Меня зовут кожа — Бердибек Сокпакбаев

Я кувыркался в нем, как птица, только что свившая себе гнездо и еще не успевшая вдоволь насладиться чувством знакомства с новыми стенами. Я так увлекся этим занятием, что даже забыл о педсовете. А он должен был состояться в этот вечер. С крыши видно далеко вокруг. Можно разглядеть даже коров, возвращающихся с лесного пастбища через речку за аулом.

А вот всадник показался на дороге, ведущей к джайляу… Что это за лошадь под ним? Ну конечно, это Карька — кобыла Омара, заведующего фермой. Я узнаю лошадей по походке. А Карьку я знаю очень хорошо. У нее на бедре шрам. Всадник подъехал ближе, и мне стало стыдно. Как это я узнал лошадь и не узнал маму.

Конечно же, это была она! Я собирался с визгом скатиться с крыши и броситься маме навстречу. Но какая-то сила остановила меня: «А вдруг мама узнала о педсовете и приехала специально из-за этого?» Мама сошла с коня у самых ворот. Я видел, как она разминала затекшие руки, размахивая ими изо всей силы. Значит, мама торопилась и не отдыхала по дороге.

Сено хорошо тем, что из него ничего не стоит соорудить все, что захочешь: пещеру, дом, крепость… Я выбрал на этот раз пещеру с узким отверстием, через которое я мог слышать и видеть все, что происходило во дворе.

— Миллат!— обрадованно воскликнула бабушка.— Здорова ли ты? Ответа мамы я не расслышал. Потом они с бабушкой заговорили о старом тренож-нике, который когда-то ставился под котел для варки пищи, когда разводили огонь. Мама сердилась, что ржавая бесполезная вещь валяется посреди двора, а бабушка доказывала, что этот треножник приносит счастье: он был единственной вещью, оставшейся еще от покойного

отца бабушки, и притом очень ценной: нигде во всем районе не сыскать такого треножника.

— Если это такая ценность, нужно отвезти его в музей, на выставку,— сказала мама.

— Я видела треножник, который стоит в музее,— возразила бабушка,— ничуть не лучше нашего, только что ржавчину с него счистили… Они еще о чем-то поговорили, но я из своей пещеры никак не мог разобрать слов. Я вспомнил какую-то сказку про разбойника, который подслушал из пещеры разговор двух богатых купцов.

Вот глупость-то! Если я ничего не слышу из соломенной пещеры, выход которой можно поворачивать в любую сторону по моему желанию, как. можно услышать что-нибудь из каменной пещеры? Или купцы орали, как зрители на стадионе во время футбола?! Вдруг голос мамы стал громче, и я услышал: — …Если бы вы были с ним построже, этого не случилось бы…

Я отшвырнул в сторону травяные стены пещеры и свесил голову вниз.

— Директор написал мне специальное письмо,— говорила мама. У меня даже во рту пересохло — так испортилось мое настроение.

— Ну, уж и побаловаться мальчишке нельзя,— вступилась бабушка.— Столько шума… Можно подумать, что он поджигает дома или грабит людей…

— Не удивлюсь, если и до этого дойдет… Г де это видано, чтобы ученик на уроке сшибал учителя с ног!

— Они же сами велели принести лягушку,— не соглашалась бабушка.— И не один Кожа, все ребята ходили па пруд за лягушками. А теперь всю вину на него взвалили. Честное слово, у меня слезы навернулись на глаза. Милая, славная бабушка, как ты за меня заступаешься! Ты-то веришь, что Кожа хороший человек!

— Да, но никому не пришло в голову положить лягушку в сумку учительницы…

— А он ее туда клал? Может быть, эта косолапая тварь сама туда прыгнула? И, не давая маме возразить, бабушка начала вдруг вспоминать о дяде Сабирбеке, который в детстве был первым забиякой во всей округе.

— Кожа хоть хорошо учится!— кричала бабушка.— А Сабирбек в его возрасте стукнул муллу палкой по голове и

убежал… А потом? Когда он вырос, когда он женился, когда пошли дети? Был ли другой такой примерный семьянин и честный труженик, как Сабирбек?..

— Значит, нам нужно ждать, пока Кожа женится?— Мама не выдержала и засмеялась.

— Не знаю, не знаю!— не унималась бабушка,— Знаю только, что в детстве все баловники, на то они и дети, а не взрослые.

— Теперь мне все понятно!— Мамин голос зазвенел от возмущения.— Мальчик наслушается таких речей и начинает ходить на голове! Немудрено, тут и взрослый бы не устоял… В разговор вмешался мужской голос: — Здравствуйте! Как здоровье? Как дорога? От удивления и ужаса я чуть не шлепнулся на землю прямо с крыши.

Конечно, это был Ахметов — наш директор школы.

— Спасибо,— ответила мама,— не жалуюсь на здоровье. А как вы себя чувствуете, как поживает ваша матушка? Мне почему-то казалось, что, как только Ахметов увидит маму, он сразу же начнет громко проклинать ее беспутного сына и рассказывать самым мрачным тоном о его похождениях. Вместо этого директор добродушно заметил: — Человека, приехавшего с джайляу, отличишь из далека…

Вы чудесно загорели. Я бы сказал — и помолодели… Говорят, в этом году особенно хорошо на джайляу — немного дождей было…

— Да, год удачный,— подтвердила мама. Мне даже немного обидно стало. Так быстро она остыла после горячего разговора обо мне.

— Я тоже собирался на джайляу,— рассказывал директор.— Хотел отдохнуть недельку, попить кумыс. Но все дела, дела: то ремонт в школе, то методические конференции… Кстати, вы получили мое письмо?

— Да. Вот поэтому и приехала так спешно. Что мой негодник опять натворил?

— Не спрашивайте,— вздохнул Ахметов,— трудный возраст. Надзору мало. Характер у парня невыдержанный. Да тут еще эта дружба с Султаном. Очень дурное влияние…

— Я еще летом этого опасалась,— ответила мама.— Сразу же попросила его: прекрати дружбу с этим лоботрясом… В один прекрасный день они появились у нас на джайляу — в каком, вы думаете, виде?.. Оседлали одну лошадь двумя седлами… Против моего ожидания, Ахметова это сообщение только рассмешило. Вдруг голоса стали глуше и тише.

Очевидно, беседующие отошли куда-то в сторону. До ушей моих донеслось только снова повторенное имя Султана. Странный народ взрослые! Ну хорошо, Султан и в самом деле сорвиголова и нечестный человек. Но к лягушке-то он не имеет никакого отношения!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Наверно, самая грустная в книге Как мне теперь показаться на глаза маме? Я лежал, а сене до самых сумерек. Что делать? Было ясно, что мама приехала очень расстроенная и недовольная мною… Я готов был вынести сейчас любое наказание, лишь бы мама была спокойна и весела. Но я понимал, что все это глупые фантазии.

Разве может быть спокоен человек, если у его ближнего беда? Я знал, что и бабушка украдкой плачет. А если она и заступалась за меня и возражала маме, так только для того, чтобы уменьшить в маминых глазах величину нашего семейного несчастья. Группа ребят играла в волейбол на полянке перед школой. Только темнота заставила их прекратить игру, и они расходились по домам, обмениваясь веселыми шутками, хохоча и задирая друг друга.

Почему судьба так несправедлива к одним и так щедро одаривает других! Ни у одного из этих ребят нет такого горя, как у меня. Никому из них не приходится прятаться в нору, как чесоточной собаке! Из-за чего все это? Из-за какой-то дурацкой лягушки! Но всему на свете приходит конец. Я соскользнул на землю по стене, выходившей на задворки, и сразу же наткнулся на бабушку: с ведром в руке она направлялась доить коров.

— Эгей! Кожа!

— закричала бабушка.— Г де ты бродишь? Мать приехала! Бабушка! О славная бабушка! Она, несмотря ни на что, продолжала держать мою сторону, подошла ко мне и почти беззвучно прошептала: — Мама очень сердита… Разговаривай с ней посмирнее. Я вошел в комнату, ступая осторожно, словно шел по льду. В комнате было темно.

Наверно, мама куда-нибудь вышла. В это время откуда-то из темноты послышался чей-то тяжелый вздох. Я вгляделся и различил на кровати силуэт мамы. Она прилегла прямо в той же одежде, в которой приехала с джайляу. Я подошел поближе: — Здравствуйте, мама! Она не ответила. Было тихо-тихо. Потом снова послышался вздох и всхлипывания.

Я осторожно дотронулся до маминой руки: — Мама, не нужно плакать. Мама медленно приподняла голову, достала платок и вытерла слезы.

— А что же мне еще делать?—спросила она.— Никогда не думала, что ты вырастешь таким безобразником. И каждый день ты становишься все хуже и хуже.. , Где пройдешь, там трава перестает расти… Никакого стыда. Мама еще очень долго говорила. Признаюсь, я не очень вслушивался в ее слова. Все, что говорила она, мне было давным-давно известно.

Это же самое говорили и учителя, и соседи, и бабушка, и сама же мама. Удивило и испугало меня другое — мамин тон. Обычно все кричали и ругались. Мама тоже покрикивала и поругивалась. А сейчас она словно печально рассуждала о ком-то, кого вовсе и не было в этой комнате. Не знаю, дорогие читатели, бывало ли у вас когда-нибудь такое странное состояние, как у меня тогда.

Его очень трудно опирать. Но я всё-таки попробую сделать это. Руки и ноги у меня словно сделались какими-то очень большими и перестали слушаться. И я не знал, куда их деть. Всюду они были лишними. Я начал переминаться с ноги на ногу, вздыхал, сердился и фыркал. И ничего не мог сказать. Я не слышал слов, но мне было так больно, так тяжело от маминого тона…

Каждый звук ее голоса словно разрезал пополам мое сердце. И я не мог прервать ее, я не мог даже попросить, чтобы мама перестала говорить… Наконец я не выдержал и начал всхлипывать. Мой плач, как видно, еще больше расстроил маму. Она умолкла и тоже начала плакать. Я сел в темноте прямо на пол, около кровати, пытался нащупать мамину руку и поцеловать ее.

Но она молча отдергивала руку и продолжала плакать. Потом она подняла голову и вдруг спокойно, совсем спокойно спросила: — Как же нам дальше жить, Кожа? Может быть, тебе и правда не стоит учиться?

— Мама!—закричал я, совсем как маленький ребенок.— Я больше не буду… не бу-у-уду…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Рассказывает о педсовете На улице темно. Кругом тишина. Только собаки — пустобрешки то здесь, то там поднимают свой звонкий, не нужный никому лай. Мы с мамой идем в школу на педсовет. Мама молчит. Выходя из ворот, она тихо сказала: — Нет у нас в доме мужской руки. И еще — переходя мостик через канаву: — Ну, погоди же, с завтрашнего дня начнется новая жизнь.

Больше мама ничего не говорит. Я тоже молчу. Я думаю, что означают мамины слова насчет новой жизни и мужской руки. Раньше она никогда ничего такого не говорила… И вдруг руки и ноги мои холодеют — неужели она выйдет замуж за Каратая? Перед моими глазами встал ненавистный трехколесный мотоцикл. Я увидел его так ясно, что мог сосчитать кривые царапины на бензобаке.

Их было четыре. Что ж это за мужчина, который не может даже подкрасить мотоцикл! Я весь дрожал от страха и обиды. Мне хотелось броситься перед мамой прямо на землю, в теплую вечернюю пыль и закричать: «Прости, мамочка милая! Прости, пусть я провалюсь сквозь землю, если я хоть раз обижу тебя! Не выходи замуж!

Я клянусь, что буду самым смирным мальчишкой во, всем селе! Даже соломинку изо рта у овцы без спросу не возьму. В школе… » Что это я сам себе болтаю про школу… Еще неизвестно, буду я завтра учеником или нет. Кто-то курил перед зданием школы. По белому костюму я узнал Ахметова. Он сразу же взял под руку мою маму и увел ее, а мне сказал: — Сиди и жди!

Нужно будет — позовем… И я сел на скамейку.

Смешно, но я учусь уже шестой год, знаю эту скамейку, направо от больших дверей, шестой год, но сижу на ней первый раз в жизни. И к чему мне было здесь сидеть? На переменке никогда не хватает времени на другие, более важные дела, чем сидение на скамейке. До уроков? После уроков? Словом, я сидел на этой скамье впервые и должен сказать, что сидение это было очень неудобным и мучительным.

Ко мне подошел школьный сторож, старый Сайбек. Хотя было очень тепло, на плечах Сайбека висела лохматая шуба. Вот что значит годы! Вглядываясь в темноту, он спросил: — Кто это?

— Я, дедушка.

— Ты дедушка?— засмеялся старик.— Это я дедушка, а ты, кажется, Кожа?

— Да.

— В гости ко мне пришел?

— Нет на педсовет…

— На педсовет?— Старик покачал головой.— Что же это у тебя за дела на педсовете…

— Обсуждают меня.

— Обсуждают? Наверно, хотят поставить тебя учителем? Я рассердился: — Директором!

— Еще лучше. Зарплата больше,— невозмутимо сказал старик. Он присел на скамейку и вытянул из кармана шубы кисет. Я почувствовал, как рука деда провела по моей давно уж не бритой голове.

— Хороший волос, крепкий волос,— похвалил дед,— совсем как у отца твоего, Кадыра.

— А вы помните папу?

— Почему же не помнить?—засмеялся старик.— Совсем недавно это было. Лет каких-нибудь двадцать пять назад, когда он мне выговор записал… Я тогда в гараже сторожем был.

— Строгий был папа?

— Не-е,— хихикнул дед.— Это Кадыр-то строгий!.. Не-е-е… Разве в гараже курить можно?.. Там бумажки висели: «Кто курит — под суд». Меня еще простили, как неграмотного.

— А вы разве неграмотный?

— В войну научился. Я тогда сельсовет сторожил. Самый первый в ауле газеты получал. Пока кто придет, контору откроет, ждать долго, а терпения нет — прочитать… Вот я и наловчился…

— Расскажите еще про папу,— попросил я. Дед не заставил упрашивать себя.

— Очень просто. Вот ты говоришь, строгий: Значит, понятия в тебе нет, что такое строгость… Я перед твоим отцом в долгу. Знаешь, сколько я ему должен? Думаешь рубль? Или его? Не- е-е… Целого жеребца должен. Понимаешь?

— Понимаю,— сказал я из вежливости.

— Ничего ты не понимаешь и понимать не можешь!— рассердился дед.— Не можешь, потому что не знаешь, о чем речь идет… Это знаешь когда было? Знаешь, когда коллективизация была?

— По истории проходили.

— Так вот, было это в первую осень коллективизации. Был у твоего отца чудесный конь, темно-карий иноходец. А у меня никогда в жизни лошади не было. Пришлось мне по какому-то делу ехать на мельницу. Выпросил я карего у твоего отца и поехал… И погубил коня,— дед засопел.— Погубил,— хмуро повторил он,— надо было напоить коня, а потом пустить на траву.

А я перепутал… Пустил непоеного да стреноженного… Пить ему захотелось, подскакал к болоту и… утонул. На другой день иду туда Он лежит… Не конь, одна голова лежит, как ныряющая утка, а все остальное под водой. Собрались десять парней и насилу вытащили арканом… Будь на месте твоего отца другой человек, уплатить бы заставил, в суд бы подал: А у покойного Кадыра душа широкая была.

Простил он мне. «Что делать,— сказал,— вы же не со злым умыслом. Умный парень был твой отец. Сайбек помолчал и неожиданно сказал: — Нынче парни другие пошли… глупый народ. Утром подхожу к сельмагу, стоит один — сын коневода Сугура, знаешь его? Еще бы мне не знать Султана!

— Да,— ответил я.

— Я попросил,— рассказывал дедушка дальше,— разменять мне рубль. У продавщицы сдачи не было. Так ты знаешь, что он мне всучил?.. Дед порылся в карманах шубы и положил мне на ладонь медную пуговицу…

— И, наверно, перед приятелями хвастается. Вот, мол, ловко надул старого черта… «Ну ладно же, Султан,— подумал я,— и за это ты от меня получишь. За мамин сахар, за эту пуговицу, за то что сегодня я сижу здесь и дрожа от страха, как овечий хвост… » Что я мог сделать Султану, было неясно. Так же не понимал я связи между историей с лягушкой, которая, в конечном счете, привела меня на эту скамью, и Султаном…

Но готов я был к самым решительным действиям и чувствовал… именно чувствовал, что последние события моей судьбы все же как-то связаны с сыном коневода Сугура.

— Не все, конечно,— продолжал рассуждать дед,— не все, конечно, такие, как этот обманщик, да переломает он свои длинные ноги, не дойдя до дома, Ты вот, к примеру, неплохой ведь ггарень, а?

— Неплохой,— пробормотал я. Что еще оставалось мне сказать деду!

— Кадыров!— раздался на крыльце голос Оспанова…

— Иди,— засуетился дед,— зовут тебя. Да поможет тебе пророк… …Вряд ли кто-нибудь из учеников знал директорский кабинет лучше, чем я. Сколько раз меня приводила сюда Майканова, сколько клятв моих о том, что я буду ниже травы, тише воды слышали эти стены. Но никогда еще я не входил в эту простую комнату с портретами и большой географической картой на стене таким взволнованным.

Я вошел и прислонился спиной к большой, холодной голландской печке. Прямо напротив меня сидел за столом Ахметов. Выглядел он сегодня очень строго. Вертикальные морщинки на стыке густых красивых бровей директора казались глубже, чем обычно.

— Подойди поближе,— велел директор и показал авторучкой на середину комнаты. Я сделал несколько шагов, таких мелких и осторожных, будто боялся угодить в капкан. Справа и слева сидели учителя. Я разглядел только лицо Майкановой. Кажется, она была очень взволнована.

— Знаешь ли ты, Кадыров, почему мы тебя вызвали?— спросил Ахметов.

— Конечно, знаю.

— Так за что же?

— За недисциплинированность.— Кажется, кто-то из учителей засмеялся. Надо же! В такой момент надо мной еще насмехаются!

— Г оворят, ты не хочешь больше учиться? Кто бы мог ему это сказать? Никому, даже Султану, я не говорил таких глупостей.

— Нет, я хочу учиться… Я стараюсь… Большой белой ладонью Ахметов хлопнул по столу.

— Стараешься?— удивленно выкрикнул он. Я никогда еще не видел директора таким сердитым. Как хорошо было бы, если бы директор встал, подбежал ко мне и надавал пощечин. А потом выставил бы вон, приказав матери не кормить меня обедом целую неделю. Где- то я читал, что у баловников и лентяев отбирали в наказание обеды.

Но Ахметов, видимо, хотел помучить меня вопросами.

— Что значит «стараешься»? Я окончательно запутался и честно произнес: — Не знаю… Кто-то опять хихикнул. Ахметов строго посмотрел на учителей и снова спросил меня: Сколько раз в этой самой комнате ты давал обещания исправиться?

— Много.

— И каждый раз лгал?

— Я не лгал!— чуть не плача, выкрикнул я.— Я говорил правду… Я очень хотел… Только не получалось…

— Забавно!—усмехнулся Ахметов.— Может быть, тебе мешал кто-нибудь? Может быть, нашелся человек, который заставлял тебя безобразничать?

— Кто ж это будет заставлять безобразничать?— искренне удивился я.— Заставляют только вести себя тихо.

— Бывают такие случаи,— вмешался вдруг Рахманов,— сидит паренек на, уроке, ничего не понимает. Что ж ему слушать учителя? Скучно. Может быть, и с тобой так было?