (проведены соответственно 17 Декабря 1926 г. и 15 января 1939 г.). Интервал между ними составляет полные 12 лет и один месяц. Именно в этот межпере-писный период произошла убыль населения. Если учесть, что пик демографической депопуляции падает на середину зимы 1932/33 г., то, следовательно, катастрофа народонаселения произошла почти через полные шесть лет после первой переписи и точно за такой же срок до второй. Другими словами, апогей трагического события приходится как раз на, середину интервала между двумя переписями, что существенно облегчает расчеты.

Но для корректности анализа необходимо точное соотнесение не только временных структур, но и пространственных. В последнем случае имеется в виду, что производимые расчеты принципиально важно проецировать на сопоставимые административно-территориальные границы Казахской АССР (с 1936 г.— союзная республика), говорит!» об убыли населения только в пределах республики. 

Согласно результатам первой переписи 1926 г., на территории Казахской АССР (без Каракалпакской автономной области) проживало 3 млн 628 тыс. человек коренного населения. Но уже через 12 лет в переписи 1939 г. фиксируется убыль в 1 млн 321 тыс. человек, т. е, происходит уменьшение населения на 35,7%. Но даже эту огромную цифру следует признать минимальной, требующей существенной коррекции в рамках факторного анализа.

Во-первых, на фоне данных дореволюционной переписи 1897 г. становится очевидным, что часть кочевого и полукочевого населения республики оказалась вне поля зрения счетчиков переписной кампании 1926 г. Сравнение демографических структур обнаруживает явный недоучет детей, особенно грудного возраста, а также женщин. И это понятно. Перепись 1926 г. прошла после недавней отмены калыма и многоженства. Декрет-то вышел, но явление, как это часто бывает, еще продолжало сохраняться, приняв лишь нелегальные формы. Не случайно в 15-летней возрастной группе на 100 юношей приходилось всего 60 девушек. Последнее может быть объяснено лишь умышленным сокрытием молодых девушек от регистрации в ходе переписи.

Следует также учитывать, что в то время в памяти народа еще свежи были воспоминания о насильственных мобилизациях мужчин на тыловые работы в годы империалистической войны. Поэтому неудивительно, что в группе двадцатилетних на 100 женщин по переписи 1926 г. зафиксировано лишь 70 мужчин (такое не всегда наблюдается даже после крупных войн). Мужчины молодых и средних возрастов при переписных опросах попросту не назывались.

Недоучет получился и вследствие сложности административно-территориальной структуры края и распыленности кочевого и полукочевого населения. Часто случалось, что «забывались» целые аулы, находившиеся на дальних зимовьях, а если учет их населения вое же осуществлялся, то нередко по заочным декларациям с использованием всевозможных условностей и средних коэффициентов, что в конечном итоге тоже искажало картину.

С учетом перечисленных выше факторов (явные диспропорции в половозрастной структуре и фронтальный недоучет жителей отдаленных поселений) минимальная поправка, подсчитанная нами по специальной методике, определяется в +6,7% от общего результата численности казахского населения.

Нельзя сбрасывать со счетов и естественный прирост населения за 12 лет. В межпереписный период (1926— 1939 гг.) естественный прирост у соседних народов, имевших сходный с казахским этносом тип воспроизводства, был достаточно высоким. Так, численность узбеков возросла на 22%, таджиков — 29, киргиз—16, каракалпаков— 25% Ч Учитывая этот ряд, а также то обстоятельство, что из 12 лет межпереписного периода 9 лет (1927—1930 гг. и 1934—1938 гг.) были в отношении естественного прироста более или менее благополучными мы вправе предположить близкие к названным показатели и у казахов. Однако надо принять к сведению еще и то, что в этот сложный период демографическая ситуация в республике ухудшилась. Отмечались высокая детская смертность, относительно невысокая рождаемость, частое бесплодие аульных женщин, низкая брачность мужчин в возрасте до 30 лет (по-видимому, из-за необходимости уплаты калыма). В контексте всех этих особенностей расчеты дают прирост +5,6.

Таким образом, суммарная поправка к данным переписи 1926 г. на 12,3% дает основание предполагать, что на середину 1930 г., когда население еще оставалось относительно стабильным, численность коренных жителей в пределах сопоставимой границы республики составляла 4 млн 120 тыс. человек. Эта цифра может служить базой для последующего демографического анализа.

Согласно им в годы трагедии прямыми жертвами голода и его тяжелого последствия — эпидемии брюшного тифа стали 1 млн 750 тыс. человек, или 42% всей численности казахского населения республики.

Надо сказать, что в это время в Казахстане произошло снижение численности и других этносов: украинцев с 859,4 тыс. до 658,1, узбеков — с 228,2 тыс. до 103,6, уйгуров — с 62,3 до 36,6. В трудные годы многие представители этих народов были вынуждены покинуть обжитые места и переехать в более благополучные в продовольственном отношении районы — Сибирь, Узбекистан.

Масштабы голода, вызванного силовыми скотозаготовками и поголовным обобществлением скота в колхозах, были страшными. Утратив скот, жители степи лишались традиционного для их мясо-молочного рациона питания. Рыболовство, охота и собирательство не спасали положения. Хлеб в ауле из-за неурожая отсутствовал (а тот, что был, выгребли в счет хлебозаготовок). Покинуть зону бедствия не всегда удавалось. Без лошадей, верблюдов голодному кочевнику трудно было преодолеть огромные расстояния в несколько сот, а то и тысяч километров. Для потерявшего скот казахского крестьянства огромная степь из кормилицы превратилась в ловушку.

Гонимые нуждой, людские массы растекались по городам, поселкам, станицам, деревням, станциям железных дорог с единственной целью — выжить. В местах их концентрации вспыхивали очаги эпидемии брюшного тифа, который до того времени был неизвестен жителям редконаселенной степи. Отсутствие иммунитета против неизвестной ранее болезни, а также слабая организация здравоохранения (а во многих случаях ее полное отсутствие) обрекали ослабленных голодом людей на смерть.

Большой урон численности коренного населения нанесли откочевки. Четвертая часть первоначальной совокупности или половина уцелевшего населения в количестве 1030 тыс. человек откочевала в годы голода за пределы республики. Из них 616 тыс. безвозвратно и 414 тыс. впоследствии вернулись в Казахстан. По нашим оценкам, из безвозвратно откочевавших около 200 тыс. человек ушли за рубеж—-в Китай, Монголию, Афганистан, Иран и Турцию.

Неоспоримым доказательством крупных откочевок казахов в сопредельные регионы служат материалы все тех же переписей населения 1926 и 1939 гг. Если/по переписи 1926 г. в соседних республиках проживало 314 тыс. лиц казахской национальности, то по переписи 1939 г.— уже 794 тыс., т. е. превышение составило в сопоставимых границах 453 тыс. человек. В межпереписный период

1926—1939 гг. за счет мигрантов численность казахов возрасла: в РСФСР в 2,3 раза, в Узбекистане — в 1,7 раза, в Туркмении — в 6 раз, в Таджикистане —в 7 раз, в Киргизии — в 10 раз.

С приходом в республике нового руководства (Ф. И. Голощекин в начале 1933 г. был освобожден от занимаемой должности) во главе с видным большевиком-ленинцем Л. И. Мирзояном (в казахском народе его фамилию любовно переиначили на «Мырзажан» — «Щедрая душа») была проделана большая работа по возвращению и хозяйственному обустройству откочевников. Но уже в 1938 г. после репрессивных вакханалий по борьбе с «японскими шпионами» и «национал-фашистами» эти усилия были свернуты. Новый состав ЦК республики не рискнул продолжать дело «врагов народа» (Л. И. Мирзоян был арестован и расстрелян). Однако это уже другая, не менее печальная, страница истории.

Голод, связанные с ним эпидемии и откочевки сильно деформировали нормальный процесс демографических переходов в самом их начальном этапе. Только благодаря мощному демографическому взрыву, совершившемуся в послевоенные годы в своем классическом варианте (пик приходится на 1962 г), казахский этнос смог восстановить огромные потери. Прежняя численность была восстановлена почти через 40 лет, в 1969 г. Если бы не было демографического взрыва и его до сих пор продолжающегося «эха», то для преодоления подобного национального кризиса народонаселения потребовалось бы не менее 100—120 лет, т. е. в 2—3 раза больше времени. Несмотря на это, его последствия будут сказываться еще долго —в течение 150—170 лет, как бы повторяя волнообразно прошлую сложную историю, но постепенно угасая, через смену каждого поколения.

Голод, сильно деформировавший в свое время нормальный ход демографических процессов, отразился и на современной половозрастной структуре казахского народа: заметен явный дефицит численности поколения 1930—1934 гг. рождения, пережившего критический период истории в самом раннем детстве. При детальном демографическом анализе до сих пор обнаруживаются последствия некоторых аномальных явлений. Например, по переписи 1959 г. довольно заметно преобладание численности мужчин среди поколения рожденных в 1930—1934 гг. над численностью женщин (на 1000 женщин 1092 мужчины). По-видимому, подобное и даже еще более разительное соотношение сложилось в их самом раннем детстве, когда отчаявшиеся родители, спасая своих детей от голодной смерти, предпочтение отдавали мальчикам из-за укоренившегося патриархального сознания, вопреки рациональному демографическому поведению, которое предполагает возобновление нового поколения в будущем.

Когда начинаешь осмысливать трагические события тех лет, то приходишь к пониманию, что причины их отнюдь не объясняются категорией «случайного», обозначенной в традиционной историографии как «ошибки и перегибы». Скорее наоборот, становится очевидным, что имело место явление закономерное, мы бы даже рискнут ли сказать фатальное, ибо мобилизационно-административные и волюнтаристско-силовые методы по природе своей стихийны. В их субстрате всегда присутствуют тенденции к противопоставлению политико-идеологических средств императивам экономического ряда, к попранию правовых норм и человеческого фактора (выражаясь сегодняшним языком). Следовательно, ошибки и перегибы выражают в действительности объективную логику сталинской модели организации общества.

Осознавая это, мы тем не менее не можем удержаться от вопроса: как все же в то время могли допустить такое трагическое развитие событий? Тем более, что еще и сегодня бытует мнение о якобы полном неведении Сталина и его ближайшего окружения о положении дел, о масштабах драмы в степи, что их, дескать, дезинформировали и т. д. Так ли это?

Действительно, как рассказывали на одном из/заседаний бюро Казкрайкома Л. И. Мирзоян (он Только заступил к руководству партийной организацией республики) и председатель СНК КАССР У. Исаев, возвратившиеся из Москвы после доклада о ситуации, сложившейся в крае, Каганович был более чем возмущен положением дел на местах. Он все время грозно вопрошал: Как это могло случиться? Почему ЦК узнает об этом из газет (явная ложь, так как пресса в то время не выходила в своей «информации» далее санкционированных пропагандистских клише)? Кому выгодно было это (т. е. голод, откочевки и т.д.) замалчивать (привычный намек на «вредителей»)?

Казалось бы, в Центре в самом деле не представляли масштабов катастрофы, иначе к чему весь этот фарс. Но документы говорят о совершенно обратном. Прежде всего известна официальная правительственная записка за подписью председателя СНК Казахстана У. Исаева (май 1932 г.), в которой давалась более или менее правдивая информация. Существует также версия, что о голоде и откочевках в Казахстане в Москву сообщали секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Р. Эйхе и председатель ЦИК Узбекистана Ю. Ахунбабаев (логика здесь есть, поскольку Западная Сибирь и Узбекистан приняли большие массы откочевников, и их руководители не могли не ставить об этом в известность Сталина).

В этой связи можно также напомнить эпизод, когда Молотов выразил подобие беспокойства по поводу массовых откочевок населения из Западного Казахстана, при этом сразу удовлетворившись объяснениями Ф. Голощекина, что дескать, там опять «классово чуждый» элемент воду мутит (столь универсальная отговорка в те годы всегда «снимала» все проблемы: от поломки турбины до пожара в поле). Кстати, понимание Голощекиным сущности откочевок вообще отличалось большой «оригинальностью». Вот буквальная цитата из одного его выступления: «Казах никогда не выезжал из своего аула, не знал путей, кроме путей своего кочевания, теперь с легкостью переходит из района в район внутри Казахстана, включается в русские, украинские колхозы, переходит на работы, на хозяйственное строительство в Приволжье и Сибирь. Конечно, этот переход изменяет хозяйство, изменяет быт, разрушает старый быт, рушится старое хозяйство. Не без уронов. Они — националисты— видят в этом исключительно мрачную сторону, разрушение хозяйства, другие — «левые» фразеры — видят в этом только контрреволюцию. Конечно; в некоторой степени есть элементы и того, и другого, но в основном идет перестройка быта». Неужто невдомек было первому руководителю республики, что стихийные передвижения огромных масс населения были вызваны не «перестройкой быта», а элементарной нуждой.

Фарисейство высшего эшелона власти разоблачают письма Т. Р. Рыскулова. Последнее из его известных писем Сталину датировано мартом 1933 г. и написано оно на основе разнохарактерной информации, которую Т. Р. Рыскулов, как зам. председателя Совнаркома РСФСР, имел возможность получать из самых разных мест и источников. Это письмо было адресовано лично Сталину (копия:Сельскохозяйственныйотдел ЦК

ВКП(б) — Кагановичу, СНК СССР — Молотову). Являясь человеком большого гражданского мужества и принципиальной партийной честности, Т. Рыскулов не побоялся раскрыть правду о разразившейся трагедии, Очевидно, хорошо зная гипертрофированную любовь Сталина к краткости (которая отражала больше патологическую манию до предела упрощать все и вся, чем служила «сестрой таланта») и стремясь, чтобы «вождь» вник в содержание всего документа (а он довольно объемен), а не бросил читать его на половине, Т. Рыскулов предпослал письму что-то похожее на преамбулу. По сути, это был крик о помощи. Здесь говорилось: «Прошу Вас ознакомиться с настоящей запиской и вмешаться в это дело и тем самым спасти жизнь многих людей, обреченных на голодную смерть». Далее шли страницы, раскрывавшие нарастающую трагедию, часть которых мы и приводим ниже.

Итак, Т. Рыскулов в своем письме Сталину писал: «… Откочевки казахов из одного района в другой, из пределов Казахстана, начавшиеся в конце 1931 г., с возрастанием к весне и возвращением части откочевников (благодаря принятым мерам) летом 1932 г., вновь теперь усиливаются.

… Откочевки по отдельным районам доходят до 40— 50% всего количества населения районов.