Казахстан в 20-40 годы XIX века — Е. Бекмаханов – Страница 15

Количество денег, собираемых за выдачу билетов, с каждым годом росло. Об этом свидетельствует следующая таблица: 

Здесь взяты для сравнения только некоторые годы, которые показывают рост сумм, выплачиваемых байгушами за разрешение наниматься в работники. Всего же сбор за выданные билеты с 1820 по 1837 год составил 537 032 р. 94 к. О доходности этого мероприятия можно судить и по тому, что 7-го мая 1838 года председатель Оренбургской Пограничной Комиссии Ладыженский дал специальное указание всячески поощрять байгушей наниматься в работники и выдавать им билеты «всегда безостановочно по первому требованию».

В Среднем жузе в прилинейных районах было много бедных казахов — жатаков. Они круглый год оставались на зимовке и нанимались к станичным казакам. Они заготовляли для них на зиму дрова, обрабатывали пашню и огороды, косили луга, пасли скот, работали на рыболовных промыслах. За все это жатаки получали ничтожную плату, не больше 3 руб. серебром в месяц

Особые сборы были установлены за отдачу в оброчное содержание земель, соляных копей, рыболовства в Каспийском море, в Урале, а впоследствии в Сыр-Дарье, Иргизе, Тургае, Тоболе и Аральском море. Монополизировав лесные богатства, речные водоемы и недра, власти сделали их средством жесточайшей эксплуатации местного казахского населения.

В 1837 году, по распоряжению председателя Оренбургской Пограничной Комиссии, был введен денежный сбор за кочевание казахов на прилинейных землях. Сбор производился по числу скота — с лошадей по 9 коп., с рогатого скота по 6 коп., с овцы, козы и барана — по 3 коп.

Только за три года, с 1837 по 1839 год, сбор за кочевание составил 60 078 руб. Но, когда казахи оставались здесь зимовать или переходили в глубь прилинейных земель, власти брали от них письменное обязательство и одного казаха-аманата — в залог по своему выбору, до их возвращения. Казахи обязывались вести себя спокойно, не причинять никому никакого вреда, не производить порубки леса и потрав. Так как все письменные обязательства казахов носят стандартный характер, приведем для иллюстрации выдержку из обязательства Джагалбайлинского рода, Бузбецкого отделения: «Сено казенное и принадлежащее жителям крепости Макетной отнюдь своим скотом не тратить и не красть, а буде случится потрава, то обязуемся обиженного удовлетворить. По реке Уралу растущий лес не рубить. И во всем том даем в залог впредь до откочевки избранного из среды атамана — казаха Бузбецкого отделения Баляснена Адырова».

Губительную роль в разорении казахских аулов сыграли и так называемые «воинские поиски». «Воинскими поисками» назывались карательные экспедиции, снаряжаемые в степь, якобы, в поисках злоумышленников. Карательные отряды громили аулы, угоняли скот, отбирали имущества. Карательным отрядам активно помогали султаны-правители. В 1830 году только из одной Байборинской волости каратели насильственно угнали 12 тысяч баранов, 2 тысячи лошадей, 1500 коров и 700 верблюдов.

Не выдерживая тяжелых поборов, казахская беднота часто вынуждена была продавать своих детей в рабство. Законом 1809 года покупка казахских детей была разрешена и не дворянам. В начале XIX в. в Гурьеве за один месяц было продано 100 казахских детей по цене от 4 до 5 кулей ржаной муки за мальчика и от 3 до 4 кулей за девочку.

Царское правительство стремилось подготовить необходимые ему кадры для управления Казахстаном из самих казахов. При некоторых султанах-правителях существовали школы с 3-х годичным обучением. Они выпускали письмоводителей при родоправителях, дистаночных и местных начальниках. Преподавание сводилось к чтению и письму на русском и татарском языках, толкованию основ корана и к началам арифметики. Часть детей после окончания определялась на курсы при Оренбургской Пограничной Комиссии.

Особо проверенных и успешно закончивших курсы допускали в Неплюевское училище в Оренбурге. Большинством учащихся в нем были дети султанских родов. Здесь, например, обучался сын султана-правителя Ахмета Джантюрина Сейтен-хан, его брат Махмуд и племянник Омар, братья султана Сейдалина - Альмагамбет и Тляу, султан Хамза Каржасов и другие.

Колониальная политика царского правительства не приостановила дальнейшего усиления процесса феодализации казахского общества, но эта политика приводила к сращиванию верхушки казахского общества с колониальным аппаратом, к углублению уродливых форм колониально-феодальной системы эксплуатации.

На казахские народные массы давил двойной пресс угнетения: и собственной знати, и колониальных властей. Недаром один из поэтов того времени, характеризуя эту эпоху, такими словами рисует горестные размышления народа:

Как дождаться лучших времен?

Смехом будет ли плач сменен?

Гнет сулит генеральский взор.

Втихомолку давит майор.

Бедным горло сжал произвол,

От чего не вылечит врач.

С виду князь — мулла-богомол.

Образ бия принял толмач.

Стал дуан утехой зрачка.

Пасть узилища широка:

Как могила, к тебе близка.

А стяжателям — благодать:

Стад у баев за день не счесть.

Все равно им — взятку ль содрать,

Иль копченого мяса поесть.

Наше освещение взаимоотношений казахов к России было бы неполным и неверным, если бы мы ограничились лишь изучением колониальной политики царского правительства в отношении Казахстана. К сожалению, именно этим недостатком страдает историография интересующего нас вопроса. Это не могло не привести к грубым извращениям в понимании исторического процесса.

Казахские националисты, например, в своих «исследованиях» по истории Казахстана рассматривали борьбу казахского народа с царизмом изолированно от борьбы русского крестьянства в Оренбургском и Сибирском крае. Отношения казахов с русскими они пытались представить, как взаимоотношения народа-угнетателя с народом угнетенным. Понятно, что такая постановка вопроса ничего общего не имеет с марксистско-ленинской концепцией. Известно, что в рассматриваемый период внутри казахского общества происходила социальная и классовая дифференциация. То же самое надо сказать и о русских крестьянах, переселенных в Сибирь и Оренбургский край, испытавших тяжелый гнет помещиков и чиновников. Внутри оренбургского и уральского казачества также происходила социальная дифференциация. Казачья беднота жестоко эксплуатировалась зажиточными казаками и комендантами крепостей. Общность исторических судеб русских крестьян и казахского трудящегося народа в одинаковой мере испытавших гнет помещиков, чиновников и султанов, как увидим ниже, во многом определила их взаимоотношения в дальнейшей борьбе против своих угнетателей.

История русских переселенцев связана с активной колониальной экспансией царизма в Сибири и в Оренбургском крае. Заселение Сибири началось с конца XVI века при царе Федоре Иоанновиче и Борисе Годунове. Переселение русских крестьян, прежде всего, вызывалось необходимостью освоения вновь завоеванных территорий.

Значительную группу переселенцев составили крестьяне-земледельцы или «пашенные люди». Эти крестьяне насильно были переселены в Сибирь по особому указу царского правительства. «Пашенные люди» были переведены из Вятской, Вологодской, Архангельской и Пермской земель.

«Пашенные люди» работали на государственной земле, т. е. пахали «государеву пашню». Кроме того они несли многочисленные повинности, известные под названием «государевых изделий». В понятие «государевых изделий» входили постройки казенных зданий, рубка и доставка леса для сооружений, постройка судов, сплав казенного леса, починка и содержание дорог, поставка подвод и т. д.

Кроме этого, переселению способствовали крестьянские восстания, предшествовавшие воцарению Дома Романовых, раскольничество и, наконец, строгие указные статьи, изданные в 1685 году о старообрядцах. В эпоху царствования Петра I переселялось много крестьян, не довольных рекрутскими наборами. В XVIII в. Значительная часть населения Сибири принадлежала к приписанным к государственным горным заводам заводским крестьянам.

По данным Гагемейстера, в царствование Елизаветы и Екатерины II к Алтайским заводам были приписаны 12 тысяч душ крестьян. В 1760 году по указам Екатерины II предполагалось переселить в Сибирь десятки тысяч крестьян с женами и детьми, с зачислением их в рекрутские наборы.

В XIX в. в Сибири насаждаются кулацкие элементы «из русских крестьян и казаков», составлявшие «надежную опору великодержавных стремлений».

Об этих сибирских кулаках Красовский писал: «Богатый крестьянин есть самый низший и самый многочисленный род хищников-эксплоататоров в Сибири, как богатый мужик. Эти люди составляют почти особое сословие в стране: есть целые деревни, домов в 40, состоящие исключительно из богатых мужиков».

Правда, в Сибири не складывалось крупное помещичье землевладение и, следовательно, не было и крепостного права. Тем не менее, народные массы Сибири испытывали на себе тяжелый гнет не только своих кулаков, но высшего чиновничества — губернаторов и окружных начальников.

Заселение Оренбургского края началось гораздо позже, чем Сибири. Это объясняется тем, что завоевание казахских степей фактически началось лишь с конца XVIII в.

Экономическое положение переселяемых из центральных областей в Сибирь и Оренбургский край крестьян было исключительно тяжелым. О положении казенных крестьян, переселенных в Сибирь, один из очевидцев писал: «Поселенные на болотистых бесплодных местах около озер до 48 тыс. душ казенных крестьян только и могли питаться и платить подать рыбным промыслом, высочайше издавна им дарованным,— ныне генералом Капцевичем оный у них отнят и сии 48 тыс. душ повержены в совершенную нищету и отчаяние»

Царская администрация совершала вопиющие злоупотребления. Беззастенчивое ограбление населения, взяточничество, казнокрадство были излюбленным методом эксплуатации народов Сибири, в том числе и русских поселенцев. Один из сибирских старожилов, С. С. Щукин, в своих воспоминаниях рассказывает: «Когда Сперанский, ехавший по Сибири в качестве генерал-губернатора в 1819 году, изумлялся неслыханным злоупотреблением разных лиц, он отрешил первого исправника Зинова, на которого вся жалоба состояла в удержании 50 рублей, следовавших крестьянам за постройку моста; но чем ехал далее, тем жалобы возрастали. Сказывали, что по приезде в Томск он приказал написать отрешенному исправнику Зинову, чтобы он, как честнейший из исправников, приехал в Иркутск, где получил новое назначение».

Возмущаясь злоупотреблением местных властей, Сперанский с огорчением писал графу Кочубею: «Как я могу управлять без моральной власти?... Скажут — закопали, как будто существуют законы в Сибири, всегда управляемой самовластием, и как будто законы могут исполнять без исполнитетелей».

Как указывает историк Ядринцев, по распоряжению Сперанского за грабежи и взяточничество были преданы суду два губернатора, 48 чиновников, а всего замешанных в преступлениях было 681 человек. Кроме того, с виновных в должностных преступлениях, прежде всего,— взятках, были взысканы деньги на сумму 22 847 ООО рублей.

Не лучше было положение крестьян в Оренбургском крае. Значительное количество крестьян здесь составляли крепостные помещичьи и заводские крестьяне.

О степени зависимости крестьян от своих помещиков говорят следующие данные:         

Помещиков, владевших от 10 до 100 душ крепостных, было 1 216 человек; от 100 до 200 душ—111; от 200 до 500 —74; свыше 500 — 27; свыше 1 000—12; свыше 2 000 — 6; свыше 5 000 — 1 помещик.

Крепостные крестьяне обязаны были нести не только все виды натуральных повинностей, но и работать 3 дня на барском поле. Не лучше обстояло дело у заводских крестьян. Они разделялись на частновладельческих и казенных крестьян. Крестьяне, работавшие на частных заводах, получали зарплату, составлявшую мизерную сумму.

Жизнь казенных заводских крестьян строго регламентировалась. Они состояли в ведении горного начальства, на правах близких к военнообязанным.

Таково было положение сибирских и оренбургских крестьян. Экономически оно почти не отличалось от крепостных центральной России.

Среди уральских и оренбургских казачьих войск также шло классовое расслоение. По своему социальному составу казачество было неоднородным. Следует учесть, что Оренбургское казачье войско отличалось от уральских казаков. Оно было сформировано правительством в административном порядке, как оплот царской колонизации в Оренбургском крае. Уральское (Яицкое) войско начало формироваться еще в XVII в. из вольных казачьих общин, состоявших из беглых крестьян и холопов, которые по своему экономическому положению ближе стояли к крепостным. Уральские казаки, привыкшие к самоуправлению, долго не могли расстаться со своей казачьей вольностью.

Среди уральских казаков было ярко выражено социальное неравенство. Казачья беднота — «войсковая партия» жестоко эксплуатировалась зажиточной верхушкой казачества — «казацкой старшиной». В то время, как старшинная группировка верно служила правительству, являясь его надежной опорой, казацкая масса представляла собой пороховой погреб, готовый взорваться в любой момент. Ликвидация казачьих вольностей уральского войска в XVII веке лишь придавила, но не устранила существовавшее среди казацкой бедноты глубокое недовольство.

Естественно, что царские власти с опаской смотрели на казачье население Оренбургского края. В памяти оренбургских властей еще свежо было воспоминание об участии яйцких и исетских казаков в Пугачевском восстании 1773—1775 гг.

О тяжелом положении казачьих военных поселений войсковой атаман Логутов писал Оренбургскому военному губернатору Неплюеву: «Крепостные коменданты чрезвычайно злоупотребляют своей военной властью в отношении линейного казачества. Они стали назначать казачье население, как крепостных крестьян, на казенные работы: для рытья крепостных рвов, сооружения вала, на подвозку леса и др. работы».

Не легко жилось и рядовому составу Оренбургского войска. Его бытописатель Бухарин рассказывает: «Драма разыгрывается на Линии, становясь все ужасней. Начальство (солдатское), вследствие приказания свыше, поступало с ними (казаками) не только по службе, но и в их домашнем быту как со ссыльно-каторжными. Разделив их на десятки, приставляли пришлого солдата — капрала смотреть за каждыми 6—8 домами. Ни квашни замесить, ни арбуза снять самовольно не смей! Бабы были в полном подчинении у капралов... Порки были за всякую малость по жалобе капрала... Я — комендант и бог, хочу казню, хочу милую! И милость коменданта покупалась разного рода живностью: гусями, утками, отсюда частые побеги нижних чинов и суд над ними».

Коменданты крепостей были полновластными хозяевами. Они совершали над жителями суд, заставляли их работать над сооружением валов и других укреплений. Например, комендант Губерлинской крепости майор Бутлер приказом по крепости от 25 августа 1817 года учредил из казаков внутреннюю полицию, которая контролировала внутреннюю жизнь казачьих военных пселений. Оренбургское казачество, подвергнутое гнету своих местных начальников и «градских» комендантов, глухо волновалось. Один из очевидцев, казачий писатель Иосаф Игнатьевич Железное с возмущением писал: «Вы хотите, чтобы казак был смирен, как овца и силен, как лев — эти два качества несовместимы,— стало быть ваше хотение остается хотением. Вот именно этих-то несовместимых качеств и добивались от оренбургских казаков высшее и местное начальство.

Трудно жилось и солдатам в условиях николаевского режима. О тяжелых условиях их жизни свидетельствует солдатская песня Оренбургского края того времени:

Жизнь в военном поселенье —

Настоящее мученье,

Только не для всех!          

Поселяне голодают,      

Зато власти поживают

Очень хорошо!

Для полков здесь — заточенье, 

Голод, холод, изнуренье—        

Хуже, чем в Крыму.          

Здесь ячмень дают уланам, 

А рожь прячут по карманам —

Так заведено.

В ряд по струнке, как солдаты,

Поселянские здесь хаты,

Все по чертежам.

Чисто прибрано снаружи,

А внутри... едва ли хуже Можно отыскать:

Комитеты, магазины,

Образцовые овины —

Только на показ.

Окружные, областные,

Все мошенники такие,

Каких не найдешь.

Казначеи, авдиторы

И квартмейстеры — все воры.