История Казахстана: белые пятна — Ж. Б. Абылхожин – Страница 12

Нарком много внимания уделял вопросам культурных контактов и обменов, подготовке новых кадров для национального искусства в вузах Москвы, Ленинграда, Киева. Он был страстным пропагандистом системы Станиславского, русского сценического искусства, русской живописи. Большую поддержку он оказал одному из последователей Станиславского — казахскому режиссеру Жумату Шанину, по рекомендации и совету Жургенева ездил учиться в Москву первый казахский живописец Абылхан Кастеев. По-настоящему раскрылся в Жургеневе талант организатора в период подготовки и проведения первой декады литературы и искусства в Москве (май, 1936 г.). По итогам декады Т. Жургенев, К. БайсеитОва, С. Сейфуллин и Джамбул были награждены орденами Трудового Красного Знамени.

«Декада,— писал после ее окончания Т. Жургенев,— явилась прежде всего новой формой интернационального общения, творческой учебы». Дальнейший прогресс художественной культуры он видел в углублении и интенсификации культурного взаимодействия, интернационального духовного общения казахского народа со всеми народами СССР.

Т. К. Жургенев ратовал за широкое освоение достижений русской и мировой культуры, стремился практически решать вопросы о расширении и улучшении переводческого дела в республике, например, оказывал помощь и содействие акыну Т. Изтлеуову в его работе над переводом творения великого персидско-таджикского поэта Фирдоуси «Шах-Намэ».

Деятельность одного из талантливых организаторов культурной революции в Казахстане, честного и принципиального коммуниста, человека большого обаяния и доброты, каким был и до последних дней оставался Темирбек Караевич Жургенев, снискала ему всеобщее уважение и авторитет среди трудящихся, коммунистов Казахстана, выражением чего было то, что на I съезде Компартии Казахстана он был избран членом ЦК КП(б) Казахстана, а на первом организационном пленуме ЦК —членом бюро ЦК.

Жизнь и деятельность Темирбека Караевича оборвалась трагически в самом расцвете лет, он не достиг даже своего сорокалетия. Как и многих других его современников, Т. К. Жургенева облыжно обвинили в национал-фашизме, заклеймили как врага народа и расстреляли.

Т. К. Жургенев оставил не только благодатный след в душах многих деятелей культуры и искусства Казахстана, он явился замечательным исследователем и летописцем трудного этапа культурной революции в Казахстане— 30-х годов. Его труды и выступления правдиво и живо отражают огромную созидательную работу государства и трудящихся в области культурного строительства, глубокого преобразования духовной жизни народа.

АБЫЛХОЖИН Ж. Б.,

КОЗЫБАЕВ М.К.,

ТАТИМОВ М. Б.

НОВОЕ О КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ В КАЗАХСТАНЕ

На рубеже 20—30-х годов нэповская линия развития исторического действия была блокирована деформирующими установками авторитарного политического мышления. На долгие и мучительные десятилетия в сфере экономики и общественно-политической жизни воцарился тотальный дух «силовой» альтернативы.

Глубоко трагические последствия возымела его роковая данность в сельском хозяйстве. Выдвинутые во главу угла политики в деревне внеэкономические императивы выхолостили ленинскую идею кооперирования крестьянства, подменив ее ориентацией на чуждые социализму методы и жесточайший командно-административный террор. «Великий перелом» начинал безжалостно разламывать сельские структуры, исподволь подготавливая грядущие проблемы общества.

В этих условиях основным движителем процесса кооперирования непосредственных производителей становились не столько действительное творчество масс и осознанная «снизу» экономическая целесообразность, сколько грубая сила и санкционированное «свыше» принуждение с его системой противоправных атрибутов обеспечения. И одним из первых подтверждений тому служил уже сам факт директивного установления зональных сроков и темпов проведения коллективизации сельского хозяйства, когда вся страна, словно театр военных действий, была поделена на ударные плацдармы и районы эшелонированного продвижения кампании.

Казахстан волею сталинского руководства был отнесен к той региональной группе, где коллективизацию необходимо было в основном завершить весной 1932 г. (за исключением кочевых и полукочевых районов). Тем не менее в республиканских чиновно-бюрократических чертогах даже эти форсированные сроки воспринимались как некая планка, «перепрыгивая» которую, необходимо было взять намного большую высоту. Типичный образчик подобного усердия зафиксирован, например, в постановлениях V пленума Кзыл-Ординского окружкома ВКП(б), в которых прямо ставилась задача полностью коллективизировать сельское хозяйство округа уже к концу 1930—31 года.

По-видимому, иного мышления в условиях командно-административной системы попросту не могло и быть, ибо в ее установках коллективизация ассоциировалась не иначе, как с очередной ударной кампанией. А логика данного явления предполагала всегда один и тот же апофеоз — досрочно победный рапорт. Поэтому понятно, что очень скоро вся партийно-политическая работа и деловые качества местного аппарата стали оцениваться исключительно по одному критерию — проценту коллективизированных хозяйств.

Директивные органы вроде бы и предостерегали от чрезмерного забегания вперед, однако, имевшиеся на этот счет многочисленные прецеденты в большинстве своем квалифицировались как «издержки революционного рвения» или неопытность и в худшем случае вызывали дисциплинарные взыскания. Куда как серьезнее трактовались обратные тенденции, которые очень часто расценивались как проявление «правого оппортунизма» или даже вредительство. А за подобными обвинениями уже в то время, как правило, следовали самые печальные последствия. Одним словом, весь комплекс политико-идеологических регулятивов нацеливал больше на рекорд, нежели на разумные темпы.

И вот уже метастазы спровоцированной процентомании стали стремительно разрастаться по общественному организму. Районы и округа республики соревновались друг с другом в напыщенности победных реляций. Газеты не успевали давать ежедневно меняющуюся информацию с «колхозного фронта». С каждым месяцем кампания приобретала все более ненормальный характер.

Если в 1928 г. в Казахстане было коллективизировано 2% всех хозяйств, то уже на 1 апреля 1930 г.— 50,5, а к октябрю 1931 г.— около 65%2. А ряд «маяков» колхозного движения перекрыл и эти показатели. Так, скажем, в Уральском и Петропавловском округах на это время в колхозах числилось свыше 70% имеющихся там хозяйств. Не менее крутую параболу выписывала динамика рождения колхозов в других регионах края. Поэтому неудивительно, что к началу осени 1931 г. в республике насчитывалось 78 районов (из 122), где коллективизацией было охвачено от 70 до 100% дворов.

Однако, если количественные характеристики вызывали на всех уровнях иерархической отчетности чувство оптимизма, то их качественная ипостась порождала сомнения. Не случайно, в документах того периода можно встретить часто повторяющиеся эпитеты типа «бумажный», «дутый» или «лжеколхоз». Даже беспрекословные и готовые на все функционеры в своих комментариях для вышестоящих инстанций были вынуждены признать, что подавляющее большинство стремительно «организовавшихся» колхозов не выдерживает сколько-нибудь серьезной критики и может считаться таковыми лишь весьма и весьма условно3. Но даже эти вынужденные откровения мало смущали краевое руководство, которое, несмотря ни на что, продолжало накручивать темпы кампании, реагируя на проблему в основном словесной демагогией.

Детонатором «колхозного взрыва» в крае послужила отнюдь не крестьянская инициатива, как это пытались представить органы официальной пропаганды. Здесь прямо сказывались методы откровенного давления. Нарушения принципа добровольности и элементарной законности вообще с самого начала приняли повсеместный характер. Сплошь и рядом во время проведения сельских сходов вместо обращения «кто хочет вступить в колхоз» звучала зловеще-вопрошающая риторика: «кто против коллективизации». В тех случаях, когда крестьянство не проявляло «доброй воли» и не спешило избавиться от «буржуазной» частной собственности, ему напоминали о существовании административных способов вовлечения в колхозы. Наиболее типичными и распространенными являлись такие приемы принуждения, как лишение избирательных прав, угрозы выселения за пределы района проживания или превентивный арест, так сказать в «воспитательных целях».

Излюбленным средством наиболее рьяных коллективизаторов было огульное зачисление колебавшихся в так называемые подкулачники. Эта категория представлялась столь универсальной, что больная фантазия чиновных исполнителей могла подвести под нее кого угодно. Бывало, что снять это обвинение можно было лишь «поплакавшись в жилетку» Всесоюзному старосте, что, конечно, удавалось далеко не каждому.

Чрезвычайный характер кампании с особой силой проявился в тех мерах, которые разворачивались в рамках курса на ликвидацию кулачества и байства как класса. Коллизии его затронули далеко не только эксплуататорские слои аула и деревни. В водоворот драматических событий оказалась втянутой большая часть зажиточных (но при этом трудовых) и середняцких хозяйств.

Своего рода предтечей обрушившихся на крестьянство репрессий стали сельскохозяйственные заготовки. Уже в ходе их произошла заметная эскалация силового нажима. О масштабах его можно судить хотя бы по тому факту, что в течение только двух хлебозаготовительных кампаний (1928—29 гг. и 1929—30 гг.) и только по трем округам (Акмолинскому, Петропавловскому и Семипалатинскому) в результате применения 107 и 61 статей Уголовного кодекса РСФСР были осуждены 34 120 человек и подвержено административной ответственности 22 307 хозяйств. Кроме этого, взыскано штрафов и изъято имущества более чем на 23 млн руб., конфисковано скота 53,4 тыс. голов, хлебных запасов—631 тыс. пудов, различных строений — 258 единиц. Показательно, что даже по официальным признаниям в общей массе судебно и административно привлеченных кулацкие хозяйства составляли несколько больше половины.

Заготовительные акции встречали сопротивление и со стороны только что созданных колхозов. Многие руководители в то время еще не до конца осознали, что решения о формированном расширении сельхозартельной формы производства во многом определились задачей обеспечения удобной и бесконфликтной «перекачки» прибавочного (а очень часто и необходимого) продукта деревни в фонд накопления индустриализации. Они еще не успели свыкнуться с мыслью, что общественные закрома должны рассматриваться не как элемент расширенного воспроизводства колхозной экономики и фактор повышения материального благосостояния членов сельхозартелей, а скорее как своеобразная транзитная база продвижения хлеба за кордон в целях получения валюты.

Поэтому в первое время находилось немало работников, наивно пытавшихся апеллировать к разумным пределам. Например, бюро Мендыгаринского райкома партии долго и упорно не соглашалось с твердыми заданиями по заготовкам, спущенным из Краевого комитета ВКП(б). Когда же нажим усилился, секретарь райкома с откровенным разочарованием заявил: «Ну что же, раз так, то я возьму все до квашни, разую и раздену все колхозы, и они разбегутся» (и это оказалось не столь уж далеким от истины предсказанием). Из другого райкома (Карабалыкского) сообщали: «Экономика района окончательно подорвана непосильными планами. Колхозники, а также бедняки и середняки не имеют перспективы своего существования. Мы оттолкнули от себя колхозников, они от нас ухоодят». И подобных «демаршей капитулянтского оппортунизма», как расценивало все это тогдашнее руководство республики, было предостаточно.

Когда же стало ясно, что упования на нужду не только не действуют, но и вызывают обратную реакцию (крайне печальную для критиков «борьбы за хлеб»), в ход пошли всевозможные ухищрения. Для того, чтобы оставить себе на пропитание и семена хоть какую-то толику выращенного урожая, колхозники специально не выкашивали полосы хлеба у дорог, межей и арыков, недоочищали зернотока, пропускали зерно в мякину, оставляли на полях колосья, использовали умышленно неотрегулированные молотилки с целью пропуска в солому колосьев и т. д., и т. д.

Вскоре, однако, эти «маленькие хитрости» стали сурово пресекаться. После того, как 7 августа 1932 года был принят драконовский Закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», за подобные дела грозил расстрел, а при «смягчающих обстоятельствах» — десять лет тюрьмы с конфискацией имущества.

Только за первый год действия этой антиконституционной нормы в Казахстане было осуждено 33 345 человек, из них 7728 колхозников и 5315 трудящихся-единоличников (как сказано в отчетах). Как сообщают источники, во второй половине 1931 г, т. е. до принятия закона, по делам, связанным с заготовками, было расстреляно 79 человек. Но Даже эти вопиющие цифры меркнут на фоне террора, развернувшегося вслед за этим. Хотя чиновники из Казахского отделения Верховного Суда придерживались иного мнения. В отчетном докладе за 1933 г. они, словно речь идет о поголовье скота, отмечают: «… уменьшение количества приговоренных к расстрелу в период с 5 мая по 1 августа 1933 г. на 44,5% (с 305 до 163 человек) нельзя признать нормальным». Тут же запоздало констатируется, что «на 163 осужденных к расстрелу только 18 классово чуждых элементов» (последняя фраза ясно дает понять, что социальная принадлежность могла служить «оправдательным» основанием для лишения человека жизни).

Поводом для жестокого наказания могли стать самые пустяковые провинности. Примеров тому буквально сотни. Приведем здесь лишь несколько наиболее характерных случаев из судебной практики того периода.

Нарсуд Курдайского района приговорил к 10 годам лишения свободы колхозника Самойленко за одноразовое использование общественных лошадей в поездке по личным делам; Усть-Каменогорский суд дал тот же срок (ниже не было) Колпакову за то, что его дети «украли» 6 кг проса, а середняку Астафьеву за «кражу» 17 кг зерна (по-видимому, судьи квалифицировали данное «дело» как крупное хищение, ибо во многих случаях «народные» судьи, не раздумывая, сажали и за несколько сот граммов); Сталинский нарсуд (совпадение глубоко символичное) отправил в лагеря колхозников Д. Воробьева и Н. Дудина, имевших несчастье не усмотреть, как на колхозную лошадь свалился стог сена и повредил ей глаз; тем же судом был обречен на ужасы ГУЛАГа В. Ковчуг, ударивший лопатой строптивого верблюда. Над определениями судов, наверное, можно было бы посмеяться, если бы они не являли собой горестных реалий набиравшего силу сталинизма.

Крайне тяжелыми последствиями обернулось так называемое раскулачивание. В директивах, доведенных до местных органов, указывалось, что удельный вес ликвидируемых кулацких дворов по отношению к общей массе хозяйств не должен превышать 3—5%. Но во многих районах подобного количества кулаков никак не набиралось. Однако система на то и была командно-административной, чтобы всякая спущенная сверху установка без какого бы то ни было осмысления и препирательства ударно претворялась в жизнь, пусть даже ценой конфликта с элементарной логикой. Именно поэтому численность раскулаченных почти всегда и везде «подтягивалась» до самого верхнего предела. А нередко план «по валу» выполнялся настолько усердно, что фактически превышал в два, а то и три раза субъективно установленный контингент. Так было, например, в Красноармейском районе Петропавловского округа, где экспроприации оказались подвергнуты 7% всех хозяйств (496 дворов), т. е. втрое больше, чем насчитывалось индивидуально обложенных налогоплательщиков. А в одном из сел Боровского района Кустанайского округа было определено к выселению сразу 37 хозяйств, хотя поверить, что в одной деревне имелось около четырех десятков частных предпринимателей кулацкого типа, более чем трудно.

Подобные «достижения» имели очень простое объяснение: наряду с сугубо эксплуататорскими элементами, раскулачивались (а точнее было бы сказать, «раскрестьянивались») зажиточные и середняцкие хозяйства. Основной индикатор частнокапиталистического уклада — использование наемного труда (который, кстати, с 1 февраля 1930 г. был запрещен)—растворился в обилии надуманных признаков, выражавших более производственную мощность того или иного хозяйства, чем его действительную социально-экономическую природу. Достаточно было иметь, скажем, дом с железной крышей, или две лошади — и риск попасть в разряд кулаков обретал реальность.

Следует также учитывать, что конкретные решения об экспроприации или выселении кулаков принимались на общих сходах колхозников, бедняков и батраков. А поскольку конфискованное имущество передавалось в качестве вступительных взносов бедняков и батраков в неделимые фонды колхозов (к лету 1930 г. доля стоимости имущества раскулаченных в неделимых фондах колхозников Казахстана составила 25,2%), а частью раздавалось бедноте, то подчас за «классово строгими» резолюциями оказывались не более как обыденные меркантильно-личностные интересы.

Нередко середняки и зажиточные попадали в «кулацкие списки» в силу действия субъективно-эмоционального настроя массы, подхлестываемого всеобщим ажиотажем «нарастающей классовой борьбы» и чувством причастности к разоблачению «затаившихся врагов». Тем более, что огульные обвинения не являлись строго наказуемыми и даже поощрялись моральной индульгенцией в виде занесения в лик «активистов» (на мутной волне администрирования появились сотни и сотни таких беспринципных и корыстолюбивых лжеактивистов).

К сожалению, масштабы раскулачивания в Казахстане пока не поддаются точной оценке, так как репрезентативность выявленных материалов еще не вызывает удовлетворения. На сегодня историография располагает лишь фрагментарными сведениями на этот счет. Тем не менее даже имеющиеся отрывочные данные позволяют констатировать беспрецедентную массовость этого печального явления.

В самом деле, можно ли по-другому интерпретировать тот факт, что уже на 15 марта 1930 г., т. е. всего через месяц после принятия постановления ЦИК и СНК КазССР «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством и байством» в республике было арестовано и предано суду 3113 человек, а члены 2450 хозяйств подлежали выселению за пределы округа проживания.

Можно предположить, что в последующие месяцы репрессивные акции охватили еще более широкий круг хозяйств. Косвенным образом на это указывают и некоторые официальные источники того времени. Согласно одному из них, на середину 1930 г. вследствие разбирательства различных комиссий было освобождено из заключения 4073 «раскулаченных», возвращено из ссылки 1160 хозяйств, прекращены судебные дела на 2664 человека, восстановлены в избирательных правах 1618 «пораженцев», отменены штрафы с 1266 хозяйств, возвращено конфискованное имущество 9533 хозяйствам.

Нетрудно догадаться, что приведенный выше перечень включает лишь те хозяйства, у которых хватило сил достучаться в вышестоящие инстанции. А сколько их так и не смогло пробиться сквозь стену чиновничьего равнодушия? Кроме того, следует иметь в виду, что раскулачивание не ограничилось 1930 годом. По имеющимся данным (опять-таки далеко не полным), аресту и выселению было подвергнуто 5500 хозяйств в 1931 г. Немало их было ликвидировано и в 1932 г., и в первой половине 1933 г. Рецидивы раскулачивания продолжались и позже.

Таким образом, казахстанская деревня испытала сильнейший административный нажим. Не случайно источники фиксируют на тот период многочисленные факты не только самораскулачивания, но и рассереднячивания. Суть последнего явления сводилась к тому, что часть середняцких и зажиточных хозяйств, будучи неуверенной в своей дальнейшей судьбе, предпочитала свертывать производство по всем параметрам или вообще порывала с аграрной сферой деятельности. Это еще сильнее ускоряло развитие процесса раскрестьянивания, в ходе которого сельское хозяйство края лишалось наиболее предприимчивых, опытных и квалифицированных работников производства. И было очень много нелепого в том, что эти люди, строившие свое хозяйство на основе изнурительной, продолжавшейся из года в год само-эксплуатации, отождествлявшие собой, что называется «крестьянскую косточку», очень часто выдворялись в спецпоселения для так называемого трудового перевоспитания.

Глубоко антигуманная идеология сталинизма многое объясняет в той страшной трагедии, которая выпала на долю казахского аула. Однако катастрофические последствия от ее реализации многократно усугублялись извращениями по линии сельхоззаготовок и так называемого планового оседания кочевых и полукочевых хозяйств.

Кампания по заготовкам скота с самого начала приняла в ауле характер чрезвычайной акции времен военного коммунизма (хотя даже в тот трудный период казахское хозяйство не знало ничего подобного). Размеры заготовок определялись плановыми заданиями, но те, как оказалось, имели в своей расчетной основе фальсифицированные данные о количестве у населения скота. Случалось это в том числе и потому, что более или менее достоверные первоначальные сведения (налоговый учет Наркомфина) в ходе своего продвижения от одной бюрократической инстанции к другой претерпевали существенные поправки в сторону увеличения (при этом говорилось, что финансовые органы, дескать, недоучли огромное сокрытие скота от налогообложения).

Вследствие приписок и грубого волюнтаристского планирования районам определялись задания, намного превышающие реальную численность имеющегося в наличии скота. В этой связи характерен пример Балхашского района, располагавшего стадом в 173 тыс. голов скота, но получившего разверстку почти на 300 тыс. единиц.

Естественно, очень скоро в краевые органы стало поступать множество жалоб. Но на них мало кто реагировал. Да и сама реакция была вполне в духе времени. Так, некто Торегожин озабоченно сообщал, что, согласно реальному балансу, при существующих объемах заготовок животноводство в республике вряд ли выстоит. Реакция последовала незамедлительно через воинствующую статью в журнале «Большевик Казахстана». В ней, в частности, говорилось: «В балансе… ярко проявилась вся суть правооппортунистической, механистической методологии, теоретическая беспомощность, полное непонимание марксистско-ленинской диалектики… Автор ухватился за количественное снижение поголовья. Последнее—факт. Но ползучий уклонист за этим фактом не видит более существенных экономических и политических изменений… За внешней, поверхностной стороной событий, близорукий эмпирик не видит действительного роста социализма».

Не менее ярким «обличительным пафосом» отличались вердикты, сформулированные в более высоких сферах. Например, бюро Казкрайкома ВКП(б), раздраженное исходящей от некоторых районных руководителей критикой, вынесло специальное постановление. В нем был буквально следующий текст: «Крайком решительно осуждает тенденции отдельных районов и работников — не выполнить планы и ослабить темпы мясозаготовок… под прикрытием разговоров о сокращении стада, о необходимости сохранения производственного скота,… как тенденции, вытекающие из правооппортунистического непонимания скотозаготовок как органической части социалистической реконструкции животноводства (подчеркнуто нами.— авт.), как важнейшего рычага обеспечения индустриализации страны».

«Промывание мозгов» дало свои результаты. И вскоре лозунг «Перегибов не допускать — парнокопытных не оставлять!», рожденный зловещей иронией бездушных исполнителей, стал определяющим в кампании. Как отмечал один из ее ретивых проводников, «миндальчать не приходилось». И не миндальничали. Тем более, что по меркам заезжих заготовителей 25—30 баранов в хозяйстве выглядели чуть ли ни как «сверхбогатство», от которого не убудет.

Между тем, специфика кочевого способа производства допускала подобное количество скота лишь как жизнеобеспечивающий минимум. Для воспроизводства же и нормального функционирования хозяйственной ячейки требовалось гораздо больше (раза в четыре). Но эта объективная предпосылка не принималась во внимание, и хозяйству этому в лучшем случае оставлялось 2—3 барана, что ставило его на грань безысходности (опасаясь, что заберут и оставшихся баранов, скотоводы их тут же забивали).

Под прикрытием государственных интересов творились беззакония и при заготовках в ауле других видов сельскохозяйственной продукции. Так, в целях «ударного» проведения заготовки шерсти в ряде мест заставляли стричь овец в стужу, посреди суровой зимы, что не могло не привести к массовому падежу скота.

Нередко в поисках хлеба заготовители наезжали в скотоводческо-земледельческие аулы и выколачивали (другого слова не подберешь) его у хозяйств, имевших крошечные посевы. У них подчистую забиралось даже то ничтожное количество зерна, с которым связывалась единственная надежда на выживание. Обязательные хлебозаготовки, вопреки всякой логике, распространялись и на несеющие хозяйства сугубо животноводческих районов. Страшась быть обвиненными в саботаже, их население было вынуждено обменивать свой скот на хлеб и сдавать последний в счет заготовок. Понятно, что вследствие этого норма потребления начинала тяготеть к своему минимуму, предвещая близкий голод.

Одной из переломных вех в истории Советского Казахстана явилось оседание кочевых и полукочевых хозяйств. Процесс этот вне всякого сомнения ознаменовал поистине революционный переворот в судьбе казахского народа. Но, к несчастью, и это большое дело дискредитировалось безответственными актами волюнтаризма, необузданным стремлением урвать любой ценой сомнительные сиюминутные дивиденды.

Подготовительные мероприятия не обеспечивали запланированный темп кампании. Так называемая плановость выражалась по большей части в определении контингента оседающих хозяйств. Другие же организационные вопросы (хозяйственная база, землеустройство, снабжение семенами и сельхозинвентарем, предоставление кредита для закупок рабочего скота, организация МТС и мн. др.) решались (если вообще решались) с наскока и, как правило, неэффективно.

Приступая к столь серьезной акции, важно было все время держать в поле зрения то обстоятельство, что кочевничество отнюдь не примитивный, но чрезвычайно сложный (по-своему, конечно) тип хозяйственно-культурной деятельности, с непростой социальной организацией и многоуровневым комплексом институциональных связей. Уже одни только издавна сложившиеся отношения собственности (их специфика до сих пор проблема проблем в исторической науке) свидетельствовали о том, что эта общественно-экономическая система была способна демонстрировать сильнейший «иммунитет» к любым стандартно запланированным социальным проектам. Спецификой было и то, что преобладавшие здесь общинные структуры в течение веков формировали уникальную корпоративную психологию и традиционные идеологические установки с их смещенными в реальности стереотипами. В их данности «вязли» многие «благие начинания», не слишком продуманные в контексте конкретно-исторических реалий.

Одним словом, необходим был всесторонний учет множества особенных факторов. Как раз такому подходу в решении задач социалистического строительства на местах и учил В. И. Ленин. В частности, обращаясь к коммунистам национальных районов, он предостерегал их от слепого копирования тактики, применяемой в условиях более развитых регионов, говорил о необходимости «обдуманно видоизменять ее применительно к различию конкретных условий», советовал проводить в жизнь «общекоммунистическую теорию и практику… применяясь к своеобразным условиям,… когда главной массой является крестьянство, когда нужно решать задачу борьбы не против капитала, а против средневековых остатков».

Однако в то время ленинские мысли, противоречащие амбициям аппарата, выносились за скобки «теории социализма». В свете этого неудивительно, что перечисленные выше глубоко специфические моменты в одних случаях воспринимались не более как досадные мелочи, которые можно попросту не замечать, а в других —выдавались за злобный имидж, выдуманный националистической оппозицией. И в этом деле многие преуспели, о чем свидетельствовали вопиющие перегибы.

Более всего они определялись игнорированием принципа добровольности в проведении коллективизации, перевода населения на оседлый образ жизни. Главное,— верили организаторы новой кампании,— форсированные темпы. И вот целые районы в административном порядке и в крайне сжатые сроки переводятся на оседлость.

Характерно, что сам смысл этого явления понимался подчас весьма вульгарно. Для одних администраторов это означало стягивание с огромной территории сотен и сотен хозяйств в одно место. Для других идея виделась в организации буквальных аналогов переселенческих деревень, для чего многочисленные юрты выстраивались прямо на снегу в идеально правильные кварталы (такая картина, должно быть, умиляла сердца любителей показухи). Неважно, что вследствие подобного скопления скотоводы лишались хозяйственного простора и возможности маневрировать стадами в поисках воды и корма. Главное усматривалось не в этой «прозе» жизни, а в той, еще одной «галочке», ради которой больше всего и старались подвизавшиеся на столь благородной ниве различные инспектора, инструкторы и прочие уполномоченные.

Не успев выйти из состояния прострации, вызванного административно-форсированными методами кампании по оседанию, население аула тут же было втянуто в горнило еще более стремительной и нажимной коллективизации. Собственно говоря, массовое оседание кочевых и полукочевых хозяйств и было-то задумано в тесной увязке с коллективизацией. Об этом прямо говорилось в постановлении пленума Казкрайкома ВКПб) в декабре 1929 г.: «Поставить весь план практических работ в области форсирования оседания и хозяйственного укрепления оседающего населения с таким расчетом, чтобы оседание производилось на основе стопроцентной коллективизации всех оседающих бедняцко-середияцких ХОЗЯЙСТВ».