Воспоминания о Максиме Звереве — Любовь Шашкова

Ощущение тайны

“Береженому старости нет” — так говорят казахи. Так назвала одну из своих книг геронтолог Л. Леонтьева, которая давно уже наблюдает и писателя Максима Зверева, считая его феноменом. И хотя многое уже объяснено учеными в природе долгожительства, но они сами признаются, что все равно это явление для них — загадка.

Загадка и Максим Зверев. При всей своей открытости, улыбчивости, немедленной готовности помочь, понять, спасти — он “вещь в себе”. Так говорят его ученики. И еще они утверждают, что его спасла от катаклизмов XX века Природа, ее Верховная Опека. Он избежал смертельной опасности в трех войнах — I мировой, гражданской и Великой Отечественной. Верховная Опека устраивала так, что он оставался жив. Выжил и в годы сталинского режима, когда опасность прошла буквально “в трех сантиметрах от виска”, как во время встреч с вооруженными браконьерами, так и при падении в пропасть, когда он летел вместе с конем Антеке около ста метров, но оба благополучно приземлились в снежный сугроб.

Таких случаев — на краю пропасти — было в жизни Максима Зверева великое множество, но Верховная Опека Природы сберегла его, видимо, для главной цели, которую предназначила ему и которой он беззаветно служил.

* * *

“То, что так долго всех волновало и тревожило, наконец, разрешилось: Великий Перевоз сразу опустел наполовину.

Много белых и голубых хат осиротело в этот летний вечер. Много народу навек покинуло родимое село… Только ласточки звонко щебетали над ними, проносясь и утопая в вечернем воздухе, в голубом глубоком небе…

А потом поднялись вопли. И среди гортанного говора, плача и криков двинулся обоз по дороге в гору. В последний раз показался Великий Перевоз в родной долине — и скрылся… И сам обоз скрылся, наконец, за хлебами, в полях, в блеске низкого вечернего солнца…»-все это видел вместе с Иваном Буниным в Полтаве отец Максима Зверева Дмитрий Иванович, который дружил с писателем и тот посвятил ему этот свой рассказ “На край света”. В собрании сочинений И. Бунина он есть. Картина Великого Перевоза как бы определила судьбу и самого Дмитрия Ивановича, и его сына Максима. Они скитались по свету, переселяясь с места на место. Не по своей воле — бежали от преследования властей. Дмитрий Иванович из Петербурга- в Полтаву, в Нижний Новгород, на Алтай и в Сибирь. Максим Дмитриевич — с Алтая и Сибири — в Москву, потом в Алма-Ату.

Дмитрий Зверев, учась в Петербургском университете и являясь членом вольнолюбивого сибирского землячества, участвовал в подготовке покушения на царя Александра II. Организатором был Александр Ульянов. Зачинщики заговора были казнены. Остальные, в том числе и Дмитрий Зверев, долго оставались под надзором полиции и вынуждены были бежать “на край света”, так как в центре их присутствие было нежелательно и опасно. Его имя неоднократно упоминалось в документах Томского жандармского управления. Например, в политическом обзоре за 1898 год сказано: “Между чиновниками Алтайского округа существует убеждение, Что для поступления в статистическое бюро необходимо иметь аттестат о политической неблагонадежности (как видим, чиновники и сами жандармы не чужды были юмора! — Н. Ч.): и, действительно, бюро это со Зверевым во главе, состоит исключительно из неблагонадежных лиц…” Но об этом Максим Дмитриевич Зверев узнал уже после смерти отца, взрослым человеком. Родители никогда не рассказывали ему о своем революционном прошлом и, может быть, это их обережение воспитало в Максиме Дмитриевиче равнодушие к какой бы то ни было политической деятельности, хотя он по-детски гордится, что дважды был депутатом. Первый раз его выбрали своим представителем в Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов солдаты его команды в 1917 году, после февральской революции. Они ему сказали так:

— А вы что-нибудь о новой власти знаете?

— Признаться, еще не очень разобрался в этом…

— Так вот, наши солдаты хотят вас направить своим делегатом. Вы человек грамотный, разберетесь! — И еще они добавили: — Господин прапорщик, мы вас за своего считаем. Таких, как вы, мало среди офицерья…

Но в новой совдеповской Думе все заседание шел спор о выборе места для базара — переносить его или нет, и новоиспеченный депутат вернулся ни с чем. Сибирская глубинка была так далека от российских столиц, что свежие ветры долетали туда с большим опозданием, и долго царила там неразбериха и бестолковщина. Обо всем этом М. Зверев пишет в своей автобиографической книге “Заимка в бору”.

Второй раз М. Зверева избрали депутатом в 1959 г., в городской совет Алма-Аты. И он сразу начал борьбу против вырубок в горах уникальных ельников, наших голубых елей, которые с 1943 года изводили буквально на дрова. В военное время такие вырубки были, может быть, и оправданы, но теперь… Теперь это выглядело жестоким варварством. Максим Дмитриевич писал в разные инстанции — и республиканские, и союзные, но наше Министерство лесного хозяйства упорствовало и отвергало все резоны. Было дешевле во много раз завозить лес из Сибири, чем рубить на горах, где буксовали и сгорали машины, но наши чиновники ничего не хотели знать: рубить и все!

Древние говорили, что одно загубленное дерево укорачивает жизнь погубителю. Интересно, настигло ли и на этот раз возмездие преступников? Боюсь, что они долго еще прожили после этого и получали, небось, персональные пенсии.

Жалоба М. Зверева попала, наконец, к самому Хрущеву, и был положен конец конфликту.

Максим Зверев победил. Ельники вырубать прекратили, но как не скоро, наверно, восстановится загубленное, если восстановится. Живет ель до 400 лет.

Общественная активность — да. А политика — к политике, как я уже говорила, был он скорее равнодушен, чем пристрастен. Хотя он не чужд интереса к событиям в стране, но М. Зверев никогда не состоял ни в какой партии. Он шел своим путем, “своим ветром”, как говорят крестьяне в Сибири. Это когда все облака плывут, скажем, с юга на север, а одна тучка движется с запада — идет своим ветром. Но об этом чуть позже, а пока необходимо сказать еще несколько слов об отце Максима Дмитриевича, который несомненно сыграл значительную роль в формировании его характера, его судьбы.

Дмитрий Иванович Зверев дружил не только с Иваном Буниным, но и с Короленко, и с Максимом Горьким, есть даже фотография, где он снят вместе с ним. Кстати, в честь “буревестника революции” и был назван Максим Дмитриевич. Батюшка долго не хотел крестить его, узнав, в чью честь он назван и величая Горького еретиком. Только через месяц кое-как согласился, но потом, на уроках закона божьего, никогда не называл Максима по имени, а только — Зверев.

Бывал у Зверевых на заимке всякий раз, когда приезжал на Алтай известный путешественник и ученый Потанин. Сам Дмитрий Иванович не только занимался статистикой, но и организовал в Барнауле музей, а также добровольное общество любителей исследования Алтая. Опубликовал много работ по статистике, переселению крестьян. Экономически обосновал необходимость проведения Алтайской железной дороги.

Об общественной деятельности отца Максима Дмитриевича Зверева есть статья в энциклопедии Брокгауза и Эфрона (в доме Зверевых хранилось 52 тома этого издания): “В самый голодный год (в Поволжье. — Н. Ч.) Д.И.Зверев принимал участие в объезде по ревизии продовольственного дела Кутлубицкого, которая благодаря ему и обратила внимание на некоторые непривлекательные стороны продовольственной деятельности Лукоянской комиссии…”

И Максим Дмитриевич был всегда неутомим, когда дело касалось общественной жизни.

25 лет отдал он науке, написав десятки работ, опубликовав несколько монографий и 23 научно-популярных книжки. Свои первые научные работы он начал печатать еще будучи студентом Томского университета в единственном тогда в стране орнитологическом журнале “Урагус” (латинское название сибирского снегиря). Издавали его сами студенты под руководством молодого преподавателя зоологии Виталия Андреевича Хахлова.

— И на какие же средства? — спрашиваю я Максима Дмитриевича. — У вас был, наверно, как теперь говорят, богатый спонсор?

— Какой там спонсор! — Машет рукой Зверев. — Мы продавали за границу для музейных экспонатов шкурки птиц. Потом членские взносы по три рубля в год — по тем временам это были немалые деньги.

В студенческие годы Максим Зверев написал и свою первую большую книгу “Определитель хищных птиц в Сибири”. Редактором ее стал ученый и писатель Е. Пермитин, который издал “Определитель” в Усть-Каменогорске. Пермитин благословил молодого ученого и на писательский труд. Но все же долгое время наука оставалась для Зверева главным делом жизни, и его не мучила та раздвоенность, какая пришла позже, когда появились литературные издания и когда он в конце концов выбрал окончательно путь писателя. Писателя-натуралиста. Но до этого успел стать родоначальником школы зоологов в Сибири. Профессор Томского университета Б.Г.Иоганзен писал о нем и как о признанном основоположнике сельскохозяйственной териологии Сибири — науки о биологии вредных млекопитающих. Когда переехал в Казахстан, стал одним из создателей Алматинского зоопарка и охранителем заповедных природных богатств Казахстана. Он воспитал целую плеяду молодых ученых.

М. Д. Зверев много сделал полезного и на писательском поприще. Сколько талантов прибегало к нему со своими первыми литературными опытами! Многие из них теперь сами стали мэтрами. Более сорока лет безвозмездно работал он в Союзе писателей Казахстана, правил рукописи, помогал с изданием книг. После долгих борений, совместно с казахскими писателями, добился создания сначала издательства “Кайнар”, а потом и детско-юношеского издательства “Жалын”, стал выпускать единственный в своем роде альманах “Лики земли”, целиком посвященный природе. Когда геронтолог Л. Леонтьева на одной из встреч с японцами сообщила, что М. Зверев более сорока лет занимался такой деятельностью и не получал за это ни копейки, более того, страдает от недостатка подобной работы теперь, то японцы встали и стоя аплодировали. Для них сей подвиг непостижим!

М. Зверев имеет высокие государственные награды и за мирный труд, и за ратный. Он лауреат Государственной литературной премии им. Абая. Народный писатель Казахстана, он любит иногда пощеголять в своем неизменном синем пиджаке, украшенном яркими орденами и медалями, но эта слабость простительна, так как на самом деле он за ними никогда не гнался. К нему вполне можно было бы отнести мудрое замечание Карамзина: “Где люди, там пристрастие и зависть: иногда славнее не быть, нежели быть, академиком. Истинные дарования не остаются без награды: есть публика, есть потомство. Главное дело не получать, а заслуживать…”. Зверев — заслужил. И награды государства. И внимание публики. И любовь потомства. Немного о публике и потомстве. Максим Зверев издал за свою жизнь 156 книг, многие вышли за рубежом, многие переизданы. Например, одна из первых его повестей “Белый марал” выдержала 17 изданий.

Ему писали и пишут со всех концов республики, иногда так: “Алма-Ата. Писателю Звереву”. И доходит. Всем он отвечает с прилежностью первого ученика. К нему, на улицу Грушевую, приходят юннаты, просто ребятишки с разной живностью, лесники, егери, альпинисты, путешественники, ученые, колхозники — и всех он всегда выслушивал с интересом первооткрывателя, всем помогал, если надо, всех одаривал благосклонностью. Многие свидетельствуют: рядом с ним наступают умиротворение, покой и радость. Он наполняет чудесной энергией, как может наполнять только бескорыстная природа.

Энергией и любовью. Экстрасенсы сказали бы, что у него положительное биополе, целебное для окружающих, сам Максим Дмитриевич рассказывает об удивительном человеке, Зелинге Отто Карловиче, с которым познакомился в Сибири. Зелинг лечил людей с помощью рук — теперь это называется мануальной терапией, а по тем временам — начало 20-х годов — было похоже на колдовство. Он и Максима Дмитриевича научил умению управлять своим организмом, регулировать его деятельность. Может быть, это тоже в какой-то мере способствовало его долголетию. Зелинг погиб в 1924 году, арестованный чекистами. Вместе с ним надолго замолчала и наука биоэнергетика. Максим Дмитриевич считает, что наукой этой может овладеть каждый человек, развить в себе способности экстрасенса, но главное — это у него всегда главное! — надо жить в гармонии с Природой. Растения и животные обладают сильнейшей биоэнергией, и никто не может так зарядить человека, как они. Достаточно хотя бы один день в неделе провести на природе, чтобы стать здоровым, радостным, исполниться добра и счастья. Он и теперь, когда ему уже почти 100 лет, непременно выезжает на природу с дочерью либо сыном, обязательно проделывает ежедневный моцион пешком, с девятого этажа идет своим ходом, отвергая лифт. Днем непременно спит -отключается на 15-20 минут. А уж если попадает в скучный президиум, то тут же вынимает из кармашка темные очки, надевает их и с чистой совестью, полагая, что никто ничего не замечает, засыпает. Способность отключаться — благо, считает он, но то, что нужно, в любом президиуме услышит и вовремя включится в дискуссию, свежий как огурчик и удивительно молодой.

 И всегда у него в кармане тетрадка с новыми записями. “Незаписанная мысль — потерянный клад”, — утверждает он. Еще с двадцатых годов, с времен юности завел он картотеку, куда вписывает интересные наблюдения, мысли, штрихи к будущим рассказам. Пишущие машинки стоят у него и на квартире дочери (на девятом этаже), где он ночует, и на квартире сына (на Грушовой), где он проводит день в обстановке, привычной для него. В этом доме М.Зверев прожил значительную часть своей жизни. Сын Володя строго следит, чтобы там ничего не меняли и все было бы так, как завел когда-то отец (это — о любви потомства. Кстати, вся семья Максима Дмитриевича так или иначе причастна к его стезе и оправдывает лесную фамилию Зверевы. Сын

— директор Алматинского государственного заказника, его жена Галя

— метеоролог, сейчас занята всецело Максимом Дмитриевичем; она и его секретарь, и добрая хранительница домашнего очага, и гид по его творчеству; дочь Таня — микробиолог по профессии, ее муж Володя -гидролог, внук Максима Зверева Максим — охотовед, а две внучки, Оля и Наташа, пошли по журналистской части, пишут). Дом — Максим Дмитриевич называет его в шутку “Дворянское гнездо” — необычен. В каждой мелочи домашнего быта присутствует Природа. Под потолком в кабинете огромная сова, распростершая крылья, как знак мудрости и покровительства Природы. Это ее крыла всю жизнь охраняли хозяина дома. На стенах — чучела птиц, картины с изображением лесов и гор, цветущих лугов и сцен охоты. На тумбочках

— причудливые корешки, туеса из бересты, раковины. На углу шкафа висят казахская камча и плетка — подарок чабана.

На полках — альбомы с фотографиями юннатских походов. В поселке Энергетический учитель биологии открыла клуб “Максимовец” — в честь Зверева, и он гордится этим. Подарки, сделанные детскими руками, он бережно хранит. Кресла в кабинете тоже необычные — ручки из крутых, могучих рогов архара. И никаких хрусталей или дорогих гарнитуров. Скромное, наивное убранство лесного человека, который так и не привык к городу. Когда Максим Дмитриевич поселился в этом доме на Грушовой (он сам его строил вместе с женой и сыном), то кругом были густые сады, через них пробита тропинка. Ее называли Яблочный переулок. Рядом блестело озеро и там удили рыбу. Потом переулок стал заселяться, превратился в улицу, а поскольку там была большая аллея груш, то и назвали ее Грушовой. Теперь ни аллеи, ни озера нет. Теперь рядом -“Алемсистем”, “комки”, толстые трубы газопровода. Но все же — под окном кабинета Зверева растет настоящая таежная пихта. Есть “сибирская лужайка”. Гости из Сибири непременно привозят с собой разные корешки и сажают там. В саду полно птиц — они слетаются к дому на добрую улыбку Максима Дмитриевича, ведь он, по мнению Сабита Муканова, “чутким слухом — с детства — птиц язык, как царь библейский Соломон, постиг”, “свой среди птиц, для елок свой и трав, природы неусыпный часовой, в лесу он свой, среди барханов свой. Тому, кто здесь хозяин, а не гость, чужда усталость, незнакома злость… Наш добрый Зверев, наш Максим-агай”, — такими стихами говорил о нем казахский классик, привыкший писать прозу.

Одно время в усадьбе “Дворянского гнезда” жил волк. Его привез охотник Лисин. По просьбе чабанов Лисин отстреливал волков, которые досаждали отарам, и нашел волчонка, еще слепого. Он вырос в огромного красавца-зверя, превосходил тех, что обитают на воле. По ночам волк пел, но пением это казалось только для семьи Зверевых, для окружающих это было жуткое завывание, напоминавшее годы войны и голодные своры волков, разорявших деревни. Волк погиб на съемках фильма, где он преследовал кабана. Теперь любимец “Дворянского гнезда” — ворон Реша. Его принес с гор один альпинист. Реша озорник и говорун. Как-то пропало со стола яйцо для завтрака. Где яйцо? — хватились хозяева. Реша важно направился к двери, клювом отвернул коврик и достал оттуда яйцо, показал почтенной публике и снова спрятал: мол, было ваше — стало наше. Много проделок на счету неугомонного Реши, но одна оказалась для него роковой: прежде он летал свободно по окрестностям и где видел в дверях блестящий ключ, тут же выдергивал и нес домой. Соседи возмутились, потребовали окоротить Решу и ему пришлось подрезать крылышки. Теперь он сидит угрюмо в своем деревянном загончике за домом, а на приветствия говорит презрительно: “Сволочь!” -услышал от людей. И только молодой пес Пират весел и беззаботен: всем улыбается и лезет обниматься.

По всему дому развешаны у Максима Дмитриевича изречения из собственного “Кодекса долгожителя”, который он сочинил лет 10-15 назад. Идет к вешалке за кепкой — напоминание, как надо жить. Садится за письменный стол — снова напоминание. Берет из шкафа книгу — читает на узком листке бумаги: “Быть увлеченным и уметь увлечь”, “Жить да радоваться”, “Каждый прожитый день — подарок судьбы”, “Работать с огоньком”, “Трудиться и трудиться, чтобы суток не хватало”. Экстрасенсы это назвали бы медитацией, ибо по их мнению, если сто раз сказать “халва”, то во рту обязательно станет сладко. “Злость дает старость, а улыбка — радость”,

У него свое представление о молодом возрасте. На одном из заседаний русской секции в Союзе писателей Казахстана я помню, как выступал Максим Дмитриевич, горячо, убежденно доказывая необходимость издания кого-то из своих подопечных прозаиков, и как последний аргумент он с укоризной сказал собранию: “Нельзя бросать молодых на произвол судьбы! Вот когда я был молодым, когда мне было восемьдесят лет…”

Многолетний секретарь М.Зверева Татьяна Леонидовна Фролов-ская рассказывает, что по просьбе Максима Дмитриевича описала ему какое-то очередное литературное сборище, куда он не попал.

— Ну и кто там был? — поинтересовался Максим Дмитриевич.

— А-а, одни старики, — и прикусила язык: он-то сам уже вон в каком возрасте. А Максим Дмитриевич вроде и не заметил ее оплошки, настаивает: — Ну, кто, кто конкретно? — Татьяна Леонидовна стала перечислять: всем было за 60 и 70, на что Зверев рассмеялся: -Мальчишки!

Я спросила его: “Когда Вы поняли, что будете жить долго? Или однажды сами решили это для себя, как бы закодировали свой организм на долгий путь? Для какой цели: поставили себе некие задачи, почувствовали веление Природы для постижения каких-то важных истин, или это всего лишь, по словам гетевского Эгмонта из “Фауста”, “сладкая привычка жить”?” — Он ответил просто и коротко: “Никогда не задавался вопросом, сколько мне еще осталось жить на свете. Всегда у меня были и есть срочные дела…”

Он не мыслит себя без работы, без этих срочных дел. Суток ему не хватает. Он работал, и когда был арестован чекистами в 20-х годах -его под конвоем водили в зоопарк: там не доставало специалистов. Он работал, и когда сидел в промерзшей избе, без света. Приспособил доску с бороздками, имитирующими строки, под письменный стол, вставлял лист бумаги и писал, как пишут слепые. Вы думаете, в новом рассказе он жаловался на судьбу? Ничуть не бывало! Рассказ был пронизан радостью и полнотой жизни. Он работал всегда. В вагоне поезда, в поле, в лесу, на горном привале.

Вы, кто любите природу —

Сумрак леса, шепот листьев,

В блеске солнечном долины

Бурный ливень и метели,

И стремительные реки

В неприступных дебрях бора,

И в горах раскаты грома,

Что как хлопанье орлиных

Тяжких крыльев раздаются. —

Вам принес я эти саги,

Эту Песнь о Гайавате!

“Песнь о Гайавате” Лонгфелло сопровождает Максима Зверева всю его долгую жизнь. Поразившая когда-то поэтическим описанием девственной природы, она волнует воображение и теперь. Ее краски не угасают, и герои не стареют, хотя самому Звереву под сто лет, но, читая поэму, он забывает о возрасте и всякий раз возвращается в благословенный мир детства. Может быть, отгадка такого пристрастия в близости судьбы Гайаваты и самого Зверева? В близости их мироощущения и предназначения на этой земле, независимо от величины того и другого? Если вы помните содержание “Песни…”, то Гайавата, рожденный на свет чудесным образом, понимал язык птиц, зверей, ветров и трав. И не только понимал, но жил с ними одной жизнью, получая от них силы и поддержку в трудные минуты, чтобы победить зло. “Добро и красота незримо разлиты в мире”, — говорил автор “Песни…” Генри Лонгфелло, и так объяснял образ Гайаваты, созданный фантазией индейских племен: он “был послан к ним расчистить их реки, леса и рыболовные места и научить народы мирным искусствам”. Не для этого ли пришел в мир и Максим Зверев, не потому ли оберегала его Верховная Опека, чтобы он мог в полной мере выполнить свое предназначение: “расчистить реки, леса и рыболовные места”, научить людей жить в мире, а не враждовать; научить добру и красоте, которые разлиты вокруг.

Гитчи Манито, всесильный,

Сотворивший все народы,

Поглядел на них с участьем,

С отчей жалостью, с любовью, —

Поглядел на гнев их лютый,

Как на злобу малолетних,

Как на ссору в детских играх…

Первый свой рассказ Максим Зверев сочинил еще совсем ребенком, писавшим вкривь и вкось в детской тетрадке. Отец впервые взял его весной на реку, в луга, где кричали лебеди. Впечатление было столь огромным, что мальчик написал об этом. Отец прочитал и всю тетрадку исчеркал красным карандашом — столько в ней было ошибок.

Второй раз он взялся за перо уже в средних классах реального училища. Лежал как-то на стогу сена на отцовской заимке, что-то читал и тут прилетели иволги, журавли, табун гусей. Красота была неописуемая! Такое торжество жизни, такое пронзительное упоение ею, что у юного Зверева зашлось сердце. Он тут же, на стогу, сбегав в дом за бумагой, записал свои впечатления. На этот раз отец похвалил его и даже зачитал потом гостям. Это была первая слава!

Когда Максим стал постарше, ему подарили ружье, и он впервые ездил на охоту вместе со взрослыми. Перед выходом из реального училища учитель словесности задал сочинение — рассказать о самом интересном дне своей жизни, самом значительном. Шел второй год I мировой войны. Разруха. Военные неудачи. “Скорбные листы”. Весь класс написал об этом и только Максим Зверев — о первой своей охоте, о загадках леса, о радости единения с Природой. “Как вы думаете, господа, — спросил учитель, — кто написал лучше всех?” Класс зашумел, стали называть имена отличников: Зверев-то учился на тройки, класс готовили к математике, а математика у него как раз и не шла. “Лучше всех написал Зверев!” — объявил словесник и зачитал его сочинение. Читал он очень выразительно и красиво, так, что Максим не узнал собственный рассказ, и он ему показался на самом деле отличным. Ошибок в нем было снова немало, потому учитель поставил пять с минусом.

Итак, все писали о войне — он о Природе. Он шел “своим ветром”.

И в первую мировую войну, и в гражданскую, и в Отечественную Максим Зверев служил на железной дороге, как специалист ВОСО -военных сообщений. С природной основательностью и смекалкой выполнял он эту работу, как всякую работу привык делать только хорошо. Его не зря ценили. У него есть медали “За победу над Германией” и “За победу над Японией”.

Какие же самые яркие воспоминания военных лет? — Голубые сороки в тальниках Селенги! У нас они редкость. Водятся в основном в Испании и Португалии. Он наблюдает поведение полевок и пищух. Служба была напряженной во все три войны и вести научные наблюдения удавалось редко. “Только раз в неделю разрешался полный отдых дежурному коменданту. Я его проводил за городом в лесу. Это позволило составить список зимующих птиц в окрестностях Нижне-Удинска и таблицу сроков весеннего пролета. Впоследствии, -вспоминает М.Зверев, — наблюдения были опубликованы”.

В годы первой мировой войны охотился на волков, выручая деревни, где остались одни старики, женщины да малые дети. Волки держали их в жестокой осаде и хозяйничали в крестьянских дворах, ничего не боясь. Потом был написан рассказ.

Окончания гражданской войны ждал с нетерпением, как сам признается, так как спал и видел свой лес, где хотел работать помощником лесничего. “После бесконечных гудков паровозов, свистков дежурных, звона колокола на перроне и трескотни морзянки я впитывал в себя тихий шелест сосен. Я шел, наслаждаясь чистым воздухом бора и морзянкой дятла на большой сосне…” Но политика, переустройство мира сделались главными для людей, и лес тоже стал боевой позицией — там формировали партизанские отряды. Мелькали эшелоны. Менялась власть. Влетали разъяренные, стреляли в пол и в потолок — требовали немедленно отправить их, куда они скажут. На этот случай у коменданта станции Зверева был вагон, который стоял на запасном пути. Он сажал туда бунтарей и они катили прямехонько… в тупик. Обратно неслись на всех парах, приставив дуло к виску машиниста. За это время комендант находил для них состав, и когда они в мыле появлялись на станции, Зверева уже и след простыл: либо искать его для расправы, либо ехать. Они, конечно, выбирали последнее.