Меня зовут кожа — Бердибек Сокпакбаев

Ты прав, Кожа, признаваться не стоит… » Я покраснел так, что у меня слезы из глаз покатились и… признался. Потом я просил Рахманова заступиться за меня на педсовете. Как вы думаете, что он мне сказал? Бьюсь о6,:заклад, вы никогда не догадаетесь! Рахманов сказал: «Если ты хочешь, то я за тебя заступлюсь.

Но на твоем месте я не стал бы об этом просить…» И он рассказал мне историю о том как еще студентом он сделал одну большую глупость (вы уж простите, но, сами понимаете, чужую тайну я выдать не могу). И о том, как не мог успокоиться до тех пор, пока прямо и честно не признал свою ошибку и не получил за нее заслуженного наказания. «Как хочешь, Кожа,— закончил свой рассказ Рахманов,— я могу выступить и сказать: «Пожалейте этого мальчика.

Он трусоват и не умеет держать ответ за свои поступки». Конечно, я отказался. … В этот день, следующий после тоя, я напрасно ждал Султана. А нужен он был мне для того, чтобы прямо высказать ему все, что я о нем думаю. Но проклятый парень не показывался, и я отправился искать его в табун. На том месте, где обычно доят кобыл, я увидел Сугура, отца моего приятеля.

Это был человек маленького роста, на редкость подвижный, с редкой бородкой и прихрамывающий. Таким он вернулся с войны. Правда, несмотря на его хромоту, ни один здоровый мужчина не смог бы угнаться, когда он бегает за своими лошадьми. Он сам заметил меня и позвал: — Ну-ка, иди сюда, оболтус! Я подъехал нему.

— Где Султан?

— Откуда я знаю…

— Кому же знать, как не тебе? Вы же вместе обделываете ваши воровские делишки! Правду говорят, плут всегда найдет товарища-плута! Слезай-ка с коня и пусти его.

Одной рукой удерживая кобылу за поводья, другой он стянул меня наземь. Это уже было настоящим издевательством. Кругом стояли люди, глазели и хохотали. Сугур ловко снял уздечку и седло, шлепнул кобылу по спин, и пустил ее пастись. Знаете ли вы, что означает ходить пешком? Нет вы не знаете этого. Для того чтобы полностью понять это, нужно шагать с седлом на спине, да еще под громкий смех окружающих.

Прошли те славные денечки, когда я гарцевал на иноходцах! Ну что ж, сам во всем, виноват… Я бросил седло у порога и вошел в шалаш. Мама делала курт — белый ноздреватый сыр. Она повернулась ко мне, и в глазах ее была… нет, не строгость! Ох, насколько бы легче было мне, если бы мама глядела строго, сердилась бы или кричала…

В глазах мамы была такая печаль, что мне захотелось броситься к ней, зарыться головой в ее колени и заплакать. Видно, кто-то уже успел рассказать маме про вчерашний случай на тое.

— Что же ты наделал, сынок?— тихо спросила мама.

— Ничего.

— Я же тебя просила: не подходи к Султану, держись от него подальше.

— Я же ничего не сделал…

— Значит, я могу пойти к этому чабану,— устало сказала мама,— и отругать его: зачем он ни за что ни про что набросился на моего сына?

— Нет… но…— Язык решительно отказывался повиноваться мне.

— Кожа, Кожа, как ты дошел до жизни такой, что любой человек имеет право схватить тебя за шиворот и лупить… Я молчал. Я и сам не заметил, как я дошел до жизни такой. Я пообещал маме никогда больше не дружить с Султаном и уехать в степь, где мои одноклассники помогали колхозу. В этот же день приехала двухтонка с кормом.

Шофером на ней был веселый, разговорчивый парень, Кайыпжан. Я сел к нему в кабину, попрощался с джайляу и покатил в село. На этот раз мы давали крюк. Машине не пробраться через перевал, где мы проезжали с Султаном. Довольно скоро, однако, мы добрались до красного горного выступа, откуда дорога вела прямо в аул.

Но Кайыпжан почему- 20то свернул в сторону. Я удивился. Шофер объяснил мне, что нужно будет прихватить с собой школьников, которые косили сено в низине. Это мне не очень понравилось. Вы, дорогие читатели, вероятно, помните, что, когда мои одноклассники собрались на работу, я не поехал с ними. Теперь…

Что должно случиться теперь, представить нетрудно. Лучше уж было бы намазаться медом и сесть на муравьиную кучу, чем терпеть все уколы и насмешки за то, что я бездельничал на джайляу. У подножия горы, прямо на берегу речки, мы увидели большую юрту и белую палатку. Над ней трепетал на ветру красный флажок.

На поляне группа ребят в трусиках играла в волейбол. Машина остановилась на противоположном берегу реки. Река эта была необыкновенной. На мелком дне ее лежали огромные камни, каждый величиной с овцу. Но мне было не до удивительных камней. Я успел узнать всех мальчишек, игравших в мяч. Здесь было несколько ребят из нашего класса.

Кайыпжан вышел из кабины: — Эгей! Орлята!— крикнул он.— Как можно про-ехать на ваш берег? Ребята бросили игру и подошли к самой воде. Впереди бежал Батырбек. Он в этом году окончил уже седьмой класс. Я не знаю, что означает точно выражение «плотносбитый силач», которое попадалось мне в книгах. Но чувствую, что оно касается именно таких ребят, как широкогрудый, мускулистый Батырбек.

Даже ребята из восьмого и девятого классов не решались вступать в стычки с Батырбеком. Он участвовал в районной спартакиаде и был послан оттуда на областную.

— Нужно было ехать другой дорогой, чтобы добраться до брода,— сказал Батырбек.— Теперь придется возвращаться назад и делать большой крюк.

— Жаль!— Водитель почесал подбритый затылок.— Мне поручили прихватить вас со всем багажом и палаткой в аул.

— А мы сейчас построим мост,— предложил Батырбек. Кайыпжан засмеялся: — Уж не тот ли ты сказочный богатырь, что одним дыханием сдвигает горы?

Батырбек, казалось, не слышал насмешки.

— Дежурный, строй ребят!— закричал он. Сейчас же из палатки выбежал такой же голоногий, как и все остальные, мальчишка. Он поднял к небу сверкающий на солнце медный горн и затрубил. У меня, конечно, нет часов. Но, даже если бы они были, я не успел бы вытащить их из кармана — так быстро построились ребята перед палаткой.

По всему моему телу пробежали какие-то радостные мурашки. Честное слово, я разволновался. Года? два назад я был с дядюшкой Алымом в областном центре и видел, как по улице под музыку шел батальон солдат. Вот тогда я испытывал точно такое же чувство… И, если бы дядя не держал меня за руку, я не побоялся бы заблудиться в огромном городе и побежал бы следом за войском…

Но там были взрослые люди, воины. А здесь? Такие же ребята, как я, мои одноклассники. И острая жалость к самому себе сжала мое сердце. Ведь и я мог быть с ними. Нет, мне обязательно нужно было шататься с бродягой Султаном по джайляу, пить чужой кумыс и участвовать в похищении овечьей шкурки. Неведомо откуда взялись сухие, уже очищенные от коры бревна.

Батырбек негромко отдавал приказания. Никто не спорил друг с другом, никто не скандалил из-за того, каким именно концом нужно заносить бревно. Я чуть не сорвался с места и не прыгнул в воду, чтобы показать ребятам, куда нужно уложить конец бревна, но меня опередил Батырбек. К стыду своему, я отметил, что он сделал это без того шума, крика и волнения, которые собирался принести в дело строительства моста я, Кара Кожа.

Прошло всего несколько минут, и мост был готов. Строгий критик отказался бы признать это сооружение настоящим мостом. Просто от берега к берегу, опираясь на камни, шли два ряда толстых бревен на таком друг от друга расстоянии, как и колеса автомашины. Кайыпжан сел за руль. Ребята с того берега командовали: — Немного правее!

— Чуть-чуть в эту сторону!

— Теперь прямо-прямо!

Еще мгновение — и я почувствовал, что колеса вступили на бревна. Мне стало немного страшновато. Но вот и другой берег.

— Ура!—закричали ребята,— Ура! Первым заметил меня проныра Тимур.

— Привет дезертирам!—закричал он.— Где ты гулял целый месяц, Кожа? 21— А ты кто такой?— сердито ответил я.— Не твое дело.

— Нарочно сбежал на джайляу. Чтобы не работать… Еще секунда — и я вцепился бы за неимением ворота прямо в шею Тимура, но послышался голос Батырбека: — А вы чего стойте? Скорей грузите вещи! В аул мы въехали с шумом и песнями. Машина остановилась у дома правления колхоза. В эго время с крыльца конторы сошел высокий молодой человек, одетый по-городскому, как говорит бабушка.

Я не очень хорошо понимаю, что значит быть одетым по-городскому. Наши учителя, все молодые мужчины, и многие из тех, что постарше, носят такие же пиджаки и штаны, как городские люди. С другой стороны, я и в городе видел стариков в халатах и старинных шапках. Но раз уж так говорят, одет по-городскому, я и пишу эти слова про незнакомого молодого человека.

О том, что он из города, я догадался, конечно, не по его костюму, а потому, что на шее у него висел фотоаппарат — вещь, которая у нас в ауле была не так уж распространена. Я знал всех владельцев «фэдов», «зорких» и «зенитов» наперечет.

— Погодите, ребята!— крикнул молодой человек.— Не слезайте с машины. Нужно сказать, что меня довольно быстро выставили из кабины. Каждому хотелось проехаться рядом с водителем, и Кайыпжану приходилось останавливаться почти через пять минут, впуская в кабину нового пассажира. В тот момент, когда молодой человек начал нас фотографировать, я сидел на скамейке посередине кузова.

Но мне хотелось получше разглядеть приезжего фотографа, и я протиснулся к самой кабине. Едва я успел облокотиться на ее крышу и привести в порядок свою одежду, как фотоаппарат щелкнул. По дороге домой я, сам не знаю почему, все вспоминал Жанар. Мне хотелось бы поскорее увидеть эту девочку.

Наверно, она уже забыла о нашей ссоре при игре в шашки Я очень ясно припомнил все подробности того вечера. Как Жанар сидела на диване, поджав ноги, словно птичка на веточке, как она забирала, одну за другой, мои шашки. Перед моими глазами всплыла и другая картина — Жанар кружится по комнате и кричит: «Кожа-хвастун!

Хвастун Кожа!» Но, честное слово, я не сердился на нее за это. Я нарочно пошел не прямо к дому, а сделал большой крюк, чтобы пройти мимо дома Жанар. Но поблизости от него не было ни души. На перекладине ворот сидели воробьи и негромко чирикали свои песни. Казалось даже, что лопухи и лебеда возле забора разрослись как- то особенно густо со времени моего последнего посещения.

Я подошел поближе к забору и заглянул во двор. У сарая на солнышке сушился кизяк. Значит, бабушка здесь, в ауле? Может быть, и Жанар где-нибудь неподалеку. Вдруг над самым моим ухом прозвучал насмешливый голос: — Кого это ты ищешь, друг Кожа? Я вздрогнул и оглянулся. Ну конечно, это проходимец Жантас!

— Тебе-то что?— ответил я как можно грубее. Из-под плоской синей кепки- блинчика ехидно засверкали желтенькие глазки.

— Соскучился?— протянул Жантас.

— О чем?— Я старался вложить в свой тон как можно больше удивления.

— Знаю… знаю, кого ты высматриваешь,— погрозил мне пальцем Жантас и на всякий случай отошел подальше. Потом я узнал, что Жанар не было в селе. Она уехала в лагерь, на вторую смену. Я ушел во внутреннюю комнату, плотно прикрыл за собой дверь и принялся сочинять стихи. Я скучаю по тебе, Жанар! Быстрее приезжай ко мне!

Я тоскую дни и ночи по тебе с тяжкой печалью в душе. Эти строки пришли мне в голову быстрее, чем я смог их записать, и я очень развеселился. Мне стало легко и приятно от мысли, что я умею так быстро сочинять. Видимо, потому, что я целый месяц не брался за перо, стихи лились сами собой, и я довольно скоро исписал целых две страницы.

Особенно удались мне последние строки:

Безрадостно на свет гляжу, Томит меня разлуки грусть, Листком березовым брожу. Вот-вот — и с веточки сорвусь. Правда, здорово! Не сразу, конечно, поймешь, но здорово! У меня, признаюсь честно, возникло вдруг подозрение, что я где-то уже слышал такие стихи. Но сколько я ни ломал голову, так и не мог вспомнить где.

Только ложась спать, я сообразил: да ведь это стихи Абая. Я хотел сейчас же вскочить с постели, зажечь свет и 22зачеркнуть это последнее четверостишие. Потом я раздумал. Что ж тут такого, если я и позаимствую немножко у Абая. Абай настолько велик, что славы его не убавится оттого, что кто-то воспользуется четырьмя его строками.

Наоборот, Абай, будь он жив, наверно, радовался -бы, узнав, что такой молодой человек, как я, еще совсем недавно научившийся читать и писать, уже увлекается его стихами.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В которой мы и расскажем о неприятностях из-за фотографии — Эй, кто у вас дома?! Я узнал голос старика почтальона Коштибая, выскочил на улицу и получил из рук его «Казахстан пионери»—мою газету. Ее выписывал я. На маленькой этикеточке, приклеенной к газете, так и стояло: «Кадырову Кожабергену». Обычно я начинал читать газету с последней страницы.

Не удивляйтесь. Так делают очень многие, в том числе и взрослые. На последней странице всегда бывают юмористические рассказы, фельетоны, веселые стихи, карикатуры. Вот и сейчас я сразу увидел заголовок: «Жеребенок». Автор С. Сергаскаев. Сколько уже рассказов этого человека было напечатано в «Казахстан пионери»!

А он все пишет и пишет. Я раскрыл газету. На второй странице, на самом верху ее, был какой-то снимок. Я вгляделся в фотографию и не поверил глазам своим…

— Бабуся!— закричал я, пулей пролетая в двери.— Смотри! В газете снимок! Бабушка взяла газету в руки: — Не узнаешь? Да ведь это же я.

— Ты? Где?

— Вот, впереди всех, посередине. Облокотился на крышу кабины…

Бабушка наугад ткнула пальцем: — Это?

— Да нет же! Это Тимур… Как же ты не узнаешь родного внука! Он же у тебя единственный… Бабушка виновато оправдывалась: — Г лаза плохи стали, Кожа… Значит, это Тимур. А кто еще тут рядом с тобой?

— Батырбек… Молдахмет… Но я все равно лучше всех получился.

— А почему у тебя такая длинная рука?— спросила бабушка, отставляя от себя газету чуть ли не на метр. (Бабушка становилась дальнозоркой.) — Что ты!— засмеялся я.— Это же не рука, а грабли.

— Где ты взял грабли?—удивилась бабушка и подозрительно посмотрела на меня. Конечно же, она сразу решила, что ее любимец Кожа выкинул какой-нибудь номер.

— Бабушка,— мне стало очень весело,— вот ты опять думаешь, что я взял грабли без спроса… Не такой уж плохой человек твой Кожа! Этими граблями сгребали сено за Каменной речкой. Все ребята там работали…

— Погоди, ты опять что-то скрыл от меня. Разве ты работал на Каменной речке?.. На Каменной речке я и в самом деле не работал. Я взглянул на подпись под фотографией. Там было напечатано: «Ученики школы колхоза имени Ленина во время летних каникул оказали значительную помощь своей артели. На снимке — группа учеников, отлично поработавших на сенокосе…» Что мне было делать?

Я прикусил язык и издал какой-то невнятный звук. Бабушка по-своему восприняла мое замешательство.

— Ах, Кожа, Кожа,— грустно вздохнула она,— вот опять ты что-то натворил. Здравствуйте! Это я-то натворил. При чем тут я? Можно подумать, что я нарочно пригласил городского фотографа к нам в колхоз. Нарочно выждал момент, когда фотографировали лучших косцов, быстро сообразив: ага, если я встану в центре, возьму в руки грабли и обопрусь локтем на крышу кабины, тогда каждый ребенок в республике поймет — это и есть герой сенокоса Кожа Кадыров…

При чем же тут я? Увидел парень, что его

вместе с друзьями фотографируют, и встал немного поближе… Не мог же я знать, чем это кончится? Можно подумать, что перед каждой фотографией нужно было бы вылезать из машины и говорить фотографу: простите, уважаемый, дело в том, что ни на каком сенокосе я не был; тот самый Кожа, который, пока ребята работали, пил чужой кумыс, тащил чужие бараньи шкуры, болтался без дела по джайляу и получал тумаки от некоего чабана Жумагула…

Видели ли вы, чтобы кто-нибудь где-нибудь так предупреждал фотографа? Я продолжал вертеть газету в руках, рассматривая снимок. Откуда я знал, зачем фотографируют. Разве я мог поручиться, что этот снимок не для районной газеты и подпись под ним будет не что-нибудь вроде: «Хорошо отдохнули за лето ребята колхоза имени Ленина».

Мое загорелое лицо и крепкие мускулы очень подошли бы к такой подписи. «Нет, братец, хватит хитрить,— говорю я сам себе.— Да за версту видно, что думает этот плосконосый с неестественно выпяченной грудью лоботряс на фотографии. Так стоят только люди, совершившие какое-нибудь великое дело… А выражение лица…

И без подписи видно, что это гримерный работник, труженик, самоотверженный косарь!.. Ну чего, спрашивается, я полез в первый ряд? Мог бы встать где-нибудь сбоку, сзади. Что за дурацкая привычка: вечно лезть вперед, расталкивая всех!» Ура! Я нашел выход. Я густо замажу чернилами подпись под снимком. И дело с концом.

Можно будет вихрем пронестись по селу, показывая каждому встречному фотографию… Тьфу, что за глупость! Можно подумать, что газета напечатана в единственном экземпляре! Сейчас ее уже получили все ребята, читают и злорадствуют. Вот горе-то! Попробуй-ка теперь пройди по селу! Со свету сживут, насмерть задразнят…

А больше всех будет злорадствовать этот негодяй Жантас. Увы, я не ошибся. Этот снимок принес мне немало страданий. И, конечно, больше всех ликовал Жантас. Он несколько дней носил в кармане этот номер газеты. Как только собиралось где-нибудь самое маленькое общество, от двух человек и больше, Жантас вытягивал из кармана газету, щелкал пальцем по моей физиономии на снимке и начинал своим медоточивым голоском: — Ох, как здорово получился Кожа!

Стоит как герой! Сразу видно, что он сам сделал всю работу, а остальные только чуть-чуть помогали… Кончилось это тем, что Жантас так затрепал и перепачкал свою газету, что на снимке ничего уже нельзя было разобрать. Да» и другим ребятам надоели одни и те же шутки. Тогда Жантас принялся дразнить меня по-новому.

— Слышали!—кричал он.— До Г еок-Тепе провели железнодорожную ветку! Наверно, это сделал наш герой труда — Кара Кожа… Жантас предложил ребятам не называть меня больна Кара Кожа, а величать Кожой — работягой…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Из которой читатель узнает историю одного пинка, данного мною Жантасу Сегодня первое сентября. Еще неделю назад мамой ходили на почту за посылкой. Если бы я пошел один, то разломал бы картонный ящик прямо в комнате почты. Но рядом была мама, и пришлось ждать возвращения домой. В ящике оказалась новая школьная форма: длинные серые брюки и гимнастерка, совсем как у солдат, с блестящими пуговицами.

В отдельную бумажку был завернут блестящий ремень с медной пряжкой. Эту посылку нам никто не прислал. То есть мы купили се сами в магазине «Посылторг». Поверх вещей лежала открытка, на которой был нарисован толстый прилизанный мальчик с новым портфелем и стояли слова: «Поздравляем с началом нового учебного года, желаем учиться отлично!» Мальчишка мне не понравился: наверно, подлиза, ябеда и плакса.

А надпись была именно такая, как нужно. Я пошел в школу в новой форме. В руках дядюшкин подарок: новый желтый портфель. Бабушка не очень была довольна, что портфель желтый, и уверяла, что через два дня он все равно станет черным. Ну и что же, какая разница? Зачем же тогда покупать? Итак, я держу в руках новый портфель.

На шее новый наглаженный красный галстук. Фуражка сдвинута на висок. Я стараюсь шагать ровно и держаться прямо, как солдат, идущий на параде. Интересно посмотреть бы сейчас на себя со стороны. Я пытаюсь определить, как я выгляжу, по тени. Ничего не получается. Тень у меня несуразно длинная, кривобокая.

Одна нога тени короче другой. Впереди шагает девушка в белом платье с папкой в руках. Ну конечно, это Майканова. Я снимаю фуражку и приветствую учительницу: — Здравствуйте, апай! Она внимательно оглядывает меня: — Ну как дела, Кадыров? Кажется, ты неплохо отдохнул? Я вежливо отвечаю: — Спасибо, неплохо…