Меня зовут кожа — Бердибек Сокпакбаев

— Что вы, что вы!—Я даже руками замахал.— Вас слушать всегда интересно… И на других уроках я всегда все понимаю… Снова задал вопрос Ахметов: — Как же получилось, что ты положил в сумку учительницы лягушку?

— Я не знал, что она так напугается. Я думал, лягушка выпрыгнет и будет смешно всем… И ей тоже…

— Трогательная забота,— усмехнулась Майканова.— И тебе не стыдно?

— Очень стыдно.. Но я, честное слово, не думал, что так получится…

— Что ж тут смешного,— спросила Майканова,— если лягушка прыгает по столу… Это отвратительно, а не смешно.

— Это уже другой вопрос,— прервал ее Ахметов,— и он не стоит сегодня на повестке дня. Вы знаете, что больше всего меня поразило во всей этой истории? Никто не кричал на меня, никто не ругался. Все почему-то говорили спокойно. Видимо, никому не было до меня дела. И никто не понимал, что творилось сейчас со мною…

Впрочем, сидел в этой комнате человек, в сторону которого мне даже взглянуть было страшно. Я говорю о маме. Она сидела, низко опустив голову, и, казалось, не обращала никакого внимания на наш разговор с директором. Я видел маму сбоку и по мелким движениям рук, по дрожанию губ чувствовал, как волнуется и переживает она…

Что-то защекотало у меня в горле, я поперхнулся и, хотя как раз в этот момент никто ни о чем меня не спрашивал, выдавил из себя: — П-п-простите… Больше не буду… Ахметов попросил меня выйти. Сидеть и ждать, как мне велели, на скамейке я не мог. Обойдя школу, я по добрался к широким» окнам кабинета, подтянулся на руках, уцепившись за железный карниз, и соскользнул па землю.

Только пальцы оцарапал. Попробовал подслушать под окном. Ничего не получилось. Из кабинета доносился какой-то неразборчивый гул. Через пролом в заборе я проскользнул в школьный сад. По границе его, как часовые, стояли тополя. Я помнил эти деревца совсем еще маленькими и беспомощными. Их высаживали, когда я учился в первом классе.

Теперь это были настоящие великаны, могучие и стройные. Может быть, я и не умел себя вести в классе. Но уж моему умению кошкой взлетать на деревья мог позавидовать любой мальчишка в ауле.

Через несколько секунд я уже подпрыгивал на толстом, белокожем суку, пробуя его прочность. Теперь я видел все происходящее в кабинете директора. Собственно говоря, все — это понятие очень неопределенное. Я видел, скажем, директора Ахметова, но только с одной стороны, а именно с затылка. Он, наверно, произносил речь, потому что широко взмахивал руками, время от времени пристукивал кулаком по столу, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.

Рядом с директором сидел Оспанов и, низко склонившись над столом, быстро что-то писал. Верно, вел протокол. К сожалению, я не слышал ни слова. Но мне и без того все было понятно. Вот Ахметов снова шлепнул ладонью по столу. Что может говорить человек, делая такой жест? Ясно! «Г нать этого разбойника в шею!» Вот Ахметов резким движением выбросил руку вперед.

Первоклассник догадается— директор говорит: «Вон хулиганов и дезорганизаторов из нашей дружной семьи!» Директор говорит что-то Оспанову. Тот гасит папиросу, начинает свободной рукой разгонять дым по комнате. Кто-то открывает форточку… Теперь до меня доносятся отдельные слова… «Макаренко… коллектив… общественное мнение… » Ахметов снова стучит по столу, произнося эти слова. «Ага,— догадываюсь я,— он требует, чтобы меня наказали и от имени общественного мнения, и от имени коллектива, и от имени Макаренко…

Макаренко я очень люблю. Это он написал «Педагогическую поэму» и «Флаги на башнях» Конечно, такой большой писатель должен презирать мальчишек, которые кладут лягушек в сумки учительницам… » Тишина Нет, кто-то говорит. Во всяком случае, все повернули головы в одну сторону, к дверям, и слушают. Я почти ложусь на ветку.

Так вот кто выступает! Мама! Мне почти не видно ее лица. Мешает занавеска. Это так обидно, что я еле сдерживаюсь, чтобы не крик-нуть Оспапову: «Поправьте занавеску!» Я почти не вижу лица мамы и совсем не слышу ее слов Но я чувствую, о чем и как она говорит. И это я обрек маму на такой позор! Из-за меня она должна оправдываться, чувствовать себя виноватой, умолять чужих людей.

Зачем я родился таким болваном и шалопаем! Почему я не мог родиться таким, как тихоня Тимур? Ах, если бы я был таким, как Тимур! Мама стояла бы сейчас в кабинете директора, а со всех сторон неслись бы комплименты, поздравления, возгласы восхищения, — Какой у вас чудесный сын, апай!

— Как вы воспитали такого исключительного ребенка!

— Все родители завидуют вам, товарищ Кадырова. Ветер отогнул занавеску Теперь я хорошо вижу бледное расстроенное лицо мамы Но она тут же садится на стул, видимо закончив речь. Поднимается и подходит к столу Майканова. Ну, теперь я наверняка погиб. Если бы не она, педагоги могли пожалеть маму и склониться на мою сторону.

Майканова держит в руке линейку и постукивает ребрышком ее по столу Она стоит ко мне, в профиль, и я пытаюсь по губам прочесть, о чем же она говорит… Я думаю, она говорит: «Кадырова нужно исключить! Он неисправим! Сегодня он обещал и клялся, а завтра все равно примется за старее!» Ничего не скажешь…

Так было уже много раз. Говорят, нет судьбы, а все зависит от самого человека. Если это так, то почему Майканова поймал» когда-то в сельмаге меня, а не Тимура?.. Впрочем, Тимура она не могла бы поймать, разве он полезет без очереди! Конечно, Майкановой будет хорошо, если из ее класса уберут такого нарушителя дисциплины, как я.

А мне-то каково? Но учительнице до этого дела нет. Вот она сказала, видимо, что-то очень веселое. Во всяком случае, все смеются. Даже Ахметов хохочет… И мой любимый учитель, географ Рахманов, трясет плечами от смеха… Убивают живого человека, разрушают всю его жизнь и смеются! Мама тоже улыбнулась…

Может быть, Майканова сказала не про меня? Нет, ясно, что речь идет обо мне. Она показывает ту самую черненькую сумочку, в которую я положил лягушку, и смеется. Как это говорят? «Кошке — игрушки, мышке — слезки». А может быть, хорошо, что люди смеются? Когда человеку весело, он добреет… Вот прыгнуть бы сейчас прямо с ветки в окно и сказать, пока у всех хорошее настроение: «Я смогу быть дисциплинированным!

Смогу, чего бы мне это ни стоило! Только не исключайте! Оставьте меня в школе хоть на один день, и я покажу, что могу вести себя, как полагается примерному ученику!» Снова говорит мама. Всего два-три слова и опять садится. Кажется, сейчас она немного успокоилась… Как это называется: «Смириться со своей судьбой».

Вот встал Ахметов. Значит, педсовет кончился. Скорее с дерева и на скамейку. Дед в шубе все еще сидит там.

— Опять ты здесь?— спрашивает он и подозрительно оглядывает меня.

— Здесь, дедушка,— говорю я.

— Чего это ты, милок, дрожишь? Неужели замерз… Я не успеваю ответить. На крыльце, освещенном приоткрывшейся дверью, показываются несколько фигур. Я весь обращаюсь в слух.

— Рискованно, рискованно с вашей стороны,— говорит лысый, толстый химик,— я бы на вашем месте не делал таких опытов.

— Вы химик и отказываетесь от опытов?— смеется Майканова. Может быть, и не так уж зла она на меня, если забыла, что только что решали мою судьбу, и говорит о каких-то опытах.

— Это не опыт, ага.— Г олос принадлежит Рахманову.— Г лавное, чтобы человек понял, что его осуждают не только педагоги, а и весь коллектив учащихся… «Осуждают»? Значит, это все-таки про меня. Значит, и «опыты» про меня, и Майканова хочет их делать. Что же такое «опыты»? Может быть, это и называется опыт — выгнать человека, как собаку, из школы…

Опять говорит Майканова: — Я твердо убеждена, что даже этого Султана, о котором говорили как о некоем сказочном разбойнике, можно было бы исправить в свое время… «Вот это коварство Значит, Султана можно исправить, а я неисправимый!» Только тем, что я слишком устал и перенервничал в этот день, я объясняю мое молчание, объясняю то, что не бросился к Майкановой с таким криком в первую же секунду.

Во вторую секунду уже не было смысла бросаться. Майканова сказала Рахманову: — Мы с вами еще будем гордиться когда-нибудь этим пареньком Кадыровым… Значит, она за меня! А как же в случай в сельмаге, столкновение из-за путевки, наконец, лягушка?.. Значит, нельзя так быстро считать человека своим врагом и нужно долгодолго думать, чтобы понять, как он к тебе относится.

А вдруг Майканова никогда не желала мне зла? А я-то.. Сколько страхов я из-за этого натерпелся. . Сколько переживал и мучился!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Которую можно было бы назвать одним словом «Обсуждение» «…Если ученики шестого класса поверят словам Кадырова Кожи, что он отныне прекратит своё баловство, недисциплинированность, лень, хулиганство, проказы, озорство и прочее, если они заступятся перед дирекцией за этого самого Кожу, то этого парня можно оставить в школе.

Если же нет — гнать его в три шеи…» Может быть, в протоколе педсовета было написано обо всем этом другими словами, но смысл был, безусловно, именно такой. Судьбу мою должны были решать не директор, не педагоги, не Майканова, которой я больше всего боялся, а сами ребята. 40Вы сами поймете, что, как только я узнал об этом, я сразу же стал прикидывать, сколько у меня в классе друзей и сколько врагов, кто поднимет голос в мою защиту, а кто, наоборот, будет радоваться моей беде.

Оказалось, что друзей и врагов у меня почти одинаково. Но были еще такие ребята и девочки, с которыми я и не дружил, и не враждовал. Вот они-то и были для меня главной загадкой. С одной стороны, им ничего не стоило промолчать. Мы не тронули тебя, ты в следующий раз нас не тронешь. С другой стороны, зная мой воинственный характер, они могли бы рассуждать так: сегодня я попрошу оставить его в школе, а завтра он разобьет мне нос, зальет чернилами мои тетради, подставит ножку во время игры или сделает еще что-нибудь похуже.

Что касается явных врагов, то больше всего мне приходилось опасаться Жантаса. Когда дело касалось ответов на уроках, Жантаса нельзя было назвать красноречивым человеком. Если речь на собрании шла о каком-нибудь деле, например о помощи колхозу или о вечере самодеятельности, он тоже не отличался ораторскими талантами.

Но приходил и его час: нужно было кого-нибудь отругать. Г ут уж Жантас оказывался, как говорят, вне всякой конкуренции… Если Жантас так яростно выступал против людей, которые не сделали ему ничего плохого, как будет он рваться в бой, когда начнут обсуждать меня. Да будь Жантас глухонемым, и только покажи на пальцах, сколько пинков, тычков, подзатыльников, затрещин, толчков, шлепков и прочего получил он от меня, и моя судьба была бы решена.

Вторым по опасности для меня противником был Тимур-справедливый, как называли его ребята, наш председатель совета отряда Я лично никогда с ним не ссорился, в общем, наши отношения были даже хорошими… Но случалось и так, что я поддразнивал его, называя «книжным червяком», «зубрилой-мучеником», «чистюлькой» или чем-нибудь в этом роде.

Тимур никогда не сердился, всегда показывая, что воспринимает мои насмешки только как шутку. Но кто его знает, как он выступит… Лучше даже сказать, известно было, как он выступит. Я не помню ни одного случая, чтобы Тимуру было известно о какой -нибудь проказе или пакости и он не восстал бы против нарушения дисциплины: немногословно, спокойно, но настойчиво» и убедительно.

Впрочем, Тимур был очень отзывчивым парнем. Если разжалобить его, объяснить, чем для меня может кончиться вся эта история, то он, пожалуй, и заступится. Не откладывая дела в долгий ящик, на следующий же день, это было воскресенье, я отправился к Тимуру. Около ворот Тимурова дома катался на велосипеде брат нашего председателя отряда — третьеклассник.

— Здорово, Темжан!— приветливо воскликнул я.— А ну-ка, пойди сюда! Темжан, услышав мой оклик, слез с велосипеда и отошел с ним поближе к воротам.

— Да подойди же,— попросил я.

— Зачем?— враждебно спросил мальчик.

— Позови мне Тимура, — Не позову! Ну что за глупый мальчишка!

— Почему же не позовешь?— поинтересовался я, злясь не на шутку.

— Я уйду, а ты утащишь велосипед… Что я, не знаю, что ли, какой ты человек .. Это было уж слишком. Одним прыжком я очутился рядом с мальчишкой и схватил его за шиворот: — Какой?

— П-у-у-усти-и! Более пронзительного голоса я в жизни не слышал. Мальчишке вырвался у меня из рук, упал, споткнувшись о колесо собственного велосипеда, на землю и заголосил еще громче. Из дому выбежала мать Тимура.

— Что случилось?— в ужасе закричала она. Темжан, однако, без особого труда заглушил голос матери. Говорить-то он ничего не говорил, но так выразительно показывал рукой на меня, что мать и без слов поняла сокровенное желание своего сына, тем более, что у мальчишки из рассаженного о камень колена текла кровь, а две спицы так некстати подвернувшегося, колеса торчали в разные стороны.

Мать Тимура и Темжана приподняла меня за ворот рубашки и отвесила мне такую пощечину, что у меня зазвенело в ушах и из глаз посыпались искры…

— Чтоб тебя черти сгрызли, паршивый щенок!— кричала она.— Шалопай несчастный!! Убирайся прочь! Сгинь с глаз моих! Приди сюда еще раз, и я тебе все косточки переломаю! Прохожие начали останавливаться и глядеть в нашу сторону. О женщина! Ты даже не знаешь, что тебя спасло Если бы я бил тем Кожой, что жил в нашем ауле до вчерашнего педсовета, я не успокоился бы, пока не отомстил тебе самым страшным образом.

Но вчера было дано последнее, самое важное в жизни обещание. Его давал сам себе я, сын хорошего человека Кадыра, сын несчастной матери, 41которую своим поведением я мог бы довести до того, что она ушла бы в дом комбайнера Каратая! И я совершил первый истинно героический поступок в своей жизни. Я промолчал.

Я вырвал ворот рубахи из рук разъяренной ведьмы и молча зашагал по улице. Я даже не ударил ногой не вовремя подвернувшуюся кошку. Я шел и мстил моей оскорбительнице в мечтах, придумывая, какой ужасной каре я подверг бы ее, если бы наше столкновение произошло двадцатью четырьмя часами раньше. В понедельник, сразу же после уроков, состоялось общее собрание нашего класса.

Сам директор тоже пришел па собрание, а когда оно уже началось, в класс незаметно вошел Рахманов и сел на одну из задних парт. Директор рассказал ребятам о решении педсовета. Потом он вызвал меня к доске — Ну, а теперь что сам ты скажешь своим товарищам?— спросил он. Что же я мог сказать? Я только повторил свои же слова, сказанные на педсовете.

Просил поверить мне в последний раз и пообещал исправиться. Я заметил, что ребята перемигиваются и хихикают. Чего удивительного! Сколько раз они слышали от меня эти же самые слова! Не успел я окончить свою маленькую речь, как вскочил Жантас.

— Кадырова нужно исключить!— сразу же закричал он.— Из-за Кадырова в классе все безобразия. Нам теперь по улице пройти нельзя. Каждый показывает пальцем и говорит: это у них в классе есть ученик, который выпил чужой кумыс и украл чужую каракулевую шкурку…

— Разрешите мне вопрос,— сказал вдруг Рахманов.

— Пожалуйста,— ответил Тимур. Он, как обычно, был председателем собрания.

— Как ты думаешь, дорогой Жантас,— спросил Рахманов,— откуда бы это всему аулу знать, что Кадыров стащил шкурку? Я говорил с владельцем шкурки. Он против Кадырова ничего не имеет. Подтвердил, что шкурку стащил другой человек… Ни один из присутствовавших при известном всем нам случае на джайляу, когда Кожа пострадал из-за того, что не умеет выбирать себе друзей, тоже не говорил, что Кадыров стащил шкурку…

Кто же распускает такие слухи?

— Жантас!

— Мне говорил!

— И мне,— закричали ребята.

— Стало быть,— подытожил Рахманов,— » на тебя, Жантас, показывают пальцами не потому, что Кадыроз стащил шкурку, а потому, что ты распускаешь глупые слухи Все захохотали. Но Жантаса не так-то легко было сбить.

— Ладно… не брал шкурки. Но у него и без этого хватает нарушений… Он прогуливал уроки, ходил на рыбалку. Он дрался, выбросил из окна мои тетрадки… Он положил лягушку. Жантас остановился на секунду, припоминая другие мои грехи. Вдруг по лицу его пробежала злорадная улыбка.

— Он,— начал Жантас особенно торжественно,— пишет письма девочкам… Когда я услышал эти слова, у меня чуть сердце не оборвалось. Весь класс разом оглянулся, и все уставились на меня. Я уже писал о том, как собирался объясниться с Жанар после ее вероломного поступка, когда она сидела на одной парте с Жантасом и читала с ним журнал.

Я испортил тогда целую кучу бумаги, но ничего умнее фразы «ЖМ! Будем, как Козы Корпеш и Баян!» сочинить не мог. Наутро я забыл о листке, на котором были написаны эти слова. До сих пор я так и не знал, куда он дел-ся. Сейчас я понял это. Конечно, Жантас, воспользовавшись тем, что сидел со мной на одной парте, стащил листок.

Но пусть докажет, что мое предложение было адресовано именно Жанар!

— Неправда! Он врет!—закричал я.

— Правда! Я сам видел письмо. Оно было спрятано У тебя в тетрадке…

— Какой девочке он писал?— поинтересовался кто-то.

— Не знаю… Я видел только, что наверху была написана буква «Ж» и три восклицательных знака. Жантас рассчитал точно. Кто же из наших одноклассников не знал, что другой девочки с именем, начинающимся с этой буквы, у нас в классе не было.

— Врет он!— крикнул я.— Все врет. Это было письмо моего дяди, который живет в Сарытогае… Его зовут Жумур…

— Нет, не ему!— неистовствовал Жантас.— Там было написано про любовь…

— Тихо!— прикрикнул на нас Ахметов.— Что-нибудь еще ты можешь сказать, Жантас?

— Вот все, что я хотел сказать. Он всегда ко мне придирается. Нужно исключить его… И письмо он писал девочке… Вторым говорил Тимур.

Тут-то я и понял, что нужно было бояться его, а не Жантаса. Куда глупцу Жантасу до этого толкового парня! 42Тимур по косточкам меня разобрал, каждую из них песочком протер, да на свет вытащил и всем показал. Досталось мне и за озорство, и за прогулы, и, главное, за дружбу с Султаном…

— Никак не могу понять,— говорил Тимур,— как может человек так жить, без самолюбия, без уважения к себе. Сугуров его сколько раз надувал, воровал при нем, сахар его матеря украл, а он все к Сугурову тянется… Видно, Тимур забыл на некоторое время обо мне, потому что принялся распекать на все корки Султана.

— Сугуров как тот мулла из сказки, которого в арык бросили. Он кричал: дайте мне ухватить кого-нибудь за ногу, вдвоем тонуть веселее… Ему не хочется, чтобы он один на весь аул оказался неучем и бездельником. Вот он и тянет за собой Кожу… А мы сами виноваты. Как увидели Кожу раз-другой с Султаном, так и отвернулись от него…

Как будто с Султана на Кадырова какой-нибудь микроб перебежал… Только ходили и говорили: ой, остерегайтесь его, он с Сугуровым водится!

— Что ж ты предлагаешь?— спросил директор.

— Последний строгий выговор с последним предупреждением,— ответил Тимур,— и предупредить, если какое- нибудь малейшее замечание, даже за разговоры на уроке,— сразу из школы выгнать… Выступали еще ребята. Все говорили то же самое, что и Тимур… А одна маленькая, мне по плечо, девчонка Роза удивила всех.

Как дошла до того места, когда нужно было говорить, что я с Султаном подружился, так распалилась — ругала-ругала Султана и в конце концов предложила: — А Сугурова нужно посадить в тюрьму за кражу шкурки и еще потому, чтобы он больше ни на кого не влиял… Ахметов предложил решить вопрос голосованием.

За то, чтобы оставить меня, предупредив в последний раз, подняли руки все, кроме одного человека — Жантаса.