Меня зовут кожа — Бердибек Сокпакбаев

Пока продавец обернулся, я успел сунуть кепку за пазуху, схватил сразу несколько учебников, бросил на прилавок деньги и выбрался из толпы. Девушка крепко взяла меня за плечо.

— Ну и бессовестный ты парень,— строго сказала она.— Из какого класса? Я сообразил, что на поляне уже начался второй тайм, и побежал. А через несколько дней эта девушка вошла к нам в класс, держа в руках журнал. Я оторопел. Сначала новая учительница меня и не заметила. Но вот она принялась выкликать по списку.

Дошла очередь и до меня.

— Кадыров!

— Я.

— Кажется, мы с тобой уже успели познакомиться! Я чувствовал, что нужно ответить. Но что? Извиниться? Как-то неудобно. Э, голубчик, скажет учительница. Значит, посторонней девушке можно было грубить,               а в школе ты прикидываешься воспитанным мальчиком? Да ты, дружок, лицемер! Этого я не мог допустить. Я был уже и дезорганизатором, и хулиганом, и нарушителем дисциплины, и даже «продувной бестией» (хотя я и не знаю что это такое), но в лицемерии меня никто еще не упрекал.

Поэтому я сказал: — А учебники я все-таки купил. Майканова усмехнулась: — И на футбол не опоздал? Откуда она знает про футбол? Только потом я сообразил, что она могла меня попросту увидеть через четверть часа на поляне. Но тогда я подумал, что Жантас наябедничал. Успел,— ответил я сердито,— а вот Жантасу по шее надавать еще не успел.

Но ничего, успею!

— Что ты сказал?— изумилась Майканова. Я не стал повторять сел на место. Вот так и испортились с самого начала наши отношения с Майкановой и главным образом из-за этого ябеды Жантаса.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Рассказывает о том, как я хотел увести чужого коня и чем это кончилось, а также про встречу с Султаном Через два дня группа ребят с шумом и весельем отправилась в лагерь. Оставшиеся вместе с бригадиром Самедом сели на трехтонку и уехали на уборку сена. Я был зол на всех, никуда не поехал и остался дома.

Мама была на летнем пастбище. (Кажется, я уже говорил о том, что она работает дояркой.) И мы с бабушкой зажили вдвоем. Г рех хвастаться, но не только во всем ауле, а даже в целом районе нет, наверно, такого трудолюбивого человека, как моя бабушка. Мне никогда еще не удавалось видеть бабушку спящей: проснуться раньше, чем она, или лечь спать позже ее.

Бабушка с утра хлопочет, доит двух коров, относит молоко на сепаратор, квасит его, процеживает творог, сбивает масло, наводит порядок в доме, сушит, кизяк, готовит, стирает… Короче говоря, весь дом только на ней и держится. И пока бабушка суетилась, трудилась, что-то делала, я умирал со скуки. Есть ли свете худшая беда, чем одиночество?

Наверно, нет. Я пробовал отыскать себе какое-нибудь занятие на улице, но и там было тоскливо и уныло. «А что, если отправиться на джайляу»,— подумал я. Мысль была великолепна. Но где взять коня? Попросить лошадь в бригаде? Да на меня посмотрят,, как на сумасшедшего. «Этого еще не хватало! Вон отсюда, бездельник!» И вдруг в голову мне пришла великолепная мысль. «Все улажено,— радостно подумал я,— все равно что конь обуздан и оседлан…».

После ужина я предупредил бабушку: — Сегодня вечером я еду на джайляу.

— Сегодня? В такую темную ночь?

— Конечно, ночью. Днем слишком жарко, особенно если едешь верхом.

— А где же ты возьмешь лошадь?— поинтересовалась бабушка.

— Какая разница? Была бы лошадь хороша. Бабушка посмотрела на меня с опаской: — Ой, нечистая сила, опять, какой-нибудь скандал затеешь?

— Что вы, бабушка!— поторопился я успокоить ее.— Какие могут быть скандалы? Просто несколько наших ребят приехали с джайляу и возвращаются обратно. С ними я и поеду.

— Смотри!— строго сказала бабушка.— Не наделай бед. И без того весь аул, от мала до велика, говорит о тебе. Как услышит человек твое имя, так волосы дыбом у него на голове встают… Ведь это я, твоя родная бабушка, сношу твои шалости спокойно. А чужие люди — нет. Прошу тебя, внучек, обойтись хоть на этот раз без баловства.

Не трогай ничего чужого. Сядешь покушать в гостях, помни: обжора — это самое позорное у нас прозвище… Все сказанное бабушкой я слышал уже не менее сотни; раз. Но что было делать? Начни я возражать —она меня не отпустила бы. И до чего же любят взрослые поучать детей! Когда я вышел на улицу, уже стемнело.

Без труда разыскал я в сарае заранее приготовленную уздечку и спрятал ее за пазуху, чтоб не звенела. Хотя вряд ли кто-нибудь мог бы меня увидеть в этот час, я все-таки решил пробираться вдоль речки. На всякий случай я шел пригибаясь, время от времени припадая к земле и чутко прислушиваясь. Как хорошо было бы умчаться на джайляу не одному, а вместе с Жанар!

Мы неслись бы на двух лучших скакунах! Кони играли бы под нами… Тихая, темная, мягкая ночь. Мы едем по склону горы меж густых зарослей. Вдруг впереди слышится волчий вой. Жанар вздрагивает и пугается.

— Кожа! Это волки воют! говорит она дрожащим голосом.

— Пусть себе воют,— небрежно отвечаю я.

— Но они могут окружить нас!… И волки действительно окружают нас. Я поднимаю Жанар на воздух и пересаживаю к себе на седло. Огромный волк бросается с диким ревом прямо на грудь лошади. Плетью ударяю я хищника промеж ушей. Он катится кубарем и с диким жалобным воем убегает.

— Кожа! Ты самый храбрый человек на свете,— ласково и тихо говорит Жанар. 6Лошади паслись обычно по ночам на берегу речки. Сейчас моя задача состояла в том, чтобы изловить одну из них. Я подполз к темному силуэту и обнаружил, что имею дело с гнедой кобылой старика Алшабая. На что мне кобыла, за которой потянется жеребенок! «Всаднику собака не подходит, дайте лошадь»,— не зря придумали эту пословицу!

Кроме того, на ногах у кобылы цепко держались железные путы с замком, крепкие, как сам старик Алшабай. Без ключа их никак не снимешь.

«Если уж брать чужого коня,— решил я,— то брать самого лучшего. Охота была получать взбучку за какую- нибудь завалящую кобылку!» Счастье улыбнулось мне. Я чуть не налетел в темноте на рыжего председательского иноходца. Вот это конь! Частенько доводилось мне любоваться рыжим красавцем. Теперь настал случай попробовать, каков он под седлом.

Седла, правда, у меня не было, но так уж исстари заведено говорить. Утверждали, что рыжий иноходец отличается на редкость капризным нравом. Почуяв меня, конь захрапел.

— Тррр, хороший, трр, умница! Я протянул руку, делая вид, что хочу погладить мерина по шерсти. Но рыжий был не из тех, кого можно обманывать. Он повернулся ко мне хвостом.

— Н-у-у, брось шутить,— заговорил я, подражая конюху Сатыбалды. Рыжий не сдавался. Я прикрикнул на коня. Думаете, он испугался? Ничуть! С таким же успехом я мог кричать на гору Алатау. Я разозлился.

— Ах ты, скотина!— невольно воскликнул я.— На что ты годен? Только под нож! Погоди-ка! Дай мне добраться до твоей холки, и я отучу тебя важничать! В конце концов после долгой возни мне удалось вцепиться в гриву рыжего. Он издал испуганный храп и помчался куда-то вперед. Я подобрал ноги, чтобы не цепляться за землю, и еще крепче ухватился за гриву.

Что за дикое животное! То он не хотел подпускать меня к себе, чтобы его не заставили скакать, теперь он скачет во весь опор и не думает останавливаться! Пальцы мои наливались тяжестью, кожу нестерпимо резало, и в конце концов, выпустив гриву, я растянулся на земле. Рыжий мог мчать куда хотел, меня это больше не касалось.

Но, очевидно, и в самом деле в рыжего вселился бес. Теперь, когда он мог бежать до самой Алма-Аты, он остановился, нахально повернулся ко мне задом и лягнул копытами прямо по моему правому боку. Я завизжал, как щенок, которому прищемили хвост дверью.

Счастье еще, что было очень темно и рыжий не мог точно нанести удар!

— Кто там?—послышалось из темноты.— Что случилось? Г олос показался мне знакомым. Ну конечно, это он, сын коневода Сугура, долговязый Султан. Султану было года на три больше, чем мне. Это не значит, что он был тремя классами старше меня. Султан бросил учиться. Я почувствовал прикосновение руки и снова услышал голос Султана: — А…

Это ты, Кара Кожа! Что случилось? Почему ты свернулся колобком?

— Конь лягнул!

— Конь? Какой?

— Рыжий!..

— Кости целы! Не переломаны?

— Кажется, целы.— Я вытянул ноги и поболтал ими в воздухе.

— Дай-ка я посмотрю.— Султан вцепился в мое правое бедро. Я завизжал от боли.

— Смотрите, как дорога ему жизнь!—усмехнулся Султан.— Раз ты болтаешь ногами, перелома нет. Только ушиб мясо… Не хнычь. Проживешь до ста двадцати лег. Пойдешь домой — приложишь подорожник, и все пройдет. А я подумал, кого-нибудь змея укусила… Ты что, не знал, какой у этого рыжего характер? Зачем к нему полез?

— Я не лез. Я проходил мимо. А он как лягнет!

— Ну и дуралей же ты!— искренне изумился Султан.— Как это ты не заметил такого большого коня? На этот вопрос я не мог ответить и, чтобы скрыть свое замешательство, завопил еще громче.

— Поднимайся,—скомандовал Султан и сам приподнял меня,— ну-ка, встань на ноги. Еще раз… Шагни… Кого из нас в детстве не лягали лошади! Не хромай, иди прямо! Что это у тебя за уздечка?

— Это… это…— Опять я не мог объяснить и снова закричал:—Ой, проклятый рыжий! Ох, умираю!.. Чем болтать, поддержал бы меня. Ох, свалюсь… 7Я вопил так естественно, что Султан оставил свои глупые вопросы, и несколько шагов мы проковыляли молча. Потом я спросил: — Давно ты вернулся с джайляу?

— Три дня… Я еду с Сарыжаза. Все объездил… Завтра возвращаюсь обратно.

— Я тоже хотел поехать, но не мог найти лошадь.

— Ха! Это не забота! Найдем. Есть у тебя седло и уздечка?

— Найду.

— Тогда все в порядке. Утром приготовься и жди меня.

— А у тебя есть лишняя лошадь?

— Сказано тебе — жди — А откуда?

— Не твоя печаль. Тебе нужна лошадь? Да?

— Да.

— Вот и жди.

ГЛАВА ПЯТАЯ

в которой рассказывается о том, как я поссорился с Жанар во время игры в шашки и какое несчастье постигло меня, когда я покидал ее дом, перепрыгивая через забор Султан, присвистывая, пошел своей дорогой. А я остался сидеть на бревенчатом заборе, как недавно я читал в одной книге, «в объятиях прохладной, сонной ночи», и принялся вспоминать Жанар.

Завтра я уеду на джайляу и долго не встречу ее. Жанар! Жанар! Я вспоминаю тебя, и в моей груди мечутся искры радости. Когда я тебя не вижу, мне грустно, и я не нахожу себе места. Отчего это? Про это написано много книг, но все они для взрослых. Лучше даже не думать о таких вещах… Когда мне приходит в голову, что вдруг кто-нибудь узнает о моих мыслях, мне становится страшно…

А если дойдет до учителей! Что тогда со мной будет? Дом Жанар стоит в конце улицы, ближе к речке. Отец девочки работает бригадиром и сейчас, в горячую пору, проводит дни и ночи в степи. Мать уехала на курорт. В доме остались только Жанар и бабушка, очень вредная старуха, которая терпеть меня не может.

Я брел вдоль речки и прихрамывал. Вот и дом Жанар. А вдруг я ее сейчас встречу? В этом доме есть еще одно существо, которого я боюсь сильнее, чем бабку,— это огромный черный пес. Он так зол, что ни одного верхового спокойно не пропустит мимо. Слава аллаху, на этот раз черный пес сидел на привязи. Конечно, он поднял отчаянный лай, когда я приблизился со стороны речки.

Но все, что мог сделать этот пес,— неистово визжать и греметь цепью. А этим меня не напугаешь — немаленький!

Из дома выбежала Жанар.

— Атос, ложись! На место!— закричала она. Где-то в стороне послышался голос соседки: — Жанаржан, бабушка дома?

— Ушла на птицеферму к дедушке Суюнбаю… Итак, пес утих, бабушка на ферме, и я закричал: — Жанар! Жанар! Девочка вздрогнула и остановилась. Над дверью дома, под самым карнизом, висела электрическая лампочка, и дворик был хорошо освещен. Она оглянулась по сторонам, отыскивая глазами, кто бы это мог ее окликнуть, и увидела меня.

— Добрый вечер, Жанар! Мне показалось, что она даже обрадовалась.

— Добрый вечер, Кожа. Что ты здесь делаешь? Не мог же я объяснить, зачем я сюда пришел. Поэтому я солидно и задумчиво произнес: — Завтра я уезжаю на джайляу. Мы стояли друг против друга, держась с двух сторон за верхушку деревянного столбика в заборе.

— К маме едешь?— спросила Жанар.

— Да. А ты где будешь отдыхать?

— Майканова-апай пообещала дать мне путевку в лагерь на следующую смену. А пока буду дома… Тут я прикусил язык. Когда я разговаривал с Майкановой, мне и в голову не пришло спросить насчет путевки на следующую смену. Может быть, она дала бы мне такую путевку. Ну конечно, именно для того, чтобы сказать мне об этом, Майканова пыталась вернуть меня.

О страшная привычка — сначала сделать что-нибудь и только потом 8об этом думать! Сколько раз ты меня подводила, подвела и сейчас.

— Знаешь что, Кожа,— сказала Жанар,— бабушки нет дома. Пойдем к нам. Поиграем в шашки. Забыв о том, что бедро мое все еще болело, я одним прыжком перескочил через забор.

— Ты хорошо играешь в шашки?— поинтересовалась Жанар. Я обыгрывал многих моих сверстников, но мне не хотелось показаться в глазах Жанар хвастуном, и я скромно ответил: — Не очень.

Мы залезли с ногами на большой диван и начали игру. Я все ещё продолжал думать о разговоре с Майкановой. Постепенно я пришел к выводу, что Майканова звала меня вовсе не для того, чтобы предложить путевку на вторую смену. Я уже рассказывал, что Майканова ко мне плохо относится с самого начала. Так зачем же ей давать путевку человеку, которого она считает неисправимым?

Так что жалеть о том, что я не вернулся, когда учительница меня позвала, не приходилось. Все эти мысли отвлекали меня от доски. Когда я спохватился, было уже поздно: у Жанар оставалось три шашки, у меня — ни одной. «Это даже хорошо,— подумал я.— Было бы невежливо так сразу взять и обыграть девочку, да еще хозяйку дома».

Во второй партии мне было уже не до мыслей о Майкановай. Я задумал хитрую комбинацию. Еще ход, я отдам Жанар шашку на левом фланге, она возьмет ее, а я пройду в дамки. И вдруг Жанар подставила мне шашку. Вообще-то я против того, чтобы давать ходы назад. Это мешает воспитывать силу воли. Но по отношению к Жанар я хотел быть вежливым.

— Жанар, возьми ход назад. Я побью шашку.

— Бей!— смеясь, согласилась Жанар. Я взял шашку и… раз — два — три — четыре… сразу четыре бедные мои ни в чем не повинные шашки слетели с доски, и шашка Жанар прошла в дамки. Тут уж я не на шутку разозлился.

— Ну, побаловался и хватит— сказал я,— теперь держись! Начну выигрывать.

— А если не выиграешь?

— Буду самым последним хвастуном на свете. Ладно?

— Ладно!

— Началась третья партия. Поначалу игра шла ровно. Мы взяли по две шашки. Потом я прозевал одну. Потом еще одну. У Жанар оказалось на две шашки больше.

— Посмотрим, кто будет самым большим хвастуном,— повторяла Жанар. Г лаза ее разгорелись, щеки покраснели. Вся моя надежда была теперь на крайнюю правую шашку. Она пробралась по флангу до предпоследнего ряда, и наконец я провел ее в дамки. Ну, теперь держись, Жанар! Как ястреб, начну я крошить твои шашки!

Но в эту минуту на поле сражения произошли необыкновенные события. Хитрая Жанар пожертвовала еще одну шашку и, сбив трех моих «солдат», тоже прошла в дамки.

— Ура! Проиграл!— кричала девочка.— Кожа — хвастун! Теперь я буду всегда звать тебя: Кожа-хвастун!

— Погоди, как это случилось?

— Очень просто… Ты скушал мою шашку? Скушал, Я скушала раз, скушала два, скушала три!.. Хвастун Кожа! Хвастун Кожа! Жанар спрыгнула с дивана и закружилась по комнате.

— Погоди!— гневно закричал я.— У меня есть еще одна дамка.

— Что она может сделать?

— Посмотрим. Ты еще не выиграла. Ход мой? Да? У меня оставалась одна дамка, у Жанар — дамка и еще две шашки. Если они тоже станут дамками, я пропал. Поэтому я поспешил поставить свою дамку на «большую дорогу»— диагональ, пересекающую все поле. Пусть — ка попробует Жанар продвинуть свои шашки!

— Ох и трус,— подзадоривала меня Жанар,— боишься уйти с большой дороги!

— Принципиально не хочу!— ответил я. Мы двигали шашками еще минут пять.

— Уходи с большой дороги!— потребовала Жанар.

— Моя дамка. Куда хочу — туда хожу.

— Если не уйдешь за три хода, значит, ты проиграл, — Это я-то проиграл?

— Ты,— решительно сказала Жанар и сбросила шашки с доски. Ага! Сдалась!—закричал я.

— Кожа-хвастун!— засмеялась девочка.— Кожа-хвастун! Послышался лай черного пса и скрип ворот.

— Бабушка! Бабушка!— Жанар выбежала во двор, я помчался за ней.

— Ласточка моя!— проговорила бабушка басовитым голосом.— Скучаешь, бедненькая, одна. Потом старуха заметила меня и недовольно спросила: — А это что за мальчик? Кожа, что ли?

— Да,— ответила Жанар и посмотрела на меня, как« то надувшись.

— Что он здесь делает?

— Мы с ним играли в шашки.

— Жанаржан, проводи мальчика до ворот, чтобы собака не укусила!— строго сказала старушка. Мне вовсе не хотелось, чтобы собака провожала меня до ворот своим противным лаем. Куда лучше исчезнуть за забором. Кстати, пусть Жанар убедится, какой я физкультурник.

— Будьте здоровы!— крикнул я и подбежал к забору. Правая рука нащупала верхушку бревна. Теперь — толчок правой ногой… Но правду говорят старики: «Счастливый и на пожаре не обгорит, несчастный и о соломинку споткнется». Здесь и случилось то великое несчастье, которое навсегда подорвало мой авторитет.

Одна моя штанина зацепилась за сучок на перекладине забора, и я полетел на землю рыбкой! Я здорово стукнулся о землю, расцарапал локоть и ушиб колено. Но не боль мучила меня. Верно, что стыд хуже смерти. Я вскочил на ноги и побежал без оглядки. А вдогонку мне несся звонкий хохот Жанар и раскатистый смех бабушки.