Меня зовут кожа — Бердибек Сокпакбаев

Именно повесть «Меня зовут Кожа»  принесла большую известность Бердибеку Сокпакбаеву. Она вышла в издательстве «Детская литература», а затем уже с русского языка была переведена на многие языки и издана за рубежом: во Франции, Польше, Чехословакии, Болгарии… И только после этого она вернулась домой – к своим  казахстанским читателям, чтобы прочно занять место в их сердцах.

ВСТУПЛЕНИЕ

Я знаю, дорогие читатели, что многие из вас не поверят мне. Другие скажут: «Это правда, но зачем же хвастаться?» Но что же мне делать, если действительно мечта стать писателем появилась у меня, Кожа Кадырова, еще в самом раннем детстве! Не могу же я, для того чтобы мне поверили, лгать и уверять, что мне захотелось стать писателем только сейчас, когда я начал сочинять эту книгу.

Когда я был в третьем — четвертом классе, слава обо мне уже прогремела по всему аулу. Даже взрослые называли меня «мальчик-акын». Сначала я очень стеснялся этого прозвища. Потом я рассудил так: талант дается человеку при рождении, не я его завоевал, не мне от него отказываться. Стало быть, терпи и привыкай.

Возможно, вы, следом за ябедой Жантасом, спросите: «А откуда ты, Кожа, узнал, что у тебя и в самом деле есть талант?» Охотно отвечу. Все знают, что самые крупные поэты пишут стихи только тогда, когда к ним приходит вдохновение. А меня вдохновение покидало лишь в те минуту, которые я тратил на сон, еду, приготовление уроков или стычки с ребятами.

В любой момент, стоило мне хоть на пять минут присесть, я начинал писать стихи. Мало того, я составлял план: сегодня напишу столько-то куплетов, завтра — столько-то, и этот план всегда выполнялся. Мои стихи стали появляться в стенгазете не только нашего класса, но даже в общешкольной. Сначала я немало этим гордился, но потом для меня стало привычным делом видеть свои строки в каждом номере.

Но странная вещь: чем чаще это случалось, тем меньше приносило радости. И я стал мечтать о том, чтобы мои стихии появились в настоящем, напечатанном в типографии, журнале. Я отобрал самые лучшие свои стихотворения и послал их в Алма-Ату, в журнал «Пионер». Так вот и началась «бомбежка» республиканской печати.

Я до сих пор не знаю, почему «Пионер» не стал печатать, мои стихи. Пришлось переписать их заново и отправить в газету «Казахстан пионеры». Мне почему-то казалось, что редактору именно этой газеты стихи должны прийтись по душе. Но и эта хитрость не помогла. Другой на моем месте приуныл бы и бросил эту затею.

Но недаром же и мама, и бабушка, и учительница Майканова — все уверяют, что такого упрямого парня, как Кожа, еще не было на земле. Я переписывал стихи в трех, в пяти, в десяти экземплярах и отсылал их во все газеты и журналы, адреса которых попадались мне на глаза. Можно было подумать, что я боялся обидеть кого-нибудь из редакторов, не прислав ему те произведения, которые отсылал другим.

И — хотите верьте, хотите нет, дело ваше — меня не оставили без ответа. Мало того, письма приходили даже из Москвы. И среди них было немало таких, которыми можно было по- настоящему гордиться. Вот к примеру одно. Я запомнил его наизусть: «Дорогой Кожа! Благодарим за присланные тобой стихи. Советуем тебе побольше читать, лучше учиться и поддерживать с нами связь.

Мы очень хотели бы узнать, есть ли у вас в школе кружок с юных натуралистов и как он работает. С дружеским приветом редактор радиожурнала «Юные мичуринцы». Кружка натуралистов у нас в школе не было. Но я написал стихи о юных натуралистах вообще. Как это хорошо — быть юным натуралистом, и какую большую пользу стране они приносят!

Ответа я не получил. Наверно, мне ответили по радио и как раз в то время, когда я был в школе. В другом письме прямо говорилось: «Возможно, у тебя есть способности»; в третьем писалось, что нужно много учиться и упорно добиваться намеченной цели… Словом, все это были очень приятные письма. Каждое из них было напечатано на машинке, на хорошей бумаге с красивыми названиями газеты или журнала в правом углу.

Я с гордостью показывал эти письма друзьям — пусть знают, с кем переписываюсь. Приходили, правда, другие письма, составленные злыми, придирчивыми или слишком занятыми людьми. Прошлой осенью один известный поэт посоветовал мне: «Дорогой Кожа! Тебе еще рано забивать свою голову стихами. В них нет ничего интересного, да и быть не может.

Ты еще ничего не видел в жизни, серьезно о ней не думал, и сказать людям тебе пока нечего». Сначала я очень расстроился. «Лучше бы случилось землетрясение и крыша рухнула мне на голову, чем получить такое письмо»,— думал я. Потом я перечитал стихи своего строгого учителя и успокоился. Он считает, что ему есть о чем сказать людям.

Как бы не так! Пишет о красоте каких-то цветков, о том, как чудесно летнее утро в степи, о какой-то замечательной девушке с черными косами… Не знаю, конечно, как другие люди, а я в этом не нашел ничего интересного. Какое мне дело до девушки, которую он даже по имени не назвал? А цветками вообще интересуются только девчонки!

Конечно, я никому этого письма не показал. Мне-то ясно, что известный поэт не прав, а ребята могли бы и не догадаться. В конце концов я обиделся на все редакции на свете. Сколько денег я истратил попусту на марки и конверты! Эх, собрать бы все эти капиталы вместе да купить конфет и съесть все разом! Вот было бы удовольствие!

Не печатают. Подумаешь, беда! Из-за этого я вовсе не собираюсь отказываться от намеченной цели. И вот теперь, назло им всем, я пишу не какие-нибудь стишки, а целую повесть. Это будет настоящая книга. Я опишу все события по порядку, как они происходили, и, как это водится, разобью весь свой рассказ на главы.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Которая знакомит читателя со мной… Позвольте мне, дорогой читатель, в первых строках моей повести познакомить вас с героем моего произведения. Этот герой — я сам. Меня зовут… Ох, как только собираюсь выговорить свое имя, язык прилипает к гортани. Почему мир так несправедливо устроен, что одним достаются чудесные, звучные имена, а другим. .

Ведь повезло же рыжему, косому, малорослому мальчишке! Его назвали Муратом… А чем лучше меня Билат, Ербол, Бахыт? Ничем. Вы послушайте только, как эти ребята называют свои имена! С гордостью, отчеканивая каждую буквочку! А есть имена вроде моего. Их слышать неприятно, не то что произносить. Будь это в моей власти, я бы по радио объявил: «Каждый мальчишка, каждая девчонка, недовольные своим именем, могут немедленно выбрать себе другое и называться им, пока не надоест».

Но кто же мне разрешит это? Да, выхода нет. Никто тебя не спрашивал, каким именем ты хочешь называться, когда ты голенький лежал на пеленке перед гостями. Никому нет дела и сейчас, когда ты носишь свое имя, как камень на шее. Впрочем, хватит об этом. Мы и так отвлеклись от нашего рассказа. Я мог бы, конечно, придумать себе псевдоним, то есть назваться чужим именем.

Никто из посторонних об этом бы не узнал. Но тогда в ауле стали бы считать меня обманщиком и клеветником. Я написал бы, что какой-то Тыныртар пли Айман выпил чужой кумыс в юрте пастуха или принес на урок лягушку. Тут бы и началось. Майканова — это наша классная руководительница — сразу же уличила бы меня: «Только он способен валить свои грехи на других.

Все знают, кто выпил чужой кумыс». А так как я решил никому, ни другу, ни врагу, не давать никаких поводов обвинять меня в том, что я напишу хоть одно неправдивое слово, будем знакомиться. Меня зовут… Кожа. Сами видите, какое «приятное» у меня имя! Я не оправдываюсь и не хочу приукрасить себя, но что было, то было.

Назвали меня при рождении Кожабергеном. Как я превратился в Кожа — этого никто не знает. Не только посторонние люди, но даже мама и бабушка не назовут вам года, месяца и числа, когда потерялся хвост моего имени, звучная концовка — «берген». С тех пор как я себя помню, все вокруг называют меня только Кожа.

У нас в классе два мальчика с таким именем. Старшего сына Суттибая тоже зовут Кожа. Чтобы различить нас, ребята придумали клички. Меня (по цвету кожи) зовут Кара Кожа, а его — Сары Кожа. Сначала я очень злился. Можно подумать, что я самый черный у нас в классе. Почему же никто не зовет Сабыбалдая Кара Сабыбалдаем?

Почему мне никогда не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь сказал «Кара Мухаш»? Но, поразмыслив, я решил, что ребята правы. Если бы в классе было два Мухаша или Сабыбалдая, то к их именам тоже приклеили бы какие-нибудь клички, может быть даже и «Кара». А постепенно я привык к словам «Кара Кожа» и откликаюсь на это обращение так, словно «кара» значит не «черный», а «умный», «сильный», «знаменитый» или еще что-нибудь даже по благородней.

Зато, если ехидна Жантас говорит, чтобы подразнить меня, не Кара Кожа, а Кара Коже, что значит «черная 2каша-размазня», я уж спуску не даю. Фамилия моя Кадыров. Кадыр — это имя моего отца. Он погиб на фронте, когда мне было два года. Итак, я рассказал вам о себе. После знакомства с героем полагается описать его.

Я никогда этого не делал, поэтому приходится подглядывать в зеркало… Странное дело. Г оворят, что девчонки, чем больше на себя смотрят, тем больше себе нравятся. А у меня наоборот… Ну что это за нос? Мама иногда ласково называет меня «мой плосконосый». Я не очень понимаю, что это значит. Но других слов для моего носа и вправду не подберешь.

В каждую ноздрю влезло бы два пальца, и они торчат прямо вперед, как дула двустволки… Г олова у меня гладкая-прегладкая. Только вчера старик Абукир снял мне волосы бритвой. Что в моей внешности есть — вернее, бывает — необыкновенного, так это волосы. С виду они не особенно примечательны, но, когда дело дойдет до бритья, только держись!

Ни у одного мальчишки во всем ауле нет такой щетины. Самая острая бритва словно спотыкается, никак не берет их поначалу. Потом, с трудом приладившись, начинает соскабливать мою щетину. Пока скажут «кончили», я три раза почти погибну от боли и напряжения, с каким я сжимаю губы, чтобы не заорать. Бреет меня обычно старик Абукир.

У него самая острая бритва и самая легкая рука во всем ауле, И каждый раз он восклицает, как будто впервые заметив это: — Ого! Наградит же аллах человека такими густыми и жесткими волосами! Видно, парень с характером! Что еще полагается описывать? Что я очень смуглый, почти черный. Об этом уже говорилось.

Пониже левого уха — маленькая родинка В прошлом году один коренной зуб… Ладно, об этом не стоит говорить: у кого зубы не портятся? Г оворят, что я среднего роста. Но бабушка не согласна с этим.

— Когда ты вырастешь, будешь высокий, как отец,— уверяет она. Я не знаю, кто прав. Прошлой осенью доктор измерял наш рост в школе. У меня оказалось сто тридцать девять сантиметров. Если бы я был с волосами, то вышло бы все сто сорок. Мне исполнилось двенадцать лет. Я закончил пятый класс. Больше о себе писать нечего.

На этом я заканчиваю первую главу и перехожу ко второй.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Которая рассказывает о приезде Каратая к нам в дом, о беспокойных мыслях и о следе на песке. Так и есть! Опять принесло сюда эту нечистую силу! С самой прошлой осени этот трехколесный мотоцикл каждое воскресенье появляется у наших ворот. Торчит, как лошадь на привязи, и нюхает наши косяки! Я даже не знаю теперь, кого я больше ненавижу: эту трехколесную рухлядь или ее хозяина.

На мотоцикле раскатывает комбайнер Каратай из соседнего колхоза. «Каратай вдовец» называют его, потому что два года назад он похоронил жену. Добро бы он приходился нам родственником. Нет! Это абсолютно посторонний человек. И он смеет ходить за мамой как тень, не отстает от нее, каждое воскресенье наведывается в гости…

Как только я вижу этого человека, во мне все закипает от злобы. Я лягнул колесо мотоцикла по спицам. Мне хотелось обругать машину. Это она во всем виновата: привозит сюда Каратая. Если бы комбайнеру приходилось тащиться в наш аул пешком, может быть, он и не показывался бы у нас так часто. Хорошо бы сжечь мотоцикл!

Я толкнул его снова. На этот раз посильней. Но разве дождешься ответа от бессловесной техники! Мотоцикл покачнулся, скрипнул и снова выпрямился. В передней комнате бабушка взбивала молоко в кадушке. Я бросил на пол удочку и двинулся прямо в горницу.

— Погоди.— Бабушка ухватила меня за рукав.— Там гости.

— Ну и что!— произнес я как можно громче — пусть Каратай слышит.— Я очень рад гостям! Рванув дверь, я вошел в горницу. Каратай и мама сидели у стола и тихо разговаривали. Услышав грохот двери, они одновременно подняли головы.

На лице Каратая появилось выражение неодобрения и какая-то растерянность. Что касается мамы, то, по- видимому, мой шумный приход пришелся ей тоже не по душе. Каратай улыбнулся. Лицо его казалось приветливым и добродушным. Но я- то знал, что за всем этим таится коварство и фальшь.

— Э, Кожатай, а где же твое приветствие?— спросил он. Мама не раз повторяла мне, что неприветливость — худший признак невоспитанности. Я был обязан выполнить свой долг.

— Здравствуйте,— сказал я хмуро.

— Что с тобой?— ласково поинтересовалась мама. Обидел тебя кто-нибудь? Ничего. Так просто,— буркнул я и присел у этажерки в дальнем углу комнаты. Входя в горницу, я не знал еще, зачем мне это нужно. Так просто, вошел в порыве гнева. Теперь мне нужно было сделать вид, что я пришел по делу, и не торчать как столб.

Повернувшись спиной к маме и Каратаю, я стал копошиться в куче старых журналов и газет. Сам. аллах не знал, вероятно, что я там искал. Я чутко прислушивался к тому, о чем говорили мама и Каратай.

— Да… весна была дождливой,— говорил Каратай, как-то по-особому, противно растягивая слова. У нас в «Коминтерне» хлеба сейчас по пояс. Если устоят против осенних градов и ливней, неплохой доход придется на трудодни… «Трудодни тебя интересуют,— усмехнулся я про себя.— Как же, рассказывай. А то я не чувствую, что разговор шел совсем о другом!» Я продолжал рыться в бумажной куче, стараясь не упустить ни слова.

— Да, доход будет неплохой,— подтвердила мама. А я в ее голосе слышал совсем другое: «Эх, Каратай, не обманешь ты моего сына. Он все знает, все понимает». Несколько минут прошло в молчании. Потом Каратай, так и не дождавшись моего ухода, начал что-то шептать. Я разобрал только одно слово: «обижусь». Он еще обижается!

Да пусть он уйдет из этого дома, сгинет с глаз долой! Моя не произнесенная пламенная речь против Каратам была прервана мамой.

— Что ты там ищешь, сынок?— спросила она.

Меня словно плеткой по спине вытянули. Этого еще не хватаю… «сынок». Всегда мама меня называла по имени… Эх, мама! Как посмотрела она на меня! Казалось; глаза ее говорили: «И не стыдно тебе хитрить со мной?» Я опрометью выбежал из комнаты, схватив первый попавшийся журнал. В этот день Каратай недолго засиделся у нас.

Он вышел из комнаты почти следом за мной. Обычно, покидая наш дом, Каратай тепло прощался с бабушкой и, будто не зная о моем отношении к нему, шутил со мной и ласково хлопал по плечу. Частенько он предлагал мне прокатиться на мотоцикле. Это он делал, конечно, стараясь «подкупить» меня. В этот раз Каратай был, явно не в духе.

Его темное лицо почернело еще сильнее. Он хмуро взглянул на меля, пробурчал: «Матушка до свидания», и вышел. Через минуту у крыльца послышалось чиханье мотоцикла. Неужели мама хочет выйти замуж за Каратая? Не может этого быть! Разве мы втроем, я, она и бабушка, не живем так мирно и дружно? Зачем нам нужен Каратай с его грязным и чумазым старым мотоциклом?

Я бы сам сказал об этом маме. Но мне неловко… Разве мама сама не знает, как ей быть! Маму уважают за хороший характер и светлую голову все в ауле — и старые и малые. Разве иначе ее выбрали бы два раза подряд в депутаты сельского Совета? Размышляя таким образом, я шагал к речке. Солнце уже клонилось к закату, но жара не спадала.

Казалось, что огненные лучи собирались проткнуть мой лоб. Передо мной стелилась далекая низина с пашнями и дрожало марево над полями, точно волны тепла, поднимающиеся над железной печкой. А справа упрямо ползли вверх горы Алатау. Они похожи издали на зубцы огромной пилы, покрытые сверкающим, алмазным снегом.

Наша речка Мукан почти пересохла. А ведь недавно она была вовсе не такой бледно-серой, а темной, почти синеватой, беспокоилась и бурлила. Здесь раньше купались девочки. И Жанар была среди них. Ах, как жаль, что вы незнакомы с этой девочкой! Мы с ней учимся в одном классе. Погодите, я постараюсь рассказать вам о ней получше.

Она… Ну, во-первых, она самая умная девочка в классе. Во-вторых, она самая красивая. Она всегда красивая, но когда наденет свой красный берет, то становится еще красивее. У Жанар чудесный голос. А как она танцует! Если бы вы только один раз посмотрели, как Жанар, надев на голову берет с перьями филина, исполняет «Камажай»!

Как подумаю о Жанар, так на душе становится радостно. Никто не знает, о чем я думаю, о чем мечтаю. А вот Жанар я рассказал бы все. Пусть Майканова — наша классная руководительница — ругает меня и говорит, что из меня не получится ничего путного. Жанар я открыл бы свой секрет. Я стану писателем. Книги мои будут печататься в тысячах, в миллионах экземпляров.

Тогда все узнают, кто я талантлив. Признаюсь, что я сильно мучаюсь оттого, что не решаюсь рассказать обо всем этом Жанар. Но ждать придется очень долго. А мне уже сейчас хочется сделать что- нибудь такое, чтобы все вокруг заговорили: «Ай да Кожа! Вот это Кожа! Ну и Кожа!» Вот тогда бы Жанар стала относиться ко мне по-другому.

Да что сделаешь, сидя безвыездно в тихом ауле? Ничего… Берег речки пуст и тих. Но здесь уже кто-то побывал. На песке следы босых ног. Я осторожно ставлю свою 4ступню рядом. След чуть поменьше. Наверно, это была Жанар. И мне кажется, что песок как-то неособенному мягко обволакивает теплом кожу моей ступни.

Я уверен, что здесь была Жанар.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В которой рассказывается о том, как Жантас получил путевку в пионерский лагерь, а мне такой путевки не дали, о том, как я рассердился… Я пришел в школу, чтобы погонять футбольный мяч. Неведомо откуда прямо передо мной оказался хитрец Жантас. В руке он держал листок исписанной бумаги. Несколько раз щелкнув по нему пальцами, Жантас спросил: — Кара Кожа, ты знаешь, что это такое?

— Ну?

— Путевка. Мы едем в лагерь. Ну, а тебя оставляют в ауле. Г оворят: как же наши собаки? Г онять некому будет.

Сначала я собирался немного помять бока Жантасу, чтобы поучить его вежливости, но сообразил, что сперва следует разузнать о том, что это за путевка.

— А кто тебе дал путевку?

— Конечно, Майканова-апай. Она раздает эти путевки по списку. Только тебя в этом списке нет. Я так обиделся, что даже не подумал, что Жантас может соврать, и побежал к Майкановой. Майкановой уже, по-моему, лет под тридцать, она маленького роста, щупленькая, очень подвижная. Запыхавшись, я влетел в учительскую, где она сидела и что-то писала.

Я давно замечал, что встречаются иногда двое людей, которые никак не могут поладить друг с другом. Так и мы с Майкановой. Давным-давно, еще до начала учебного года, услышал я, что в сельпо продаются новые учебники, и побежал в магазин. Подхожу к крыльцу: народу полно, хвост очереди на улице растянулся.

И все ученики. Что делать?.. Во-первых, придется постоять добрый час, а перерыв между таймами всего десять минут. Во-вторых, вдруг завезли мало учебников и мне не хватит… Я подумал-подумал и пошел прямо в магазин. Вдруг дорогу мне преградила незнакомая, небольшого роста девушка: — Ты куда, мальчик, лезешь?

А ну, встань в очередь…

— Я не за учебниками, за сахаром,— сказал я. Может быть, было некрасиво лгать. Но, если разобраться, это вовсе не ложь, а военная хитрость. Я, но моргнув глазом, прошел прямо в продуктовый отдел в глубине магазина. Постоял, посмотрел на сахар… Но меня никто не просил покупать сахар. Это всегда делает бабушка, и я стал продвигаться вдоль прилавка, издали стараясь угадать, какие именно из учебников, лежавших стопками, для пятого класса.

Я было совсем влез в толпу, вдруг чья-то рука схватила меня за шиворот и вытянула обратно. Обернулся — опять та же самая девушка.

— Заблудился,— смеется она,— сахар в том конце продают…

— Чего вам от меня надо? Пустите!— крикнул я, нырнул в толпу и оказался у самого прилавка. Девушка издали крикнула продавцу: — Этот мальчик в пестрой кепке прошел без очереди. Не продавайте ему.