За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

— Чертите, Хаби, уясняйте, коль вам не все еще ясно…

Спустя некоторое время Рахимов ознакомил меня со схемой.

— Вот так и докладывайте генералу, — сказал я. — Мне генерал приказал не задерживать капровцев. Когда он одобрит наше решение навязать бой противнику, прикрываясь заграждениями, скажите ему, что я решил задержать капровцев до наступления темноты.

— А если он прикажет немедленно снять капровцев, что тогда?

— Думаю, что генерал разрешит их оставить до вечера, если он одобрит мое решение.

Сложив бумаги в планшет, Хаби вышел.

Я остался один. Мне вспомнились слова подполковника. «С выходом противника к последней линии заграждения я отсалютую ему двумя-тремя залпами и под вашим прикрытием начну отход…» Я вспомнил эти слова и поддался тому чувству, которое охватывает каждого в боевой обстановке, когда ему говорят: «Мы уходим, а вы остаетесь». Но, к счастью, в это время вошел Борисов. Он немного постоял молча, затем робко спросил меня:

— Товарищ комбат, все уходят, а нам что делать?

— Как это все уходят?

— Танков уводит своих людей, Бозжанов поскакал в Матренино, Рахимов тоже помчался куда-то…

— Пусть уходят, а мы с вами здесь останемся. Здесь останется один взвод Танкова, почти половина взвода связи, медпункт да ваш взвод. Разве это, по-вашему, не войско? А? Это настоящий мощный гарнизон! Да и мы с вами, товарищ Борисов, самое главное начальство в батальоне!

Борисов добродушно улыбнулся и сказал:

— Да вот, мне показалось, что вы изменили свое первоначальное решение. Значит, мы…

— Мы отсюда не уйдем, Борисов. И люди наши от нас далеко не уйдут. Власть у

меня, питание, одежда, боеприпасы и всякие надобности для всех — у вас, куда они пойдут! Они немножко повоюют, разомнутся, а потом все равно сюда придут…

— Как же людей кормить будем, товарищ комбат? — спросил Борисов, улыбаясь в ответ на мой шутливый тон.

— Это уж вы сами решайте со старшинами рот, но чтобы пункт боепитания, медпункт, пищеблок работали, как исправная машина. Проверьте сами лично. Да, в первую очередь накормите капровцев. Возьмите их старшин, обеспечьте их всем необходимым.

…Запищал зуммер полевого телефона.

— Что это вы, Момыш-улы, в день несколько решений принимаете?

— Не я, товарищ генерал, меняю свои решения, а обстановка. Ведь немец-то не пошел по пятам Капрова. Он рокируется, и мы временно.

— Это Георгий Федорович, наверное, натолкнул вас на такое решение?

— Да, товарищ генерал. Он кое-что посоветовал и подсказал мне.

— Если вы с Кургановым гарантируете мне сегодняшний день на этом направлении, я утверждаю ваше решение.

— Мы отвечаем за свои решения, товарищ генерал.

— Хорошо. Я вам кое-что подброшу и попрошу хозяина помочь летунами, но вы не слишком увлекайтесь.

Я вспомнил слова генерала на одном из совещаний командиров и комиссаров, где он говорил: «Командир несет личную ответственность за вверенное ему войско, поэтому-то ему предоставлено право говорить вместо «полк» — «я». Под командирским «я» мы подразумеваем подразделение, часть, соединение под его командованием. Когда войско — люди — совершают что-либо удачное, всегда находятся командиры-грудобои, которые выпячивают свое «я»: я, мол, сделал; а когда постигает неудача — тут уж, извините, оправдываются, сваливают на своих подчиненных или на соседей. Нет, извольте набраться мужества и при неудачах говорить не «полк оставил», а «я отдал»…».

Мне сейчас не хватало Федора Дмитриевича Толстунова, старшего политрука, инструктора нашего полка.

Он с первых боевых дней пребывал в нашем батальоне и был участником почти всех его боев. Толстунов открыто не вмешивался в дела батальона, как это делали иные политработники, а скромно бродил по переднему краю, беседовал с людьми, при случае становился рядом с бойцом в окопе и вел огонь по наступающим цепям противника или иногда по приказу командира шел в контратаку, увлекая группу красноармейцев.

Со мной он был на «ты». Информируя меня о каких-либо неполадках или недоразумениях, он не угрожал, как это делали другие, что доложит комиссару полка, и не требовал «немедленного устранения», а спокойно говорил: «Что бы такое предпринять, чтоб…», «Как ты думаешь, комбат?» — спрашивал он меня, и когда я принимал решение, а горячий Бозжанов выпаливал какую-нибудь реплику, он строго останавливал его словами: «Комбат же приказал! Какой же может быть разговор?! Наше дело — исполнить то, что приказано, и доложить!»

Тогда в батальоне не было комиссаров — Толстунов был нештатным моим комиссаром и другом.

Где он теперь?..

Вошел Рахимов.

Я обрадовался, вскочил, чуть не вытянулся перед ним и спросил:

— Ну, что привез, Хаби?

— Генерал же разговаривал с вами, товарищ комбат, — ответил он спокойно, раскрывая свой планшет.

— Ну, что он вам сказал, Хаби?

— Он ругал вас, — буркнул Рахимов, раскладывая кофту на столе. — Говорил, что вы оголили основную позицию и побежали вперед. Подполковник Курганов…

— Разве он там был?

— Он раньше меня приехал туда. Видимо, ему тоже здорово от генерала досталось. При мне генерал ему сказал: «Вы мне, Георгий Федорович, ответите за участь батальона». Меня от этих слов, товарищ комбат, передернуло, а комиссар дивизии, улыбаясь, говорит: «За участь батальона, Иван Васильевич, мы с вами ответим, а перед нами — командир батальона». Я не выдержал, спросил разрешения генерала и сказал: «Мы, товарищ генерал, умрем, но выполним задачу». Генерал в ответ: «Вы, батенька, не умирайте, а выполняйте задачу с меньшими потерями. Вы понимаете, что такое лишних два дня, лишних два часа для Москвы? Нам еще много предстоит боев, и нужно беречь и беречь силы, чтобы выиграть время. Главное — маневр: дал огневую пощечину немцу и, пока он опомнится, уходи на следующею позицию…» Потом генерал взял мою карту и схему и приказал доложить. Когда я кончил, по его лицу пробежали смешливые морщинки, и он сказал: «М-да, затея, видать, недурная… Заманчиво… Очень заманчиво. Но как она на деле получится?» Потом поднял трубку и говорил с вами. Одним словом, товарищ комбат, решение утверждено, и нам его надо выполнять, — закончил свой доклад Рахимов.

***

Деревянный домишко, в котором мы сидели, вдруг заходил ходуном, посыпалась штукатурка, зазвенели стекла, затрещали косяки.

— Что это такое, Хаби?

— Бомбят, товарищ комбат…

Мы вышли на улицу. Гудели немецкие самолеты. Они звеньями шли с запада, против солнца, разворачивались, пикировали. Падали черные грушевидные бомбы, вздымались смерчем взрывы над Горюнами. Вдруг над самым лесом, со стороны Шишкина, прорезая воздух, с шелестящим свистом пронеслись тройка за тройкой маленькие наши истребители.

— Вот и наши! — вырвалось у Рахимова.

— Ребята, товарищи! Наши идут, наши идут! — слышались из окопов возгласы бойцов.

Истребители, как бы вынырнув из гущи леса, задрав носы, с протяжным воем взвились вверх, описывая дугу, мигом очутились над эскадрильей бомбардировщиков, разворачивающихся под прикрытием косых солнечных лучей, зашли им в хвост и открыли огонь.

Бомбардировщики, не доходя до того места, откуда они обычно шли в пике, рассыпались в разные стороны, беспорядочно сбрасывая свой бомбовый груз над лесом. Наши не отставали от бомбардировщиков, преследуя их, словно ястреб стаю гусей.

Один из неуклюжих немецких бомбардировщиков сначала качнулся с крыла на крыло, потом завилял, заметался и, припадая на левое крыло, пошел вниз.

Он рухнул на поляне у железнодорожной будки и взорвался, а остальные, прижимаясь к лесу, преследуемые нашими истребителями, ушли в направлении на Волоколамск…

Не успели мы перевести дух и еще раз взглянуть друг на друга, как снова раздался гул. Мы вскинули головы, ища в небесном горизонте самолеты: «Опять немец, или наш?» На сей раз тройками, шестерками шли наши бомбардировщики в сопровождении истребителей. Они шли над Шишкином, над Горюнами, над Матренином. Самолеты развернулись над районом Рождественское — Ядрово — Дубосеково и, отбомбившись, ушли в юго-восточном направлении, а вслед за ними прошмыгнули наши штурмовики, поливая пулями и мелкими бомбами след наших бомбардировщиков.

— Видно, наши решили авиацией упредить наступление противника, — сказал Рахимов.

Прошло несколько часов в напряженном ожидании наступления противника.

— Ну теперь, товарищ старший лейтенант, кажется, наш черед приближается, — сказал подполковник Курганов, слезая с коня.

Как бы в подтверждение его слова, разразилась громовая канонада артиллерийских залпов. Противник начал артиллерийскую подготовку. Взрывы вздымались впереди, в лесу. В воздухе зашуршало, зашелестело, заворковало, засвистело — на нас неслись вражеские снаряды. Мы едва успели укрыться в узкой траншее. Один за другим три залпа обрушились на Горюны. Тяжело ухнули взрывы, качнулись, сверкнув молниями, черные столбы, земля посыпалась мерзлыми комьями на голову. Дым, пыль, огонь заволокли деревню.

— Да он, подлец, метко угодил, — сказал Курганов, отряхивая с себя землю. — Думаю, он ведет огонь пока по площадям, у него наблюдателей впереди нет. Мы оказались под шальными залпами.

«Нечего сказать, «шальные залпы!» Если раз пять так продолбит, и прятаться некому будет, не то что дорогу держать», — промелькнуло у меня в голове.

На окраине села горели два сарая и дом. На пожаре распоряжался Борисов.

— Раненых много? — спросил я его.

— Четверо, легко…

— Значит, наши траншейки пригодились? Как хорошо, что людей из деревни вывели! — сказал Рахимов.

— Я пойду на огневую, — сказал подполковник, — Если наши наблюдатели засекли какую-нибудь батареи противника, прикажу подавить ее.

…Противник пошел в атаку. Наши встретили его огнем. Лес ожил трескотней ружейных выстрелов и пулеметных очередей. Шли немецкие цепи. Наши, прижав их к земле, перебегали к следующим позициям. Рота танков обгоняла залегшую цепь пехоты и на коротких остановках прочесывала лес огнем из пулеметов; иногда танки изрыгали беглый огонь из своих пушек.

Передовые части противника натыкались на наши минные поля и лесные завалы. Два танка подорвались на противотанковых минах. Немцы насторожились, но шли.

За нами оставалась последняя линия заграждений, за ней — поляна, в середине которой расположены Горюны.

Я попросил подполковника Курганова держать дорогу под огнем, а Танкову и Бозжанову приказал немедленно отвести людей к Горюнам и Матренину, не задерживаясь на последней линии заграждений.

У самого выхода из леса были установлены два фугаса — кучей наваленная

взрывчатка. Фугасы были обложены заряженными противотанковыми и противопехотными минами, в расчете на детонацию фугаса от их взрывов, так как другими средствами для взрыва мы не располагали. Набредет ли на мины солдат или — еще лучше — танк? Сдетонируют ли наши фугасы?

Когда я подъехал к Горюнам, к моему удивлению, на южной окраине деревни на огневых позициях стояло четыре длинноствольных зенитных орудия. Ко мне подошел высокий старший лейтенант и доложил, что он прибыл в мое распоряжение до наступления темноты и по указанию Рахимова занял огневую позицию. На мой вопрос, почему он занял огневую позицию в самой деревне, старший лейтенант ответил:

— Для стрельбы по воздушным целям нам нужна открытая площадка с круговым сектором обстрела.

— А если самолеты сюда не пожалуют, а танки вот-вот выйдут из леса…

— Мы, товарищ старший лейтенант, и по танкам можем вести огонь, — прервал он меня, — у нас есть и бронебойные.

В штабе я, к моей большой радости, увидел Толстунова. Вместе с Рахимовым они пили чай.

Через несколько минут после моего прихода меня вызвал к телефону генерал.

— Курганов мне доложил, что вы рокируетесь. Это правда?

— Правда…

— Вы сумеете всех вывести?

— Почти все здесь…

— А успеете занять позицию?

— Успеем. Впереди еще одна линия заграждения, да и Курганов нас хорошо поддерживает…

— Журавли прибыли?

— Они заняли…

— Толстунов у вас?

— Я с ним только…

— Вы не успели с ним еще поговорить? Он вам кое-что расскажет. Немедленно эвакуируйте раненых. Маш…

Связь оборвалась.

На этот раз генерал только задавал вопросы и, обрывая меня на полуслове, видимо, очень спешил.

***

Толстунов кратко рассказал обстановку. Из его рассказа я понял, что противник переносит свои основные усилия на участок левого соседа нашей дивизии…

Особенно трудно приходилось выводить из боя полк Елина. Противник, вклинившись в боевые порядки полка, напал на командный пункт; командир отбился, начальник штаба был тяжело ранен, управление было дезорганизовано. Полк был расчленен на две части. Комиссар полка Петр Васильевич Логвиненко взял бразды правления в свои руки. Лишь благодаря его решительным действиям удалось организовать заслон в бреши прорыва, потом, под вечер, контратакой прорваться к своим, под покровом темноты собрать людей и навести порядок.

— Люди до того измучились, прямо с ног валились… Шли медленно. Как только сделаем привал и присядем, то уж смотри в оба — половина людей тут же

засыпает… Ты ведь знаешь Петра Васильевича, характер хлеще твоего. Он сначала нервничал, угрожал, но потом устал, успокоился, образумился, начал с нами советоваться, называть нас «хлопцами»… На одной поляне остановились на привал. Комиссар созвал всех командиров и политработников и приказал нам протереть лица снегом три-четыре раза. Когда мы это проделали, он говорит: «Вот так, хлопцы, всегда разгоняйте сон. Я с самого вечера пользуюсь этим сноразгонсином. Как бы ни ныли ноги, не садитесь, а то заснете. А теперь идите по своим подразделениям и охраняйте их сон, — пока мы здесь разговаривали, ведь бойцы-то заснули…» Мы с комиссаром прошли вдоль колонны несколько раз.

Представить себе не можешь, какая жуткая картина: люди спали кто где сел, что-то вроде мертвого муравейника…

Я раньше знал, что голод превращает человека в зверя, но никогда не думал, что сон «мертвит» человека. Ужасающее было зрелище — хоть весь полк руками бери. Люди ни на что не реагировали. Усталые, они засыпали мгновенно.

Далее Толстунов передал мне приказание генерала: «Держаться сегодня и завтра за высоту «151,0» и за Магренино особенно не цепляться. Держать Горюны на шоссе…»

Вошел Рахимов и доложил, что рота Танкова и взвод Бурнаевского прибыли и заняли свои позиции. Спросил, куда поставить капровцев.

— Капровцев пошлите в распоряжение подполковника Курганова, пусть они там отдохнут и прикрывают артиллерийские позиции на случай, если немец нас быстро сомнет. А с наступлением темноты они уйдут вместе с артиллеристами.

— Генерал же приказал их немедленно вернуть! — вмешался Толстунов.

— Но противник находится так близко, что если рота автоматчиков просочится к нам в тыл, она перебьет артиллеристов.

— А, тогда да! — согласился Толстунов.

— Я их сам поведу туда, товарищ комбат, — в знак согласия отозвался Рахимов. Позвонил Курганов:

— Вы капровцев всерьез переподчиняете мне?

— Да, всерьез, товарищ подполковник. В случае чего — с тыла мне более нечем прикрывать ваши огневые позиции.

— Спасибо, дружище! Я вас понимаю, дорогой… Мои наблюдатели пусть сидят с командирами рот и взводов и докладывают мне их заявки. Пусть не стесняются. Иван Васильевич еще подбросил «огурцов».

Подполковник Курганов был самым строгим, требовательным и властным из всех командиров полков. Мы, младшие офицеры, его побаивались, но уважали за справедливость. Признаться, для меня были приятны его «Спасибо, дружище! Я вас понимаю, дорогой!», и особенно меня обрадовало его «Пусть не стесняются»…

— Огурцы! Огурцы прибыли! Огурцы прибыли! — закричал я, отдавая трубку полевого телефона дежурному телефонисту.

Бозжанов и Толстунов смотрели на меня, как на помешанного.

— Какие такие огурцы? Ты что, комбат?

— Иван Васильевич прислал.

— Какой Иван Васильевич?

— Генерал Панфилов подбросил нам снарядов.

— Фу! К бесу тебя, комбат! Я думал, что ты тронулся, — радостно улыбаясь, замахал рукой Толстунов.

— Да, я тронулся, Федор Дмитриевич. Теперь малость поддадим жару немчуре.

Знаешь что, теперь я перед Горюнами огневую завесу могу поставить. Пусть попробует сунуться.

— Да постой же, расскажи толком.

— Толком я расскажу не тебе, а немцам, они скорее поймут, чем ты.

— Ну, опять ты начинаешь, — огорченно развел руками Толстунов.

Бозжанову, стоявшему в недоумении, я приказал:

— Быстро ко мне Танкова, Рахимова, Степанова, Борисова!

Толстунов мало знал лейтенанта Танкова. Я кратко рассказал Толстунову о нем и о том, как мы сегодня впервые с ним по-настоящему познакомились на поле боя — в борьбе за полосу заграждения, куда были выброшены и два взвода из роты Танкова. Я рассказал Толстунову, с каким достоинством и выдержкой лейтенант Танков вел себя на поле боя. При этом я употребил выражение: «Он культурно воевал», и эти слова рассмешили Федора Дмитриевича.