За нами Москва. Записки офицера — Бауыржан Момышулы

— Здорово накрыли! Видимо, сам подполковник где-то недалеко отсюда управляет огнем, — сказал Андреев. — Он любит хлестать огнем дивизиона, если противник попал ему на удочку.

— А нас с вами он, наверное, в расход списал.

— Может быть, — грустно ответил Андреев. — Может быть, коль связи так долго нет.

— А вот мы с вами живехоньки и здоровехоньки садим в этой яме и созерцаем.

— Ну что ж, товарищ старший лейтенант, не огорчайтесь, ведь мы с вами связь ждем, а потом — не из пистолета же по танкам стрелять?

Запищал зуммер полевого телефона. Я обрадованно бросился к аппарату.

— Товарищ комбат! Вы живы? — спрашивал взволнованно Степанов. — Лейтенанту Танкову…

— Товарищ старший лейтенант, — пробасил Андреев, — немцы, кажись, оглобли поворачивают.

Я поднялся с места. Действительно, немцы начали отход: несколько танков и самоходных установок (видимо, вновь подошедших) стояли на опушке леса, и вели огонь, прикрывая отход пехоты и танков…

— Товарищ комбат, разрешите контратаковать, — просил Танков по телефону.

— Ни в коем случае!..

— Ведь немцы-то побежали, товарищ комбат.

— Ни в коем случае не трогаться с места! Только огнем и огнем им в спину…

…Когда я пришел на наблюдательный пункт Танкова, там были Толстунов, несколько артиллерийских офицеров, связисты. В соседней траншее находились Бозжанов и Степанов, ютились связные бойцы. Наблюдательный пункт Танкова был позади нашего, батальонного. Видно было, что в часы самых жарких боев здесь был сосредоточен узел связи, пункт управления боем.

Моим приходом все почему-то были смущены, а Танков, с перевязанной головой, выскочил из траншеи и, отпечатав несколько метров строевым шагом, вытянулся передо мной.

— Товарищ комбат, вверенная мне рота… — начал было он рапортовать.

— Вверенная вам рота, лейтенант Танков, — перебил я, — во взаимодействии с артиллеристами и пулеметчиками отбила атаку немцев. Можете дальше не докладывать.

— Есть, не докладывать! — отчеканил Танков, не скрывая улыбки.

— А мы думали, ты нас будешь ругать, — рассмеялся Толстунов.

Когда мы с Танковым направились в траншею, просвистел рой пуль. Мы живо спрыгнули в окоп. Танков грузно свалился на руки Толстунову и застонал. Пытаясь встать, он отстранил руки Толстунова, но встать не мог.

— Положите меня на пол, товарищ старший политрук, — слабым голосом попросил лейтенант. — Кажется, ранение серьезное.

Когда санитары положили лейтенанта на носилки, он не стонал. Я подошел к нему и взял за руку. Рука была холодная. Пожимая эту холодную, ослабевшую руку, я сказал:

— Спасибо, Сергей, за службу.

Танков с трудом улыбнулся и тихо произнес:

— Как жаль, товарищ комбат, что лейтенант Сергей Танков мало воевал. Он смертельно ранен…

Он посмотрел на Толстунова, на меня и отпустил мою руку. Смерть лейтенанта Танкова потрясла нас всех. Толстунов стоял, низко опустив голову. Степанов растерянно поглядел из стороны в сторону. Бозжанов сидел на дне траншеи и ковырял ножом землю. Мне было особенно грустно сознавать, что я потерял командира, с которым мы только что начали понимать друг друга.

— Ну, довольно горевать, комбат, — прервал мои тяжелые размышления Толстунов. — В бою всех не убережешь. Пули, что угодили в Танкова, могли сразить и тебя. В следующий раз надо быть поумнее и поосторожней.

***

Матренино — обычная станция железной дороги со станционными постройками и прилегающими к ним колхозными домами деревни Матренино. Деревня, как и многие селения этого района, расположена на большой поляне. Железная дорога огибает деревню некрутой дугой.

Немцы в течение пяти часов изредка вели то минометный, то артиллерийский огонь по Матренину. Разведка врага неоднократно пыталась проникнуть, в деревню.

За последние часы противник совершил несколько коротких мощных налетов. После грохота обстрела внезапно наступила тишина. Вдруг — ружейно-пулеметная трескотня. Снова грохот — снова артиллерийский налет.

— Филимонов, что там у вас происходит?

— Лупит нас, товарищ комбат, — слышу в телефон зычный голос Филимонова, — артиллерией и минометами. Да вот полезли было несколько раз…

— С танками? Много ли пехоты?

— Нет, без танков. Пехоты два взвода, может быть — до роты, не больше. А в лесу, товарищ комбат, кажется, накапливаются.

— А что вы думаете делать?

— Думаю, как только он пойдет на нас, встретить огнем… Что ж более нам остается, товарищ комбат?

Лейтенант Филимонов был старше меня на пять-шесть лет. Он был кадровым командиром-кавалеристом. Года за два или три до войны его уволили из армии за несоответствие занимаемой должности. С уязвленным самолюбием, не имея другой специальности, он побывал на ряде должностей в «гражданке», где его неоднократно снимали, «как не справившегося со своими обязанностями». Он вернулся в армию в начале войны, травмированный неудачами на гражданской службе.

Он пришел к нам в батальон совершенно подавленный тем, что его, кадрового комэска (командира эскадрона), назначили наравне с некоторыми запасниками командиром стрелковой роты. Его самолюбие было уязвлено еще и тем, что над ним непосредственно начальствует молодой и по возрасту и по выслугам старший лейтенант. «Если бы меня тогда не уволили, был бы я теперь в звании не меньше капитана, а быть может, и майора…» Все эти свои переживания он выдавал ненавидящим взглядом своих серо-коричневых чуть навыкате глаз, небрежным повторением приказаний и вообще инертностью и безразличным отношением к службе. Возможно, Филимонов был хорошим наездником, рубакой, но вскоре я убедился, что он был малограмотным и недалеким офицером. Он плохо разбирался в топографических картах, не был подготовлен в тактических вопросах, к тому же отличался весьма задиристым и обидчивым характером. Временами мне казалось, что этот человек, ослепленный обидой, был весь проникнут неразумным протестом, хотя внешне старался казаться дисциплинированным, — соблюдал форму, не вкладывая в нее содержания. Как всякий малограмотный и слабый человек, он мнил себя всезнающим, заслуженным, но несправедливо обиженным. Я был уверен, что если бы ему предложили командовать полком, он дал бы свое согласие, не задумываясь, справится ли он с этой должностью.

Очень трудно самому преодолевать внутренний протест и убеждать себя в своей неправоте, а преодолевать протест другого и убедить его еще труднее.

С первой же нашей встречи между мной и Филимоновым завязалась, если можно так выразиться, психологическая борьба. Я был для него внутренне непризнанным

начальником, а он — невоспринимаемым мной подчиненным. По-мирному у нас никак не ладилось, я был с ним более официальным, чем с другими командирами, и никогда не шутил, как это иногда позволял себе, например, с командиром третьей роты Севрюковым, бывшим бухгалтером. «Ну, Севрюков, баланс подвел?» — спрашивал я его вместо «сделано ли?», «выполнено ли?». Стоя навытяжку, широко улыбаясь, он часто отвечал: «Никак не балансируется, товарищ комбат». Или радостно докладывал: «Копейка в копейку, баланс подведен».

Севрюков часто употреблял бухгалтерские термины: «актив», «пассив», «дебет», «кредит», «предъявим счет», «спишем со счета» и так далее.

Ефим Филимонов был недоволен собой и недоволен другими. Мои мирные попытки сработаться с ним не увенчались успехом, и когда он начинал бросать реплики и вступать в пререкания, приходилось, чтобы не заразить этой инфекцией других подчиненных мне командиров и политработников, публично пресекать его выступления резкими словами, вроде: «Лейтенант Филимонов, потрудитесь молчать, когда я говорю!», «Лейтенант Филимонов, встаньте! С вами разговаривает начальник!», «Лейтенант Филимонов, не рассуждать! Повторите приказание!» Он багровел от гнева, но, соблюдая воинскую дисциплину, умолкая, стоял навытяжку, повторял приказание, однако не покорялся.

Я решил открыть ему глаза на его недостатки: приходил в его роту на занятия и присутствовал часами. Отозвав его в сторону, задавал ему вопросы: «Как это должно быть по уставу?» Поймав его на неверных трактовках, строго упрекал: «Вы не читаете и не изучаете уставы, поэтому не знаете их! Вы ведь людей калечите!»

На маршах я посылал его в ГПЗ далеко вперед по неизученному маршруту, со всякими изломами азимутов, начертив их на топографической карте или на схеме. Когда он уклонялся от заданного направления а сторону (что случалось часто), я на коне догонял его, останавливал, заставлял ориентироваться, сличать карту с местностью…

На тактических учениях предоставлял ему первому слово: уяснить задачу, оценить обстановку, принять решение. К моему удивлению, он не различал эти три понятия и всегда сразу принимал путаное и необоснованное, безо всякого замысла «решение», громко заявляя: «Я решил». Краев, Севрюков, Попов, Бозжанов и другие, лежа на земле, тихонько посмеивались над тактической безграмотностью Филимонова. Нелегко человеку стать солдатом и офицером. Армия предназначена для войны, для боя.

Для армии нужны не добрые «папаши», а строгие, требовательные командиры, которым отцы и матери доверяют своих «деток» с наказом: «Обучи, воспитай, взыщи, научи и веди в бой!» Не все люди одинаковы: одним достаточно сказать слово, другого надо убеждать, третьего не грешно и принуждать. Бозжанов, Краев, Рахимов, Севрюков, Степанов, Борисов, Танков и другие знакомые вам боевые товарищи мой упрек «Почему это не сделано?» переживали тяжелее, чем строгий выговор, а Ефим Ефимович Филимонов на одно «почему?» отвечал мне десятками «потому». Поэтому я никогда не задавал ему такого вопроса, а просто приказывал: «Сделать так… Доложить!»

Слухи об «издевательстве» над Филимоновым дошли до генеральских ушей. Как-то в окрестностях станицы Талгар я проводил батальонное учение. Вдруг неожиданно примчалась легковая машина. Приехал генерал в сопровождении комиссара полка. Генерал потребовал план учения. К счастью, мы с Рахимовым ночью не спали и, как умели, разработали план учения, приложив к нему аккуратно

отработанную Хабибуллой карту. Генерал приостановил учение. Внимательно изучив наш план, он спросил:

— Кто разработал план?

— Я и лейтенант Рахимов, — ответил я.

— Почему этот план не утвержден командиром и комиссаром полка?

— По плану, товарищ генерал, командир полка через неделю проводит с нами учение на эту тему. Я решил предварительно потренировать батальон.

— Значит, не хотите лицом в грязь ударить перед командиром полка. Это хорошо! Мне это нравится. — Он лукаво улыбнулся и, обращаясь к комиссару полка, спросил: — Все ваши батальоны так готовятся к предстоящему учению?

— Я не в курсе, товарищ генерал, — неловко признался Логвиненко.

Генерал усмехнулся, но ничего не сказал.

— Отведите батальон на исходное положение, откуда начали учение, — приказал он мне. — Я хочу посмотреть сначала, как у вас получается.

Дали «отбой». Роты заняли исходное положение…

— Я, кажется, малость разобрался в вашем плане. Переставьте роты. Ну, сделайте рокировку первой роты со второй.

Пока роты рокировались, генерал взял карандаш и исчертил всю нашу схему, изменив направления и задачи.

— Пусть люди на месте покурят, — сказал он, передавая мне «искалеченную» схему. — Вы изучите эту обстановку, что я нанес. А мы с товарищем Логвиненко немножко побродим среди народа…

Генерал вернулся через час. Вызвал командиров и политруков рот и при них сам в роли командира полка принял решение и поставил нашему батальону «боевую» задачу. Затем приказал мне уяснить задачу, оценить обстановку и принять решение. Я очень волновался и выпалил, видимо, все скороговоркой и по шаблону. Он остановил меня и приказал говорить «по-человечески» и «с толком», «чтобы каждому смертному было понятно». Разумеется, я сконфузился. Потом взял себя в руки и начал докладывать.

— Так, так, — поддакивал мне генерал, как мать, одобряющая верные шаги своего ребенка. Это меня подбодрило, и я, окончательно осмелев, вошел в русло «человеческого, командирского языка»…

Генерал утвердил наше решение. Далее, заслушивали командиров рот. Филимонов засыпался, а Севрюкон и Краев отличились.

Начался «бой». Бойцы и командиры старались до предела. В ходе «боя» генерал не давал сложных «вводных», а придерживался плана.

Дали «отбой». Батальон собрался. Генерал сделал общий разбор перед бойцами, указал на отдельные недостатки и закончил свою речь так:

— Сегодня вы неплохо поработали. А завтра, думаю, будете работать и учиться лучше, послезавтра — еще лучше. Хорошая учеба, товарищи, — верный залог успеха в бою!

Сделать разбор с командирами и политруками генерал приказал мне. Когда я проводил его к машине, он посмотрел на Логвиненко и с укором сказал:

— Передайте командиру первой роты Филимонову — пусть он учится у командира батальона, а не жалуется.

Логвиненко захлопал глазами, как бы умоляя генерала «не выдавать тайны», но тайна была выдана.

Я отвлекся от того места рассказа, когда Филимонов позвонил мне из Матренина

и сказал:

— Думаю, как только он пойдет на нас, встретить огнем… Что ж более нам остается, товарищ комбат?

— По-вашему, Ефим Ефимович, что немец замышляет? — спросил я его.

— Не зря же накапливаются в лесу, наверное, скоро пойдут в атаку.

— На часок оттянем его атаку.

— Как на часок, товарищ комбат?

— С ним Курганов будет разговаривать.

— А, понял, товарищ комбат…

Кончив разговор с Филимоновым, я послал Рахимова к подполковнику Курганову, а Бозжанова с Андреевым — в Матренино, к Филимонову.

Артиллеристы и на этот раз нам хорошо помогли. Скопившаяся на опушке леса, против деревни Матренино, пехота врага была рассеяна двумя артиллерийскими налетами. Подполковник Курганов передал через Рахимова, что у него осталось ограниченное количество боеприпасов.

Прошло около двух часов затишья. Оно показалось зловещим. Солнце стояло на две пики выше горизонта. На снежном поле, как шрамы от оспы, темнели следы не-давних боев.

Часто говорят, что в бою время проходит незаметно. С таким обобщением я лично не согласен. Предел человеческого напряжения и нетерпения проявляются именно в бою. Особенно изматываются нервы в оборонительных боях, когда инициатива в руках противника, когда ждешь и не знаешь, откуда, когда и как он тебя стукнет.

Нас мучило напряженное ожидание — мы ждали захода солнца, ждали темноты, а солнце не заходило, темнота не наступала.

В 1941 году и мы и немцы не умели воевать ночью, Так называемые «ночные действия» разрабатывались в штабах, докладывались по команде начальству, а в войсках толком не проводились. Немцы ночью не наступали, хотя имели на это приказ командования, а наши не контратаковали, хотя тоже имели приказ. Ночь использовалась в основном для перегруппировок. Часто ночь была передышкой для обеих сторон: ночью поешь спокойно, часа два, а то и три поспишь. Это знали все и ждали наступления темноты.

Вдруг — грохот обстрела. Я смотрю на часы и засекаю. Пять минут… Десять минут…

— Соединить с Филимоновым… Что у тебя? Ты жив, Ефимушка?

— Пока жив, товарищ комбат. Долбит, проклятый, слышите?

— Значит, он хочет ночевать в Матренине?

— А кто его знает…

— Посмотрим, кто из нас будет ночевать.

— Мы, товарищ комбат…

— Брось трепаться!

— Мы выдержим…

— Вот что, Филимонов, выслушай сначала.

— Слушаю.

— Как только он прекратит обстрел, сдать Матренино без боя.

— Как, как? — растерянно, не веря, переспросил Филимонов. — Сдать без боя?! Что вы говорите, товарищ комбат?

— Что? Думаешь, ослышался? Как только он прекратит обстрел, забирай

раненых и — бежать в беспорядке к мосту! Остановиться у моста! Ни в коем случае «языка» не оставлять! Бежать всей ротой! Сдать Матренино!

— Слушай, комбат! — со всей силой ударил меня по плечу Толстунов. — Ты, по-моему, с ума сошел. Что ты делаешь? Объясни толком, почему ты без боя сдаешь Матренино? Ведь генерал приказал…

— Ну, пойми же, Федор Дмитриевич, как «просто» и как «весело» было бы, отбиваясь до последнего патрона, умереть с честью! Сколько людей мы потеряли сегодня? Ты говоришь: «Генерал приказал». Ведь генерал также приказал беречь людей.

— Но не бегством же!

— А я решил бежать! Немец хочет взять Матренино голыми руками.

— Ну, что же, сделаем так, как он хочет. Мы сдадим деревню без боя, а из леса будем угощать его огнем.

— А что если люди не остановятся у моста, как ты приказал, и немец пойдет за ними по пятам?! — в тревоге произнес Толстунов.

— Ты прав. Давай я сам поеду туда, а ты здесь за меня, за Танкова оставайся. Как говорится, «пан или пропал», решения отменять не стану…

Рахимов, Синченко и я мчались галопом к Матренину. Когда мы выскочили из леса, то увидели, как из деревни бежала в полном беспорядке рота. Андреев шел широкими шагами, не обращая внимания на бегущих.

Я ужаснулся: люди бежали в настоящей панике. Последними бежали Филимонов и Бозжанов. Озираясь, как испуганный теленок, Бозжанов спотыкался почти на каждом шагу и часто падал.

У моста мы слезли с коней.

Рахимов (он был спортсмен-альпинист) побежал навстречу роте с криком: «Стой! Остановись!», а Синченко увел наших коней под мост. Я нарочно прохаживался по мосту. И хотя казалось невозможным остановить это паническое бегство, бойцы, пробежав еще по инерции сотню шагов, остановились.

— Аксакал! Вы здесь? — спросил Бозжанов, тяжело дыша. Отчаяние было на его лице. Он с упреком прошептал: — Умереть легче, чем бежать!

— Марш под мост! Мальчишка! Может быть, ты хочешь принять командование батальоном?

— Что вы, товарищ старший лейтенант… Кудай сактасын (Боже упаси!)! — совсем опешив, воскликнул он по-казахски.