Меня зовут кожа — Бердибек Сокпакбаев

— А все-таки письмо было девочке!— закричал Жантас. Я нахмурился.

— Послушай-ка, Жантас,— вдруг, к моему удивлению, сказал Рахманов:—ты знаешь, как называется твое поведение?

— Нет…

— Ты ведь нарочно делаешь так, чтобы втравить Кадырова в драку. А потом прибежишь жаловаться, начнешь кричать: «Я же говорил, что его следовало выгнать…» Жантас молчал и принял обиженный вид.

— Такое поведение называется провокацией,— объяснил учитель географии,— и товарищи отвернутся от тебя, если ты позволишь себе хоть раз вести себя таким образом.

— Правильно!— закричал я.— Письмо было вовсе не к девочке…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Которая заканчивается словами моей мамы Я долго думал, с чем можно сравнить мое положение в последние дни. Потом я вспомнил рассказ об одиноком лодочнике, переплывавшем голубой океан. Вокруг бушевали волны. Огромные, наверно с высотное здание, водяные валы то поднимали лодку на высоту Московского университета, то швыряли ее вниз, на глубину самого глубокого колодца.

А человеку оставалось одно — ждать! Вот так и со мной. Что мог сделать я в эти дни— только покориться и ждать. Все мысли мои были, конечно, заняты подсоветом, обсуждением, другими делами того же рода. И только теперь я могу спокойно подумать обо всем, что произошло. Конечно, во всем виноват я сам. Все из-за недисциплинированности, из-за слабости характера.

Разве могло бы случиться все это, если бы я был таким выдержанным и твердым человеком, как Тимур. Пришел бы ко мне Султан и предложил поехать на джайляу. Я бы ответил ему: «Спасибо, дорогой. Но я уезжаю на уборку сена». Стащил бы Султан шкурку почти что у меня на глазах. Я сказал бы: «Уважаемый гражданин Сугуров.

Верните шкурку владельцу. Если вы этого не сделаете, я разоблачу вас…» Попалась бы мне в руки эта проклятая лягушка, я выбросил бы ее в окно. И маме не пришлось бы скакать с джайляу. И она не плакала бы в отчаянии. И не было бы никаких разговоров о «новой жизни», «мужской руке» и прочем. Нет, хватит!

Смешно даже: неужели я такой уж погибший человек, что не смогу исправиться? Пора прекратить безрассудство… Я во что бы то ни стало должен исправиться, стать другим человеком. Конечно, это не первое мое обещание самому себе, что я буду вести себя по- другому! Сколько уже таких обязательств я давал. И ведь я не собирался обманывать ни ребят, ни учителей, ни самого себя.

Клялся я всегда от души и был абсолютно уверен, что с завтрашнего дня начнется новая, честная и дисциплинированная жизнь. Почему же каждый раз выходило так, что все клятвы и обещания рушились? Почему же получается так, что я собирался быть самым тихим, самым смирным учеником во всем ауле и вдруг все выходило по-другому?

Одну причину я знаю. Мне почему-то никогда не приходило в голову, что, если разобьется стекло, у кого-нибудь под глазом появится синяк или в парте окажется уж, это событие само по себе плохо. Я всегда думал только о том, чтобы бросившим в стекло камень, подставившим синяк или подложившим ужа оказался не я.

Раз меня в этом не обвиняют — значит, все в порядке. От этого был только один шаг до того, чтобы рассуждать так: если стекло будет разбито даже мною, но не по моей вине — значит, ничего страшного не случилось… И, когда мне под ногу подворачивался футбольный мяч, я долго не задумывался и лупил по нему изо всей силы.

Если бы в этот момент меня кто-нибудь остановил и крикнул: «Эй, мальчик, что ты делаешь?», я ответил бы, вероятно: «Я гоняю мяч. У меня нет намерения разбить стекло». Так что, если око и разобьется, то случайно. Из всех этих мыслей я сделал для себя первый вывод: делая что -нибудь, нужно думать не только о том, сможешь ли ты оправдаться, но и о том, что в конце концов из-за твоих Действий получится…

Так размышлял я, шагая из школы домой. Я так углубился в рассуждения, что и не заметил, как дошел домой. На скамейке в тени молодой осины, на берегу арыка сидела мама. Она была тоже занята своими мыслями, и мне пришлось подойти к ней и крикнуть радостно: — Мама, поздравляй — не исключили! Мама не вздрогнула, не принялась радостно кричать, не обняла меня и не стала посылать проклятия на головы моих врагов.

Она спокойно взгляну та на меня добрыми, карими, немного красными от переживаний последних дней глазами и промолчала. На лице мамы я заметил целую сеточку мелких морщинок. Они появлялись всегда, когда мама плохо спала или сильно беспокоилась, но никогда их не было так много.

— Это хорошо,— сказала она после долгой паузы,— ну, а теперь что ты будешь делать?

— Исправлюсь, мамочка… Мамины руки обняли меня за плечи: — Что с тобой, Кожа?

— Ма-а-ама,— заныл я,— не надо… Не надо новой жизни! Не надо мужской руки, не выходи замуж за этого противного Каратая… И вдруг мама рассмеялась: — С чего это ты взял, глупышка, что я хочу выйти замуж за Каратая?— А зачем он ездит к нам? Почему он молчит, когда я вхожу в комнату? Почему он стал говорить про урожай?..

Мама с трудом поняла, что речь идет о том, что Каратай сразу же переменил тему разговора, когда я принялся возиться со старыми журналами и газетами. Я писал об этом в самом начале повести. Она принялась хохотать еще сильнее. И хотя смеялась она, по-видимому, надо мной, мне не только не было обидно, мне стало легче на душе.

— Ах ты, мой маленький мудрец!— говорила мама.— Все-то он видит… Обо всем у него есть свое мнение… Хочешь, я скажу тебе, зачем приезжал Каратай?

— Хочу.

— А ты умеешь держать язык за зубами?

— Умею. Я проглочу язык, но никто никогда не узнает ни одного слова.

— Ладно, верю… Так вот: у Каратая умерла жена, и он хочет жениться на моей помощнице Эмине. Но человек он стеснительный, робкий и просил меня поговорить с ней, намекнуть, словом, разведать, как она к нему относится… В тот самый день, когда он ушел таким расстроенным, я сообщила Каратаю, что Эмине ждет, когда вернется из армии ее Ботпол…

— А теперь он захочет жениться на тебе!— закричал я.— Не выходи за него… Мама рассмеялась еще громче прежнего.

— Я думала, что ты уже знаешь! Каратай женился на продавщице совхозного магазина, дочери Асланбека. Не давно у них была свадьба… Так вот куда вез зефир Асланбек. Значит, я, сам того не подозревая, содействовал женитьбе Каратая, вернув зефир! Недаром говорится, что всякое доброе дело в конце концов вознаграждается…

Я сделал «стойку» и прошелся по траве колесом.

— Что с тобой, Кожа?—удивилась мама.— Меня приглашали на свадьбу,— продолжала она,— но на джайляу было как раз очень много работы. Я очень рада за Каратая. Так трудно мужчине одному воспитывать двоих детей.

— А женщине?— спросил я.

— Что — женщине?— не поняла мама.

— А женщине не трудно воспитывать одного ребенка?— Вопрос был очень хитрый. 44Я хотел узнать, не собирается ли мама все-таки замуж, если не за Каратая, то за кого-нибудь другого. Но разве маму перехитришь!

— Это зависит оттого, какой у нее ребенок. Помогает ли он ей, ведет ли он себя хорошо или доставляет одни только огорчения…

— Мамочка!— взволнованно сказал я.— Я клянусь… Я все, все, что хочешь… Я…

— Верю,— тихо сказала мама,— я знаю, что ты будешь молодцом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

О том, как я старался в первый день своей новой жизни На следующее утро я встал пораньше, привел маминого коня и оседлал его. На прощание мама дала мне множество советов, наставлений, пожеланий. Все это были очень важные и нужные советы. Но я столько наслушался их за последние дни, что не мог уже разобрать, о чем беседовали учителя и ребята, а что я сам придумал.

Мама сказала, что теперь она будет волноваться за меня, за то, как я проведу первые дни своей новой жизни, просила чаще писать и передавать ей записки с попутчиками и уехала. А я пошел в школу. У ворот дома старушки Нурили я увидел какого-то чужого черного пса, который ворча грыз большую желтую кость.

Я уже поднял камень с земли и вдруг вспомнил, что сегодня первый день моей новой жизни. «Эта собака ничего дурного никому не делает,— подумал я,— зачем же мне бить ее…» Собака подняла морду и, почуяв, очевидно, камень в моей руке, злобно зарычала. «А я еще рассуждаю: бить или не бить!»—упрекнул я себя и замахнулся.

Но я не бросил камень в собаку. Я зашвырнул его куда-то в кусты и поскорей зашагал прочь. Подальше от искушения… На следующем углу я издали заметил Жанар, шагавшую впереди меня. Из- под узкой, стягивающей плечи жакетки девочки спускался вниз подол цветастого сарафана. Этот костюм очень шел Жанар. А на голове девочки была та самая беретка, которая так мне нравилась.

Я быстро догнал Жанар. Услышав позади себя шаги, она оглянулась.

— Здравствуй, Жанар!

— Здравствуй, Кожа! Может быть, этим и закончился бы наш разговор, но я заметил на левом плече ее жакетки маленькое белое пятнышко: след от известки.

— Жанар! Ты запачкала плечо… Вот тут. Я стряхнул известь ладонью. Пятно исчезло. Но я все-таки вытянул из кармана свежий, аккуратно сложенный платочек, врученный мне бабушкой, и принялся осторожно водить им по тому месту, где было пятно. Мы пошли дальше, и теперь Жанар сама начала разговор.

— Ты вчера очень испугался, что исключат из школы?

— А чего бояться? Уехал бы учиться в Сарытоган… Знаешь, какая там школа? Четырехэтажная… А футбольное поле! А гимнастический городок!.. Из этой школы вышло два Героя Советского Союза…

— У тебя там двоюродный брат?— спросила девочка. «Какой брат?— подумал я.— У меня в Сарытогае даже кошки знакомой не было… Погоди, погоди, Кожа. Ведь ты сам вчера плел какую-то чепуху о брате, когда Жантас пробовал уличить тебя в том, что ты пишешь письма девочкам».

— Был там брат!—уклончиво ответил я.— Но он переехал в Алма-Ату… Это ты насчет того спрашиваешь, про которого я вчера говорил, что ему письмо писал?

— Какое письмо?

— Жантас вчера выдумал, будто я пишу письма девочкам.

— Ну, Жантас известный враль… Вот тебе и на! Я-то собрался незаметно намекнуть Жапар, что письмо было адресовано ей, но только я не решился отослать его… В этот момент раздались звонкие голоса: «Жанар! Жанар!» Это были девчонки из нашего класса. Так я и не поведал Жанар тайну не отосланного письма.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Рассказывает о тайном совещании, которым заканчивается эта повесть После ужина я прошел в дальнюю комнату, зажег настольную лампу и, чтобы ничего не было видно, задвинул оконные шторы. В левом дальнем углу стояло большое зеркало. Я придвинул стол вплотную к нему, положил на стол хорошую тетрадку в картонной обложке, ручку, поставил чернильницу со свежими, специально купленными после обеда в сельмаге чернилами. 45Я тщательно огляделся по сторонам и убедился, что никто не наблюдает за мной и не может наблюдать.

Потом я придвинул к столу полукресло и сел на него. Прямо передо мной в зеркале я увидел бритую голову и плоский нос мальчишки, по имени Кожа, известного на всю округу своим озорством. Постучав рукой по чернильнице, я шепотом объявил: — Тайное совещание по вопросу о личности Кадырова Кожи считаю открытым.

На повестке дня один вопрос: что я должен делать, для того чтобы стать примерным и дисциплинированным учеником. Я вписал этот вопрос в тетрадь и взглянул в зеркало на сидевшего напротив меня преступника Кожу.

— Ну, говори, герой!— потребовал я. Этот бесстыдник оставался все таким же, как обычно. Он оскалил зубы и захихикал. Потом он вытаращил глаза, выставил нижнюю губу и начал кривить рот, явно передразнивая меня. Я очень рассердился, сдвинул брови и сурово посмотрел на дезорганизатора. Он поступил точно также.

— Встать!— крикнул я и стукнул кулаком по столу. Кара Кожа вскочил на ноги.

— Садись! Он снова сел.

— Что случилось, внучек?— спросила бабушка, просовывая голову в дверь.— Зачем ты меня звал? Я резко повернулся к ней: — Никого я не звал… Не мешайте мне!

— Мне показалось, что ты кого-то окликнул.

— Это я не вас… Здесь происходит тайное совещание. Не мешайте, пожалуйста!

— Тайное?

— Да, тайное! Я считал, что после этих слов бабушка повернется и уйдет. Но она, наоборот, подошла ко мне, и я заметил в глазах бабушки тревогу.

— О аллах!— воскликнула бабушка.— Что за чепуху несет этот мальчик? О каком совещании он говорит? Зачем придвинул стол к зеркалу? Бабушка положила свою теплую, мягкую ладонь на мой лоб. Другая, точно такая же бабушка, в свою очередь, положила ладонь на лоб мальчишки в зеркале. Я начал сердиться: — Ну что вы за человек!

Вы все равно не поймете, в чем дело. Я сам провожу секретное совещание и разбираю вопрос о себе. Вам нельзя быть здесь. Это секретно! Слезящиеся карие глаза бабушки уставились на меня с недоумением и жалостью.

— Кожатай, птенчик мой,— умоляющим тоном сказала бабушка.— Скажи «бисмилла», птенчик. Ты и в прошлую ночь бормотал: «Собрание открыто… Приступаем к разбору»… Ну скажи «бисмилла». Я понял, что бабушка не уйдет, пока я не сделаю ей этой уступки, и завопил, как будто у меня в стуле появился большой гвоздь: — Бисмилла!

Бисмилла! Бисмилла! Бабушка все-таки не уходила.

— Что это у тебя за совещание?— покачала она головой.— Разве бывают такие совещания, когда человек сидит один? Я тоже бывала на совещаниях, там всегда так накурено, что едва не задыхаешься… Прилег бы ты, отдохнул.— Бабушка гладила меня по голове, как будто я был строптивым жеребенком.

— Дорогая бабушка!— взмолился я.— Умоляю вас! Не мешайте мне, пожалуйста!

И хотя бабушка упиралась, я все-таки взял ее за плечи, вывел за дверь и запер дверь на крючок. …Тайное совещание продолжалось целый час. В конце оно единогласно пришло к решению, которое я полностью записал в тетрадку с картонной обложкой. «Решение. Разбирая личное дело, связанное с Кожой Кадыровым, тайное совещание постановило: Первое.

Недисциплинированность показывает человека только с отрицательной стороны. Я в этом окончательно убежден: Пункт «а». С этого момента я никогда ни с кем не буду драться. Ни к кому не буду лезть, потому что это обязательно кончается скандалом. Примечание. Если придираться буду не я, а другой, я должен его предупредить, чтобы он отстал.

После слов «Хочешь заработать? Сейчас я тебе задам» и других, по возможности, вежливых предупреждений я имею право для обороны пустить в ход кулаки. Пункт «б». С этого момента никого — ни взрослых, ни маленьких, ни лошадей, ни собак, ни кошек— не бранить такими словами, как «черт», «дрянь» и прочее. Если кем-нибудь или чем- нибудь недоволен и не выругаться нельзя, ругаться культурно:      употреблять слова «бестактно», «недисциплинированно», «недостойно» и так 46далее.

Второе. Ежедневно перед сном на тайном совещании проверять, как выполняются все эти пункты. Третье. За каждый свой плохой поступок буду подвергаться немедленному наказанию. Пункт «а». Если я сам кого-нибудь задену или начну драку, в этот день я буду лишен обеда, сколько бы бабушка ни приставала. Примечание.

В крайнем случае я обязан вылезти в окно, убежать и не возвращаться домой до ужина. Если я безвинно обругаю человека или животное, в ближайший выходной день никуда не выходить из дома, то есть сидеть, как говорят по-русски, под домашним арестом.

Если на уроке получу замечание за малейшую недисциплинированность, не выходить поиграть на перемене. У меня есть такая дурная привычка. Если чья-нибудь курица, ягненок или козленок пройдет мимо нашего дома, я сломя голову бегу за животным и бью его камнем или палкой. За каждую такую выходку — наказание.

Во весь дух добежать до конца аула и обратно. Если я погонюсь за собакой, то должен буду СА себе дать по уху изо всей силы. Если это повторится, дам себе в ухо пять раз! Четвертое. Немедленно порвать всякие дружеские связи с Султаном. Если я заговорю с Султаном, то… » Я начал придумывать, что за наказание должно последовать, но ничего не мог придумать.

Потом мне в голову закралось сомнение: «Ну хорошо,— рассуждал я,— что значит «заговорю с Султаном»? А если разговор будет деловой? Я зачеркнул этот пункт и написал заново: «Перестать слушаться Султана, не дружить с ним, не поддаваться вредному влиянию». В наказание за это прегрешение я выбрал себе не пить ни воды, ни кумыса, ни молока, как бы сильно ни хотелось, в течение двадцати четырех часов…

Дальше шли пункты о хорошей учебе. Я брал обязательство стать во второй четверти отличником. Самым главным был шестой раздел. «Если я не выдержу этого великого испытания,— записал я,— то мне не стоит учиться. Я должен тогда выбрать другой путь в жизни, чтобы стать человеком и не заставлять мою несчастную (из-за собственного сына!) маму переживать все хулиганские выходки, которые я совершу.

Решение принято единогласно!» Раздался стук в дверь. Это была бабушка.

— Кожатай,— проговорила она,— ты все еще не спишь? Завтра тебе нужно рано вставать, а то ты опоздаешь на урок. Я встал и открыл дверь. Мне очень не хотелось сразу же после такого решения ссориться с бабушкой. Но никакая сила в мире не могла

бы заставить меня сейчас заснуть… Я пробормотал что-то насчет душной комнаты и того, что нужно бы прогуляться перед сном. Бабушка глубоко вздохнула и покачала головой. Вот кто никогда не поверит в то, что я могу исправиться! Я выскользнул на улицу.

— Кожа, Кожа!—услышал я негромкий шепот и оглянулся. Конечно, это был Султан.

— Я стучался к тебе,— объяснил он.— А старуха меня не пускала. Если бы моя бабка так разговаривала с моими приятелями, я бы задал ей перцу. Я промолчал.

— Ты все еще дуешься из-за сахара и чая!— усмехнулся Султан.— Настоящий мужчина не может быть таким мелочным…

— А если ты не мелочный, почему сам не пошел и некупил себе сахару?— спросил я.

— Подумаешь, сахар!— Султан пренебрежительно, сквозь зубы, сплюнул.— Скоро у меня будет столько денег, что я смогу купить себе все, что захочу: ружье, коня, шубу, сапоги…

— Где ж это ты наворуешь столько денег?

— Воровать?— Султан пожал плечами.— Это, милок, занятие не для меня. Я поступил работать…

— Врешь!

— Очень мне нужно врать. Приехали землемеры. Будут мерить всю нашу округу и составлять какие-то новые карты. Они долго искали самого сильного парня в ауле. Ведь таскать их треножники и аппараты не всякий сможет. Наконец упросили меня. Я, понятно, поломался для фасона, а потом согласился. Эта работенка по мне. 47Ничего не делать — только таскать треноги и ящики с места на место…

Я и тебя могу устроить. Поэтому и ждал.

— Я же хожу в школу!

— Можно работать и после школы. Кроме того что я делаю днем, мы могли бы вместе сторожить ящики ночью… Развели бы костер, напекли картошки… Вот здорово-то было бы!

— Нет, Султан,— покачал я головой,— ночью нужно спать. Как же не выспавшимся сидеть на уроках и отвечать?

— А шпаргалки на что?— засмеялся Султан.— Такой ловкий парень, как ты, Кожа, может ответить и ничего не зная…

— Пойду спать,— сказал я Султану.

— Теперь я вижу, какой ты друг!—зло прошипел он.— Ничего, попадешь вот в ад, пожарят тебя в красном земляном котле, узнаешь, как нарушать клятвы. Я засмеялся.

— Слушай, Кожа,— остановил меня Султан,— аллах с ней, с твоей работой. Я как-нибудь и сам покараулю… Только вынеси мне хлеба, масла и картошки…

— Зачем?

— Домой показываться не хочу. Как отец устроил меня на работу, я опять побежал к речке и кричал, что утоплюсь… И что же, ты думаешь, сделал этот вредный старик? Он заорал: «Топись!» — А ты?

— Что я? Неужели, ты думаешь, я буду топиться?! Пришлось пойти работать… Мало того, старик так отходил меня кнутом, что до сих пор присесть не могу. И как только увидит меня, кричит и кричит, что я опозорил весь род, хватается за кнут.

— Погоди,— удивился я,— ты же говорил, что землемеры тебя упрашивали пойти к ним на работу… Султан смерил меня гневным взглядом.

— Ты мне зубы не заговаривай,— грубо сказал он,— не хочешь дать мне хлеба, так и скажи. Жадюга!— Он добавил еще несколько слов, которые лучше не повторять. Я вынес ему хлеба, картошки, масла и даже разыскал большую копченую селедку.

— Вот это Кожа! Ай да приятель!— восхитился Султан.— Ты приходи запросто ко мне. Я дам тебе подержать тудавлит,— рассыпался Султан,— научу тебя, как с ним обращаться.

— Научись лучше правильно говорить. Не тудавлит, а теодолит, и я сам умею с ним работать. Меня Рахманов научил. Султан, видимо, не на шутку обиделся.

— Строишь из себя!—сказал он, шмыгая носом.— Ну ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок.— Он подхватил картошку, хлеб, селедку и скрылся. «А ведь и я мог стать таким»,— пронеслось у меня в голове. Султан ведь тоже думал, что ему всю жизнь все будет сходить с рук, что так и промчится он сквозь дни и годы капризным, своевольным жеребчиком.

Но и к этому жеребчику подобрали оглобли. Долго еще я слышал удаляющийся стук — шаги Султана Сугурова, моего друга, казавшегося прежде таким сильным, независимым и гордым и ставшего в один прекрасный день жалким попрошайкой и трусом. «Если бы я сказал, что иду топиться, я бы уж лучше утопился»,— подумалось мне…

И вдруг я рассмеялся. До какой же нелепости нужно дойти, чтобы всерьез рассуждать о таких вещах. «Ветер очищает воздух, смех — душу»,— не раз говорила бабушка. Так случилось и со мной. Мне вдруг стало как- то беспричинно и внезапно хорошо и весело. Я огляделся. Давно я не видел такой чудесной ночи, как сегодня.

Чистое шелковое небо было увешано звездами, как платье невесты — украшениями. Месяц, словно заразившись моим чудесным настроением, светил вовсю: можно было решать задачи и найти на карте самую маленькую деревню при этом свете. На невидимой в темноте речке появился сверкающий серебряный мост — это тоже сделал месяц!

И мне показалось вдруг, что по этому мосту проходит волшебная дорога в новый, незнакомый мир. И серебряные огоньки чудесного моста манили и звали: шагай смелее! Сноски: Медресе — высшее духовное училище в дореволюционной Средней Азии. Муэдзин— духовное лицо. Бисмилла — во имя аллаха, начальные слова мусульманской молитвы.