История Казахстана: белые пятна — Ж. Б. Абылхожин – Страница 14

… В прошлую весну в Казахских районах среди откочевников наблюдалась большая смертность на почве голода и эпидемии. Это явление усиливается сейчас, с приближением весны. Вот ряд фактов, взятых из материалов с мест и относящихся к последнему времени. Приехавшие от нескольких краев представители для участия в рабочих комиссиях СНК РСФСР сообщают следующие факты:

т. Илларионов (от Средне-Волжского Крайисполкома) говорит, что в Сольилецком и Орском районах среди откочевников умирают ежедневно 5—10 человек, тов. Алагызов (от Зап. Сиб. исполкома) сообщает, что по одним станциям Сибирской ж. д. скопилось 10 тыс. казахов, среди которых много больных эпидемическими заболеваниями и значительная смертность, Туганбаев (Зам. пред. Киргизского ЦИКа) сообщает, что в г. Фрунзе и окрестностях до 10 тыс. казахов (о чем писал в ЦК ВКП(6) и Киробком ВКП(б)), ежедневно умирают 15— 20 человек (особенно дети).

Не лучше обстоит дело с откочевниками внутри самого Казахстана. По многим городам (Аулие-Ата, Чимкент, Семипалатинск, Кзыл-Орда и др.) и ст. ж. д. ежедневно вывозят трупы умерших. В Чуйском районе (по сообщению уполномоченного тов. Джандосова), в  райцентре сел Ново-Троицком умирает ежедневно 10— 12 человек, в Сары-Суйском районе из имевшихся 7000 хозяйств осталось только 500, а остальные откочевали в Аулие-Атинский и др. районы и часть даже попала в Киргизию. В ноябре на большое расстояние двинулось несколько сот казахов из этого района с семьями. На вторую пятидневку января подобрали 24 трупа. На дороге напали на них вооруженные банды. Женщины бросали детей в воду. В г. Аулие-Ате 5—6 января по чайханам подобрали замерзших 20 трупов детей, и за это же время умерло 34 человек взрослых.

… В докладе московского отряда Красного Креста, работающего сейчас в Актюбинской области, сообщается, что казахи в таких районах, как Тургайский, охвачены голодом и эпидемией. Голодные питаются отбросами, поедают корешки диких растений, мелких грызунов. Собаки и кошки… съедены полностью, и кули мусора вокруг их шалашей полны вываренных костей собак, кошек и мелких грызунов… Передают о случаях трупоедства.

… По данным местных органов, в Тургайском и Бат-бакаринском районах вымерло 20—30% населения и большая часть остального населения откочевала. В Чел-карском районе в ряде аулсоветов 30—35% населения. В целом по Актюбинской области (куда относятся эти районы) председатель облисполкома тов. Иванов сообщил в докладе на областном съезде Советов (июль 1932 г.), что в области в 1930 г. было населения 1 012 500 человек, в 1932 г. осталось 725 800 человек, или 71%.

По свидетельству председателя Кзыл-Ординского райисполкома, в этом районе по большинству аулсоветов оставалось 15—20% населения. В Балхашском районе (по данным местного ОГПУ) было населения 60 тыс., откочевало 12 тыс. человек, умерло 30 тыс. В Каратальском районе в прошлую зиму, во время насильственного переселения на оседание трех казахских аулов в другое место, погибла половина населения. В том же районе (по свидетельству местного ОГПУ) за декабрь и 10 дней января (1933 г.) умерло 569 чел, от голода, подобрано за это же время на ст. Уштобе, площадке Кара-талстроя и рисосовхозе больше 300 трупов. В Чубартав-ском районе в 1931 г. было 5300 хозяйств, а на 1 января 1933 г. осталось 1941 хозяйство. В Каркаралинском районе в мае 1932 г. было 50 400 человек, а к ноябрю месяцу осталось 15 900 чел., и в райцентре ежедневно умирало 15—20 человек (из сведений Крайисполкома). В Караганде в прошлую зиму умерло около 1500 человек казахов, среди них рабочие, от голода и эпидемии. В городе Сергиополе (Турксиб) за январь месяц умерло около 30 человек. Все вышеприведенные данные взяты из официальных источников.

Таких примеров с большим иди меньшим размером убыли казахского населения можно встретить и по ряду других казахских районов. Особенно значительна убыль среди детского населения. Многие откочевники бросают детей на произвол судьбы. Прибывшие в другие края откочевники мало приносят с собой детей. Массы беспризорных детей скапливаются по городам и станциям ж. д. в Казахстане,… приносят и бросают детей перед учреждениями и домами. Казахские органы еще в конце 1932 г. официально сообщали о неустроенных 50 тыс. казахских беспризорных детей. Существующие детдома в Казахстане переуплотнены, и немало смертности среди детей. Так, например, в Семипалатинском районе при обследовании комиссии обнаружено в одном детдоме в подвале разложившихся 20 трупов детей, которых вовремя не убрали из-за отсутствия транспорта.

Вот выдержка из доклада того же Актюбинского отряда Красного Креста о казахских детях в Тургае: «В самом жутком состоянии находятся дети. Детское население в возрасте до 4-х лет вымерло поголовно, если осталось без родителей». В Кзыл-Орде в январе скопилось до 450 беспризорных детей. С одной станции Аягуз было собрано 300 детей, там же казашка бросила двух своих детей под поезд, а в городе Семипалатинске казашка двух детей бросила в прорубь».

Недавно журнал «Огонек» опубликовал главы из книги К. Икрамова, где он, в частности, приводит стенограмму допроса своего отца, видного большевика Акмаля Икрамова, незаконно арестованного по «делу Бухарина». Отвечая на иезуитские вопросы Вышинского,

А.Икрамов подтвердил, что у них с Н. И. Бухариным во время его посещения Ташкента был разговор о Казахстане. Николай Иванович рассказывал, как «ехал по дороге, из  окна вагона смотрел, что видел — ужас...»

Читая выдержки из письма Т. Рыскулова Сталину, начинаешь понимать, что мог видеть, проезжая через многие станции Казахстана, Н. И. Бухарин. Ужас его был вызван апокалипсическими картинами голодной степи, проплывавшими за окнами вагона. И с болью всматриваясь в них, видный государственный деятель, наверное, как никто другой, чувствовал, что это есть начало господства глубоко преступной системы сталинизма, в рамках которой нет конкретных людей, с их болями и бедами, а есть только масса, послушная воле «богочеловека».

ГРИГОРЬЕВ В. К.

доктор исторических наук

ОТНОСИТЕЛЬНО ХАРАКТЕРА И ФОРМ ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА В КАЗАХСТАНЕ В 20—30-е ГОДЫ

Общеизвестно, что факторов, которые характеризуют и определяют многообразие реальной истории, великое множество, и брать их для исследования вне их исторической связи нельзя. Опираясь на этот метод, мы постараемся несколько раскрыть диалектику единства и многообразия исторического процесса. В исторической литературе, говоря о характере тех процессов, которые развивались в нашей стране в 20—30-е годы, выделяют следующее:

То был период, когда под влиянием импульсов Великого Октября в стране Советов неслыханными темпами шли прербразования в экономике, политике, идеологии, культуре, духовной сфере, быту, нравах и т. д. Они в буквальном смысле слова меняли ее и ее тружеников.

Если же вести речь о формах, в каких развивался указанный процесс преобразований, то они, естественно, были связаны с формированием политической системы социализма я соответствующих ей механизмов. До 1927—1928 гг. определяющим было влияние ленинского понимания сути советской социалистической демократии. Но после этого, по данным исследований, материалов печати и архивов, все более дают себя знать явления, которые утверждали политическую систему социализма в том плане, как представляли ее себе И. В. Сталин и его ближайшее окружение. А именно — жесточайшее ограничение демократии, централизация власти, утверждение командно-административных методов руководства партией, государством, обществом.

Уже к концу 20-х годов форма (надстройка) вступила в первые и очень серьезные противоречия с содержанием (реконструкцией страны) и оказала довольно негативное влияние на базис, сдерживая его развитие, извращая гуманистическую суть социализма.

Историческая литература, и прежде всего труды исследователей республики, освещая развитие исторического процесса в Казахстане, в целом верно характеризует его как процесс решения проблемы построения, в основном, социалистического общества. Но наряду с общим для всей союзной литературы в них есть и то, что составляет наше, особенное. Каково же оно?

Процесс построения социализма в Казахстане был сам по себе дуалистичен изначально. Имеются в виду стартовые площадки капитализма и предшествующей формации. Элементы этой идеи при всей их расплывчатости довольно солидно представлены в наших изданиях. Главным образом это связано с изложением истории начального периода нэпа. Но вот трактовка качественных отличий и тесной взаимосвязи, более того—своеобразной переплетенности процессов социалистического строительства и продвижения по некапиталистическому пути развития, дана упрощенно, недостаточно четко проводится мысль о том, что под влиянием реализации той политики, которую вел И. Сталин и проводником которой был Ф. Голощекин, дуалистический вначале процесс затем быстро пошел по сближавшимся направлениям, и в итоге они слились в одно, хотя возможности и резервы некапиталистического пути далеко не были использованы. Не было учтено то обстоятельство, что готовность масс аула к переходу на рельсы новой жизни оставалась недостаточной.

Вместе с тем четко проведена мысль о том, что указанное сближение и слияние изначально качественно различных направлений (вдобавок с учетом того, что главенствующим первое время было направление некапиталистического развитая), все-таки стало возможным потому, что конечной детерминантой обоих направлений общественного развития являлось формирование производительных сил социализма и утверждение социалистических производственных отношений. И в этом первопричина того, что срыва не произошло.

Огромная социально-экономическая разноудален-ность исходных позиций наложила свой отпечаток на весь изобиловавший весьма драматичными поворотами ход исторического процесса в республике. Между тем, наша историческая литература, в силу прежней концептуальной заданности, характерна бодрыми описаниями того, как успешно претворялись в жизнь те или иные решения по строительству новой жизни. Читатель невольно подготавливается к мысли, что в индустриализацию и особенно в коллективизацию село и аул вступали, в основном, подготовленными. Жестокая реальность — почти полная неготовность аула к перестройке — тем самым игнорируется. Вся беспощадная правда приносится в жертву доказательствам объективной необходимости коллективизации в ее сталинской трактовке. А то, что некапиталистический путь развития аула был искусственно прерван примерно в середине пути, вообще по существу не объяснено. Отсюда неубедительность трактовок сложных явлений периода коллективизации (откочевок, голода, протестов интеллигенции, советского и партийного аппарата, возобновление вооруженной борьбы в ряде районов и т. п.).

К сожалению, в литературе республики, равно как и в союзной, не говорится, что партийные организации Казахстана вступили на путь организации коллективизации и оседания кочевого аула, не располагая необходимыми теоретическими разработками и соответствующими обобщениями и наблюдениями. Не говорится, что все делалось спонтанно, волюнтаристски, отсутствовал сколько-нибудь продуманный план действий, цифровые наметки, определявшие масштабы вовлекаемых в оседание, брались «с потолка». Да и сама идея «оседания на базе коллективизации» была высказана Ф. И. Голощекиным 9 ноября 1929 г., всего лишь год спустя после первого крупного удара по эксплуататорской верхушке аула (конфискации в 1928-г. скота 700 баев-полуфеодалов). Даже если сравнивать этот акт с ликвидацией помещичьей собственности на землю (хотя они мало сравнимы), мы можем заметить, что более подготовленный в социально-экономическом плане русский крестьянин имел на раздумье и опыт 12 лет, а более отсталый кочевник аула — всего 1 год.

Размытость изложения того, что аул и деревня, в основном казахи и русские, начинали свое движение к общей цели при огромной социально-экономической разноудаленноcnb исходных позиций, невнятное объяснение того, что аул не прошел по некапиталистическому пути в лучшем случае и половины мыслимой дистанции, не дают возможности раскрыть в полной мере очень важное ленинское положение о долгих и трудных муках рождения социализма в нашей стране вообще, на просторах такой отсталой национальной окраины, каким был Казахстан в 20-е годы,— в особенности.

Напомним коротко об этом положении. Летом 1918 г. на страницах центрального органа партии — газеты «Правда» появилась статья В. И. Ленина «Пророческие слова». Теоретически, писал В. И. Ленин, все социалисты, все мелкобуржуазные демократы готовы сравнить революцию с актом обычных родов. Они в обыденной жизни бывают легкие и тяжелые. Основатели научного социализма К. Маркс и Ф. Энгельс не раз говорили и писали, что любое новое общество появляется на свет весьма непросто. То же самое, отмечали они, предстоит и социализму.

Что касается нашей страны, подчеркивал В. И. Ленин, то социалистическое «новое общество, рождаемое старым укладом», появляется на свет в необычайно сложных условиях, в силу чего «его рождение станет лишь более мучительным, более затяжным, рост и развитие более медленным».

 Теперь о втором важном факторе из того огромного комплекса проблем характера и форм исторического процесса, который сегодня нуждается в критическом анализе. Я имею в виду фактор субъективный, точнее говоря, всего лишь один его аспект — соотношение культуры личности и общества. В исторической литературе вопросу этому уделено немало внимания. И тем не менее в силу ряда причин не повезло раскрытию взаимосвязи таких элементов упомянутого аспекта истории культуры, как культурное наследие и культурное творчество. Наиболее сильно здесь сказалось давление классового антагонизма, партийно-политической нетерпимости.

Конкретными носителями культурного наследия выступали представители старой дореволюционной интеллигенции, большинство которой так или иначе было связано с деятельностью политических противников большевизма из ряда общероссийских, региональных и национальных непролетарских партий.

Не секрет, что в период Октября лишь малая часть казахской национальной интеллигенции выступила в поддержку социалистической революции и сражалась за Советскую власть. Значительно большее число се примкнуло к алашордынцам, основная же масса колебалась. и чаще — в сторону буржуазного национализма. Тут ни прибавить, ни убавить. Колебаться эта масса продолжала и после гражданской войны, ибо этому в огромной степени благоприятствовала сама атмосфера новой экономической политики с ее свободой печати, борьбы мнений, формированием и активной деятельностью тех групп в партии, которые получили название национал-уклонистских, троцкистских, правооппортунистических и т. д.

К сожалению, вошедшее в те годы в практику широкое распространение навешивания политических ярлыков в условиях политической малограмотности и отсутствия культуры дискуссий у основной массы коммунистов, в том числе руководящего состава парторганизаций, привело к печальным последствиям. Практически была изолирована, отстранена от активного участия в культурном строительстве та часть интеллигенции, которую в свое время РКП (б) отвоевала у белых и алашордынцев; эта же участь постигла почти всех колеблющихся. В период конфискации байского скота, сложностей коллективизации и оседания, ряда срывов на фронте индустриализации вся указанная масса представителей интеллигенции легко была обвинена4 в антисоветских действиях и репрессирована.

Какой отсюда вывод?

Нам необходимо по-новому, трезво, на основе концепций перестройки отразить в наших изданиях идейно-политическую жизнь республики в 20—30-х годах. Следует в соответствии с исторической правдой рассказать о том, что было: о революционной нетерпимости и суровой беспощадности в оценках и действиях тех коммунистов, кто стал членом партии в 1918—1919 гг., об их военно-коммунистических подходах к решению большинства проблем, о том, что в условиях борьбы с различными оппозициями в рядах партии настроения революционной нетерпимости активно внедрялись в сознание масс, давали широкий простор для утверждения левацких, «рапповских» взглядов на культуру, литературу, искусство.

Ничуть не умаляя творческого дарования представителей старой интеллигенции, надо сказать, что их уход «в себя», их неумение понять массу, выдержать давление ее временного ослепления, бравирование приверженностью чистой науке, старой культуре и т. п. только подливали масла в огонь, создавали почву для обвинения их в национализме, национал-уклонизме и т. д. Детали подобного плана в ряде специальных работ по истории культуры представлены солидно, но целостного, последовательного, комплексного освещения нет и в них.

И еще одно. После того, как в историческую науку, начиная с 1928—1929 гг., стал активно внедряться догматизм, влияние постулатов культа личности И. В. Сталина, проблема взаимосвязи культурного наследия и культурного творчества надолго была подвергнута настоящему оскоплению. Начиная с 60-х годов отдельные шаги по исправлению очевидного провала в нашей исторической науке предпринимались, но, скажем прямо,— лишь на отдельных участках и по узким направлениям.

Теперь и этот барьер с пути исследователей снимается. Важно, не бросаясь из одной крайности в другую, с позиций строгой партийности, классовости, подлинно научной объективности разобраться во всем, что имело место в 20—30-е годы, возродить для взаимосвязи прошлого и будущего память о вкладе старой, дореволюционной интеллигенции, деятелей культуры, науки и искусства 20—30-х годов. В наших работах мы не имеем нрава обходить или усеченно трактовать ленинские определения, адресованные строителям социализма: «Пролетарская культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые человечество выработало под гнетом капиталистического общества, помещичьего общества, чиновничьего общества».

Итак два аспекта, коротко рассмотренные нами, позволяют в общих чертах получить представление о том, что сложности реконструктивного периода, итогом которого стало построение, в основном, социалистического общества, в главном и решающем были вызваны тем, что форма не совсем соответствовала характеру протекавшего процесса, его глубинным возможностям, консервировала и даже подавляла значительную часть имеющихся потенций.

ЧИРОВ Д.,

доцент Карагандинского Государственного университет

КАРАГАНДИНСКИЕ СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ: КАК ЭТО БЫЛО?

Если вы, будучи в Караганде, решите проехать в Темиртау, не забудьте на выезде из города, когда дорога, плавно поднимаясь в гору, минует довольно обширную для здешних мест рукотворную лесную полосу, попросить водителя остановить машину и, выйдя из нее, оглянитесь назад: вы увидите, почти как на ладони, весь этот огромный город, очертания которого „простираются до самого горизонта к югу, востоку и западу. А прямо перед вами, у подножия южного склона сопки,—массив одноэтажных домов сельского типа: вокруг каждого двор, а во дворе если не сад, то обязательно огород.

Но если вы вглядитесь в тот массив внимательнее, взор ваш упрется в нечто такое, что, пожалуй, повергнет вас в смущение: среди почти новеньких, домов вы обнаружите и давно обветшавшие сооружения с земляными крышами и осевшими почти до самой земли окнами. Со всех сторон те убогие сооружения облеплены крохотными и уродливыми пристройками-клетушками, такими же ветхими, как и подпираемые ими отживающие свой век сооружения. А им, тем земляным баракам, которые еще четверть века занимали здесь площадь свыше десяти квадратных километров, около шестидесяти лет, и построены они были в 1931 г. привезенными сюда из центральных областей России под охраной ОГПУ спецпереселенцами. Здесь возникла тогда самая густонаселенная на окраинах Караганды обсервация из трех номерных поселков: 14-й, 17-й и 18-й. По некоторым свидетельствам, в Новую Тихоновку и Пришахтинск — такое человеческое название получили эти поселки — завезли около 70 тыс. человек.

А кроме Ново-Тихоновской обсервации, в предместьях Караганды построены были еще две, и одна из них, что на северо-восточной окраине города, получила название Компанейск, а другая, в восточной его части — Майкудук. Всего же в Карагандинской области, главным образом на территории нынешнего Осакаровского района, построено было спецпереселенцами в тридцать первом году примерно двадцать пять поселков-обсерваций.

Что это были за люди и откуда завезли их вместе с женщинами, детьми и стариками в совершенно голую, почти безлюдную тогда степь? Ответ на этот вопрос дают первые строки песни, сочиненной ими самими и каким-то чудом сохранившиеся до наших дней. Разные варианты ее записаны со слов Николая Федоровича Бабенкова и Екатерины Илларионовны Карамышевой. Не отличаясь высокими поэтическими достоинствами, песня эта тем не менее точно и правдиво- повествует о судьбах тех людей, каждая ее строка соответствует исторической действительности:

Мы жили крестьянским хозяйством,

Трудясь от зари до зари.

Умели мы многое делать —

Орловцы, мордва, волгари.

Но год наступил тридцать первый,—

Нас стали по тюрьмам сажать,

А жен и детей-малолеток

Семьей кулака обзывать.

Молох «великого перелома» надломил миллионы крестьянских судеб. По-разному начиналась трагедия карагандинских спецпереселенцев. Вот лишь некоторые типичные примеры, которые нам удалось записать.

Рассказывает художник Павел Иванович Реченский. Его отца Ивана Николаевича Реченского, молодого коммуниста, командира Красной Армии, направили для организации колхоза в родное село Бобовах Федоровского района Саратовской области. Партийное задание Иван Реченский выполнил, и созданный им колхоз уже начал новую жизнь, когда случилось обычное для того времени происшествие: при закрытии в селе церкви местные активисты попытались растащить церковные ценности. Мать председателя Елена Ефимовна решительно заявила распоясавшимся псевдоактивистам: «Церковь закрывайте, а грабить ее я вам не позволю: это народное добро». А дальше произошло такое, что и предположить в рамках нормального цивилизованного общества невозможно: ретивые «революционеры» потребовали от Ивана Реченского, чтобы он отрекся от своей матери, ибо она «есть откровенная контра». Поскольку он решительно отказался выполнить это вздорное и бесчеловечное требование, его вместе с семьей погрузили на подводу и вывезли за пять километров. Больше месяца ждал вчерашний председатель колхоза решения своей участи. А его семья все это время жила подаяниями, что ходил выпрашивать в родное село с нищенской сумой через плечо семилетний сын, В сентябре 1931 г. всю семью с подобными ей погрузили в эшелон и отправили в ссылку.

Среди выселенных оказалась и семья колхозного председателя Семена Малкина: припомнили ему уполномоченные мягкотелость: мол, распустил «кулацких подпевал», вот и катись вместе с ними в далекий Казахстан.

Гавриил Михайлович Гольцов в годы гражданской войны сражался в рядах прославленной Чапаевской дивизии. Домой вернулся инвалидом с простреленными ногами. В 1931 году в его семье было восемь детей, а в хозяйстве — одна лошадь да пять овец. Даже коровы не было. «Раскулачили» Гольцова и выслали его со всей семьей из родного села в Воронежской области за то, что отказался вступить в колхоз.

Мария Ивановна Лисина, которой в том роковом году исполнилось десять лет, вспоминает, что ее отца, колхозника из села Грязнуха Еланского района (тогда Сталинградской области), арестовали прямо на работе; у матери же от такого нервного расстройства случился выкидыш. «А меня,—вспоминает Мария Ивановна,— тут же исключили из школы, как «кулацкую дочь». Придя в себя от потрясений, А. 3. Лисина, мать четырех детей, отправилась пешком в райисполком, чтобы пожаловаться на учиненную несправедливость. Но ее догнали на лошади, сняли с нее, «конфисковав», шубу, и она вынуждена была вернуться домой. А потом обратилась с упреками к секретарю партячейки, что же вы, дескать, делаете, сердца, что ли, у вас нет… В ответ секретарь схватил лежавшую на столе газету и, резко смяв ее в кулаке, закричал: «Вот и вас, подпевал кулацких, будем так же выжимать, пока из вас весь сок не вытечет». Далее, как и в. десятках, и сотнях, и тысячах других подобных случаев, последовала высылка.

Товарные эшелоны, битком набитые «раскулаченными», под строгой охраной ОГПУ отправлялись в сторону Акмолинска и Караганды со всего Поволжья, начиная с Астраханской области и кончая Чувашией и Мордовией, а также из Пензенской, Тамбовской, Курской, Воронежской и Орловской областей, с Харьковщины и Оренбуржья. Поздней осенью 1932 г. прибыло несколько эшелонов репрессированных кубанцев.

Везли в наглухо закрытых вагончиках-теплушках: по полосотни человек в каждом. Многие вспоминали, что, когда закрыли двери вагонов, они почувствовали себя арестованными. А среди тех арестантов и беременные женщины, и кормящие матери, и дети всех возрастов, и подростки, и больные старики. Муки, которые они перенесли в пути, не поддаются описанию. Но ужас тот в какой-то мере доносят до нас слова уже известной песни:

Мы смрадом параши дышали,

Нас мучила жажда в пути,

И дети от жажды стонали:

«Водички!.. Водички!.. Воды...»

В Караганде велели выгрузиться на том месте, где потом вплоть до 50-х годов находился пассажирский вокзал. Повели их туда, где нынче располагается северная часть Кировского жилого массива. Вокруг — степь, покрытая колючим караганником. Сказали: располагайтесь. И они начали располагаться — рыть землянки, укрывать их чем придется, кто дерюжками, кто — невесть откуда раздобытыми дощечками, поверх которых набрасывали караганник и присыпали его землей. Прожили в этих ямах до глубокой осени, пока не были построены ими же самими первые помещения.

На строительство домов мобилизовали всех трудоспособных, не только мужчин, но и женщин. Сооружали дома из дерна. Собственно, не дома, а бараки,— каждый площадью примерно 50 квадратных метров. Заселять их начали перед 7 ноября 1931 г. В каждый барак вселяли по 50—70 человек. Одна печка — на всех...

Чем питались? Работающим выдавали по 600 граммов хлеба, на иждивенцев — по 300 граммов. А когда по окончании строительства домов-бараков мужчин стали направлять на работу в шахты, им, шахтерам, отпускали по килограмму хлеба.

Сильно бедствовали из-за нехватки воды: колодцев первое время не было, их вырыли позднее. Пили прямо из луж, ходили за водой километров за семь, под Ново-Узенку. Но ходили-то, чтобы напиться и помыться, а вот принести воды с собой было не в чем — не было ведер.

Барачный полуголодный быт в условиях, когда не могли соблюдаться самые элементарные нормы санитарии и гигиены, привел (не мог не привести) к тому, что начались повальные болезни: дизентерия, эпидемия сыпного тифа и др. Почти при полном отсутствии медицинской помощи смерть стала косить людей.

Свидетельствует Григорий Пивоваров: «Тиф особенно свирепо разбушевался с середины февраля (1932 г.). Люди вымирали не только семьями, но и целыми бараками. Грузили их на сани штабелями, как дрова, а на кладбище работало шестеро похоронщиков,— комендант специально поздоровее отобрал, чтобы могли справляться со своими обязанностями (ведь в день до ста трупов и больше вывозили).

— Ямы старались выкопать поглубже, чтобы побольше мертвецов в них. разместить. Подъезжаешь с нагруженными доверху санями поближе и —опрокидываешь сани-то… Мертвецы падают в яму как попало: кто спиной, кто боком, кто головой вниз. И позы у них разные: кто выпрямлен, как бревно, кто скрючен, а у кого руки и ноги в стороны раскиданы. Редко кто в одежде, а то большей частью совсем голые, и совсем уже редко попадались зашитые кое в какое тряпье: это оставшиеся в живых родичи как могли обрядили своего покойника, перед тем как дать санитарам вынести его в холодный барак, где на какое-то время складывались скончавшиеся,— у самих-то родственников сил не хватало на похороны… До ста человек и больше набивали в одну яму. И ни имен, ни фамилий над теми скорбными буграми не писали… И так вот тысячи людей свалили и зарыли в те рвы. Да не только в тридцать первом и тридцать втором, а еще и в тридцать третьем, когда прокатилась по людям новая волна голода и болезней...

Прасковья Михайловна Горбунова: «Летом 1931 года у меня умерла дочка Лиля, прожив всего один годик. Тогда же погибли от дизентерии почти все дети до пятишестилетнего возраста».

Прасковья Тимофеевна Украинская: «У меня умерла мама и десятимесячный братик. А мне было тогда семь лет. Поселили нас в Осакаровке в бараки без крыши, в каждый барак по 70—80 человек. В весне 1932 года выжило по 5—6 человек из барака. Меня вместе с сестренкой и братиком увезли в детдом Пятого поселка, потому мы и выжили».

Василий Михайлович Судейкин: «Когда нас в декабре 1932 года привезли с Кубани в Девятый поселок, в нашей семье было шесть человек, а к концу лета 1933 года в живых остался я один, а было мне тогда четырнадцать лет».

Петр Петрович Крылов, почетный шахтер: «В Девятом поселке в 1933 году умирали семьями».

Мария Ивановна Лисина: «На Девятый поселок привезли летом 1931 года 17 тысяч человек, а к весне 1932 года в живых осталось тысяч семь, не больше. На моих глазах вымерла почти вся семья Ломовицких: было 13 человек, выжило трое. Тех, кто выжил в Девятом поселке, переселили осенью 1932 года в Пятый поселок, опять в недостроенные бараки».

Савелий Фатеевич Горбунков: «Семья моего Дяди Горбункова Ивана Ивлевича вымерла почти вся: было 11 человек, выжило всего двое. Мне пришлось быть посыльным при комендатуре Пятого поселка, и я слышал, что в течение зимы 1931—32 года из 17 тысяч народу половина погибла».

Петр Егорович Дорохов: «Зимой 1932 года из Новой Тихоновки и Пришахтинска ежедневно вывозили на кладбище не менее ста трупов».

Яков Михайлович Лутовиков: «Настоящим пожирателем человеческих жизней было строительство железной дороги,— она на костях людских проложена. Например, из спецпереселенцев Девятого поселка, мобилизованных в конце 1931 года на строительство железной дороги, не вернулось больше половины. А в самом поселке, если б не доктор Кох, не выжило бы ни одного человека».