Казахстан в 20-40 годы XIX века — Е. Бекмаханов – Страница 16

Бывали случаи, что солдаты и жители казачьих поселений бежали от тяжелого гнета местных властей в отдаленные казахские степи. Так, например, один из солдат Звериноголов-ского батальона с 1817 г. по 1825 год совершил 6 побегов. За шестой побег он был наказан кнутом перед строем полка и сослан на каторгу. Другой рядовой солдат, Иван Шелковников совершил 8 побегов, за что был повешен. Бегство солдат и крестьян особенно участилось во время крупных восстаний казахов, вспыхнувших в 30—40 годах XIX в. Эти побеги были одной из форм стихийного протеста против невыносимых условий жизни и гнета местного начальства.

Крестьяне-переселенцы Оренбургского края на протяжении первой половины XIX в. не раз поднимались на открытую борьбу против феодально-крепостнического гнета. Последние крупные восстания крестьян Оренбургского края совпали с национально-освободительным движением казахов под руководством Кенесары.

По поводу восстания крестьян Оренбургского края, полковник Авдеев писал: «В то же время, когда Кенесары волновал киргизскую степь, заставляя опасаться и за Линии, в самом крае возникла беспорядки. Поводом к ним было обращение по Положении 12 декабря 1840 года в казачье сословие некоторых волостей Челябинского и Троицкого уездов».

Согласно Положению об Оренбургском казачьем войске, изданному 12 декабря 1840 года, весь Ново-Линейный район входил в. состав этого войска, а население его обращалось в казаков. Внутренние казачьи кантоны также подлежали упразднению, с переселением населения на Новую Линию. Такому же переселению подлежала и часть государственных крестьян Верхне-Уральского, Троицкого, Челябинского уездов с зачислением их в состав Оренбургского казачьего войска. Не зная настроений местных крестьян, гражданский губернатор Талызин донес Оренбургскому военному губернатору Перовскому об «единодушном желании крестьян поступить в казачье сословье», о чем Перовский, в свою очередь, поспешил донести Николаю I. Между тем, выяснилось, что никто из крестьян добровольно не хочет поступить в казачество и расстаться со своей насиженной землей.

Первое же известие о переселении казаков и крестьян в Ново-Линейный район было встречено населением с большим недовольствием. Казаки отказывались переселяться на Новую Линию, доказывали свои права, ссылаясь на указы Петра I, который, якобы, обещал им вольность и самоуправление. Не считаясь с этим, правительство с помощью воинских отрядов переселило на Новую Линию 2 877 казачьих семейств. По рассказам старожилов, во время переселения некоторым семьям не позволялось даже «вынуть из печки калачи». «Собрали,— рассказывает один из современников,— всех казаков в Кантонной Канцелярии (в доме Чекалина), прочитали приказ, дали сроку три дня, чтобы собраться, и на третий день чуть свет, так что бабы не успели калачей вынуть из печей, — погнали голубчиков из города».       

Государственные крестьяне Кундровинской, Верхне- и Нижне-Увельской волостей Троицкого уезда в числе 8 750 душ, категорически отказавшись переселяться на Новую Линию и вступить в военное сословие, подняли восстание. Боясь распространения восстания на другие волости, Оренбургский военный губернатор Перовский вошел с ходатайством перед Департаментом военных поселений о разрешении выселить из пределов Оренбургского войска всех крестьян, не желавших зачислиться в казаки.

Вскоре крестьянские восстания из Троицкого и Челябинского уездов перекинулись в другие районы Оренбургского войска — в Павловскую, Городищенскую и Донецкую станицы, где крестьяне решительно отказались вступить в казачье сословие. Даже карательный отряд под командой полковника Тимлера, посланный для усмирения повстанцев, не мог ничего поделать. Один из руководителей восстания — Иван Воронин— призывал крестьян не подчиняться приказам чиновников и не уходить из насиженных мест. Он внушал своим односельчанам: «Если бы на зачисление крестьян в казаки была царева воля, то был бы прочитан указ с барабанным боем, а указ был прочитан без барабанного боя, то он ложный».

Царское правительство, опасаясь роста крестьянских волнений в Оренбургском крае, решило покончить с ними с помощью крутых мер. 4 мая 1843 года был издан высочайший указ, согласно которому все казенные крестьяне зачислялись в казаки. Для приведения его в исполнение в Оренбургский край был командирован флигель-адъютант Николая I полковник Туманский. Но и этот указ не подействовал. В Троицком уезде только 1 850 крестьян согласились перечислиться в казаки, а остальные 5 720 крестьян, оставив свои дома, ушли в пределы Бузулукского уезда. В Кундравинской волости удалось перечислить в казаки 525 крестьян, а остальные 1 944 семейства отказались вступить в казачье сословие. Более продолжительным было восстание в самом Оренбургском уезде. Здесь первыми выступили крестьяне Городищенской станицы и селений Николки, Дедуровки, Павловки и др. На борьбу с повстанцами было направлено до 4 тыс. солдат с двумя орудиями гарнизонной артиллерии под командованием наказного атамана, генерал-майора графа Цукато, жестоко усмирившего крестьянское восстание. За подавление восстания крестьян всем офицерам было объявлено монаршее благоволение, а нижним чинам пожаловано по 50 коп. на человека.

Причины поражения всех этих восстаний объясняются их локальностью, разрозненностью и отсутствием единого руководящего центра, благодаря чему царским войскам удавалось разбивать их по частям.

Каковы были взаимоотношения казачьей бедноты, крестьян и солдат с казахами, жившими близ пограничных Линий?

Несмотря на разжигаемые царизмом вражду и национальную рознь, между станичными крестьянами, солдатами и казахами существовала дружба. Казахи завязывали с русскими крестьянами оживленные торговые связи, перенимали их хозяйственные достижения — переходили к оседлости, строили себе дома и т. д. В отчете по Управлению внешних округов сибирских казахов сказано: «Киргизы... от частого соприкосновения с русскими все более и более привыкают к образу оседлой жизни и подражают в этом жителям, многие строят себе дома и заводят хлебопашество».

В другом документе о казахах Кокчетавского, Аман-Кара-гайского, Баян-Аульского и части Акмолинского округов говорится, что местные казахи «от частовременных сношений с русскими привыкают уже к оседлой жизни и, подражая русским, выстраивают для себя дома и другие заведения».

Кроме того между казахами и русскими крестьянами происходила меновая торговля. По поводу этой торговли председатель Омского земского суда писал: «Киргизы сии ввозят собственные свои произведения и изделия для мены в крестьянские селения Тюкалинского округа, а как полагать должно, что таковая потаенная мена производится с крестьянами и на значительную сумму».

С русскими крестьянами вели оживленную торговлю не зов, кочующих в глубине степи, даже на р. Сыр- и Куван-Дарье, также и Усть-Урта приближаются на лето к Линии, дабы воспользоваться меною на оной».

По данным генерал-губернатора Западной Сибири Госфорда, ежегодный вывоз хлеба в казахскую. степь русскими жителями по одной Сибирской Линии составлял 736 000 пудов. Казахи нередко обращались к крестьянам и занимали у них семена, иногда даже земледельческие орудия. Об этом С. Болотов писал: «Нет у киргиза семян на посев, он/занимает их с обещанием отдать половину урожая и отдает непременно».

Известный путешественник-исследователь П. П. Семенов в 60-х годах XIX века писал о взаимоотношениях казахов с русскими переселенцами: «Русская земледельческая колония для туземцев несравненно выгоднее военные постоев»... они стараются «жить со своими кочевыми соседями в добрых отношениях, закрепленных беспрестанной потребностью взаимной помощи и обмена предметов, производимых тою и другою сторонами».

О взаимоотношениях казахов с крестьянами и, частью, с казачеством можно судить по воспоминаниям казахов Баян-Аульского округа. Так, Адилхан Коккулаков рассказывает: «В старое время каждый казах имел своего знакомого среди станичных казаков и крестьян. Бывало по нужде заедешь в Дуан (приказ), сразу остановишься у своего друга и через него приобретаешь себе нужные вещи, а иногда он сам отдает свое». На лето они приезжали отдыхать в степь к своим друзьям-казахам.

Царское правительство, следившее за действиями станичных казаков и приписных к заводам крестьян, всячески пыталось изолировать их от национально-освободительного движения казахов 30—40 годов XIX в. и не допустить их соединения с казахами. Все же нам известны отдельные попытки только казахи, жившие близ пограничной Линии, но и казахи глубинных районов. Это отмечал еще генерал Обручев, писавший: «Самые же хозяева, как и вообще большая часть крестьян присоединиться к восставшим казахам, однако таких крестьян ловили и под конвоем возвращали обратно. Участник Хивинской экспедиции 1839—1840 гг. Н. П. Иванов в своих воспоминаниях писал: «Господские крестьяне давно уже задумали уйти в степь... Но до 200 семейств было переловлено близ Эмбы» .

В основной массе жители казачьих поселений и заводские крестьяне сочувственно относились к движению Кенесары. Об этом свидетельствует признание председателя Оренбургской Пограничной Комиссии генерала Генса, с тревогой отметившего в своем дневнике: «Неизвестно, что сделают уральские казаки. Название их уже невольно напоминает прежние их дела, по крайней мере полагаться на них нельзя. Заводские крестьяне может быть еще опаснее их».

То же самое отмечает в своей личной переписке с военным министром А. И. Чернышевым Оренбургский военный губернатор граф Перовский. Он писал: «Злоумышленники распространяют в народе всевозможные небылицы, находящие полную веру... Многие связаны взаимной порукой, не хотят выдавать виновных, подчиняться распоряжениям властей и, больше того,— хотят избавиться от меня при первой благоприятной возможности». Так отзывался граф Перовский об оренбургских крестьянах, когда в соседстве с Оренбургским краем — в казахских степях началось восстание казахов, руководимое Кенесары Касымовым.

Несмотря на все мероприятия властей, крестьяне и станичные казаки с большим сочувствием относились к восставшим казахам. Как известно, в 1836 году Кенесары послал своих представителей во главе с Тобылды Токтиным и Кочумбай Казангаповым с письмом-протестом к Западно-Сибирскому генерал-губернатору Горчакову. Вручить это письмо Горчакову им не удалось, так как по дороге они были схвачены султаном-правителем Турлыбек Коченовым и отправлены под стражей в Омск. Характерно, что конвоировавшие казахов офицеры были поражены знакомством Казангапова со станичными крестьянами. На остановках крестьяне, узнав Казангапова и его товарищей, тепло встречали их. По поводу этого в своем донесении пограничный начальник Сибирскими киргизами полковник Ладыженский писал: ««Кочунбай Казангапов знает хорошо русский разговор и знаком по Горькой Линии со многими станичными казаками, как это обнаружено при провозе его через те станицы в Омск. Об этом я долгом почел сообщить Комиссии военного суда».

Деятельное участие принимали в движении Кенесары отдельные крепостные крестьяне и беглые солдаты. Они служили в войсках Кенесары предводителями отрядов, работали в качестве оружейников, а один из них был даже личным секретарем Кенесары.

Всех бежавших к нему крестьян и солдат Кенесары охотна принимал. К сожалению, в архивах мало сохранилось документов, характеризующих отношение Кенесары к русскому населению. Однако даже далеко неполные данные говорят о существовании известной связи восставших казахов со станичными крестьянами. Так, когда в 1838 году Кенесары потребовал от генерала Горчакова возвращения казахам земель и увода войск из казахской степи, он предупредил Горчакова, что в случае невыполнения его требования — он начнет «наступление в самый центр Сибирской власти, где имеет много приверженцев среди станичных крестьян».

Вот другое свидетельство. В 1838 году по заданию Сибирского генерал-губернатора была составлена ведомость, в которой перечислялся материальный ущерб, нанесенный восстанием Кенесары торговцам, чиновникам, казахским султанам и крестьянам. Из общей суммы в 1 951 994 р. 72 к. ущерб крестьян составляет всего 100 рублей, остальная сумма падает на торговцев, чиновников и на казахских султанов. Таким образом видно, что Кенесары щадил русских крестьян и станичных казаков.

И, наконец, о доброжелательном отношении Кенесары к крестьянам и солдатам говорит его отношение к военнопленным. Пленный Андрей Иванов в своем показании заявил: «Во время нашего плена жестокого обращения с нами не было. Хозяев наших Кенесары заставлял нас кормить и не дозволял делать обид» В восстании Кенесары участвовали политические ссыльные. Известно, что после подавления польского восстания 1830 года многие участники его были сосланы в Сибирь и в Оренбургский край. Об участии ссыльных поляков в восстании Кенесары имеются только отрывочные данные. В одном из своих донесений полковник Аржанухин писал: «У султана Кенесары и батыра Юламана есть... бежавшие из Сибири до 100 поляков, из которых один называется майором, и много к нему набегает оттоль же с Линии разных беглых разночинцев». Трудно судить, насколько верно сообщение Аржанухина о количестве примкнувших к Кенесары поляков. Надо полагать, что все же он преувеличивает число беглых поляков. Однако участие поляков в восстании Кенесары не вызывает никакого сомнения. Один поляк, некий Иосиф Гербрут, принимавший участие в восстании, посвятил специальную песню повстанцев к их руководителю Кенесары. Текст песни найден в архиве академика Веселовского. Датирована она 1850 годом.

Другой поляк Густав Зелинский, сосланный за участие в польском восстании 1830 года, жил в казахской степи. Во время выступления Кенесары Касымова он написал большую поэму под названием «Киргизы», в которой описывает тяжелое положение казахов, испытывавших на себе двойной пресс угнетения — царских колонизаторов и своих феодалов-султанов.

В Казахстане жили также несколько декабристов. В частности, с 1829 года по 1856 год в Бухтарминском уезде отбывал свою ссылку отставной подполковник Матвей Иванович Муравьев-Апостол. Об их отношении к восстанию казахов не сохранилось никаких сведений.

Кроме того, в первой половине XIX в. в Сибири в прилегающей к ней казахской степи находилось много других политических ссыльных различных народностей.

Как ни отрывочны наши сведения о взаимоотношениях казахов с пограничным населением, их все же важно отметить. Если они не дают достаточно полной картины этих взаимоотношений, то в них с достаточной ясностью проглядывают зерна того доверия и дружбы между одинаково угнетенным населением, которым впоследствии был суждено в условиях советского строя развиться в нерушимый союз двух братских народов. На пути развития дружественных отношений, складывавшихся на почве тесных политических и экономических связей, стояло российское самодержавие и его агенты — царские чиновники, кулаки, казачьи атаманы, коменданты крепостей. Они действительно захватывали лучшие казахские земли (летовки и зимовки), разоряли казахов поборами и военными набегами. Их деятельность долгое время задерживала развитие доверия между русским и казахским народом.

В последующих главах («Движущие силы») будет показано участие отдельных представителей русского народа в восстании казахов. Их участие не было случайностью, оно было обусловлено общностью исторических судеб обоих народов, испытывавших гнет своих феодалов.

Торгово-экономические и культурные связи, а также совместная борьба против угнетателей, создавали объективные предпосылки для развития дружбы казахского и русского народов. Это во многом определяло дальнейшую ориентацию казахского народа и его деятелей на Россию. 

Глава 4. ВЗАИМООТНОШЕНИЯ КАЗАХОВ СО СРЕДНЕЗИАТСКИМИ ХАНСТВАМИ

На юге кочевья казахов примыкали к трем среднеазиатским ханствам — Бухаре, Хиве и Коканду. Наиболее агрессивными из них в 20—30-х годах были Хивинское и Кокандское ханства. Часть Старшего жуза к этому времени была захвачена Кокандом, причем он претендовал и на львиную долю территории Среднего жуза.

Казахские кочевки, примыкающие к нижнему течению Сыр-Дарьи и Аральского моря, а также расположенные в районе Усть-Урта и Мангышлака, были захвачены Хивой.

Наряду с политическими и экономическими мерами воздействия, Хива и Коканд широко использовали средства идеологического воздействия на казахов, в частности мюридизм, являвшийся насквозь реакционным религиозным течением. В захваченной части казахской территории они установили систему феодального гнета, значительно превосходившую по своей тяжести гнет царских колонизаторов.

Для ясного понимания развернувшихся в 30-х годах в казахской степи событий надо коротко остановиться на состоянии среднеазиатских ханств, в первую очередь Хивы и Кокан-да, и на их отношениях к казахам.

С начала XIX в. Хива вела активную наступательную политику. При хане Ильтезере (1800—1806 гг.) были расширены границы Хивинского ханства путем завоевания территории Мервских туркмен.

При его преемнике Мухаммед Рахиме (1806—1824) Хива стала крупным государством. Ведя неустанную борьбу со своими политическими противниками, стремившимися к децентрализации страны, он завершил борьбу за объединение Хивинского ханства, начатую при его предшественнике.

В известной мере, Мухаммед Рахима можно было назвать реформатором. Он пытался навести порядок в управлении государством. Им был упорядочен сбор налогов и основан монетный двор. Он начал чеканить золотую и серебряную монету со своим именем. Наряду с этим, он вел беспощадную борьбу с отдельными феодалами, выступавшими против централизованной власти, и подчинил своей власти ряд мелких самостоятельных бекств. При нем были присоединены к Хивинскому ханству Аральские владения и кочевья каракалпаков.

К 30-м годам XIX в. Ливинское ханство представляло государство, граница которого простиралась от впадения р. Сыр-Дарьи в Аральское море —на севере, до нынешней границы с Афганистаном —на юго-востоке.

«В эпоху смерти Мухаммед Рахима в 1825 году Хивинское ханство,—говорит Ханыков,— представляла уже одно политическое целое, действительно подчиненное Хивинскому владельцу»

По сведениям царских властей, Хива в военное время могла выставить от 20 до 35 тысяч конных ратников, из них только 5 ООО вооруженных ружьями, и располагала 7 орудиями.

По данным Гельмерсена. Хивинский хан располагал 15 пушками, отлитыми самими хивинцами. Из регулярных войск жалованье получали те солдаты, которые исправляли службу на коне. Им давали в год по 25 червонцев. Командный состав получал от 40 до 70 червонцев в год. Кроме того, в армии были нерегулярные войска, они не получали жалованья. Только во время военных действий, если воин доставлял неприятельскую голову и уши, он получал в виде премии от 5 до 10 тенге.

Подать взималась с населения ханства подворно — от 15 до 45 рублей на русские деньги со двора, причем сборщики, не получая никакого жалованья, совершали вопиющие злоупотребления. По данным А. Вамбери. подати в Хиве разделялись на: а) поземельный налог — харадж. С каждого участка земли, годного для обработки, в 10 танаб (один танаб равен 60 квадратным аршинам), хан получал 18 тенге (около 4 руб. 50 коп.— золотом); б) таможенный сбор, на основании которого с каждого ввозимого предмета взимается по 2,5 процента стоимости, с волов, верблюдов и лошадей—по тенге с ГОЛОВЫ. Как сообщает Данилевский, налог. собираемый хивинцами с кочевых племен, давал дохода до 1 миллиона рублей асс., а ежегодный ханский доход составлял до 3 миллионов рублей асс.