Воспоминания о Максиме Звереве — Любовь Шашкова

Война томила Зверева. Ему хотелось в лес, в поле, в степь. И только там, наедине с природой находил он смысл, а на людей, “на гнев их лютый”, смотрел “как на злобу малолетних, как на ссору в детских играх”, которая между тем кончалась кровью и горем. В этой великой мясорубке легко можно было пропасть, потерять себя, превратиться в послушное орудие беспощадной власти, какого бы цвета она ни была. В 1937 году его должны были вторично арестовать, и чекисты приходили с обыском на его квартиру в Новосибирске, но он к тому времени уже успел уехать-в Москву, куда еще раньше приглашал его на работу давний друг, директор Московского зоопарка Мантейфель. Приехал, а у того в кабинете пожилой казах сидит. “Вот вовремя! — воскликнул Мантейфель, увидев Зверева, — поедешь сегодня же в Алма-Ату и поможешь там открыть зоопарк, всего на пару месяцев!”. Пожилой казах как раз поджидал его. Пара месяцев растянулась на всю жизнь. Но этот случай оказался поистине счастливым, поскольку госбезопасность потеряла его след (в Москве он прописаться не успел), и потому к 7 ноября 1937 года зоопарк в Алма-Ате был открыт. Первой квартирой семьи Зверевых стал обезьянник, это уж потом появился дом на Грушевой. Жена Максима Дмитриевича, Ольга Николаевна, ботаник по профессии, тоже работала в зоопарке и была наперсницей всех дел мужа. У него тоже есть научные труды, книги, она неизменный спутник его экспедиций. Ольга Николаевна была единственной женщиной Максима Дмитриевича. Он остался ей верен и после ее кончины.

А Мантейфель? Мантейфель не раз выручал Зверева. Например, однажды он занял ему денег, чтобы снарядить экспедицию: “Отдашь, когда будут!” Жил Зверев тогда бедновато и на эту экспедицию собирал буквально с миру по нитке. Когда же “разбогател”, стал раздавать долги. У него все всегда аккуратно записано в книжке. Отдал всем, кроме Мантейфеля: профессор к тому времени умер. Но Зверев долг не забыл и деньги не тратил: они лежали в книжке и он одалживал их всем нуждающимся — как бы из “фонда Мантейфеля”. Многие возвращали долг, вкладывали в книжку, и фонд не иссякал. По словам секретаря Зверева Татьяны Леонидовны, на письменном столе Максима Дмитриевича однажды появился листок с надписью: “Они меня ждут”, куда вписан и Мантейфель. Татьяна Леонидовна всякий раз переворачивала листок чистой стороной, чтобы Максим Дмитриевич не сосредоточивался на печальном, но он в минуты грусти обнаруживал это и возвращал на место, заполняя свой мартиролог.

Но все же первым пунктом Зверевского “Кодекса долгожителя” идет оптимизм. Повод для оптимизма он находит ежесекундно и повсюду. И если поискать сравнений для характера Максима Дмитриевича в Природе, то это будет, пожалуй, степной жузгун. Вот как сам Зверев пишет о нем: “Маленький кустик жузгуна, меньше метра высоты, протянул корни вширь до пятнадцати метров. Свежая осыпь раскрыла ученым этот “секрет”. Конечно, небольшое растение такими огромными корнями может добывать достаточно влаги даже в пустыне. Этот же жузгун обладает способностью “ползти” по песку на своих длинных корнях: ветер выдует из-под него песок—он пускает второй корень, сбоку. Новая песчаная буря оставляет его торчащим над песком уже на двух корнях, жузгун выбрасывает третий корень и так “путешествует” по пустыне!” Какой пример жизнестойкости и оптимизма!

Однажды в горах он сидел у костра со своим другом, тоже ученым, и каждый делился впечатлениями дня. Максим Зверев вспомнил о великолепном поединке двух пятнистых оленей, но когда один отступил, побежал, победитель не стал его преследовать. Не зря зовут оленей благородными. Его гнев сразу же угас. “Вот в чем мудрость Природы!” — заключил Максим Дмитриевич свой рассказ. Он зоолог. Он знает, что природа не идиллична, там идут кровавые бои за выживание. Но он еще писатель и человек, ищущий в мире красоту, добро и согласие. Он знает, что нравственные наблюдения важнее порою наблюдений литературных и научных. И когда находит отклик на свои искания, то благодарен Природе, которая неизменно подает нам в минуты бедствий и сомнений живую воду.

“Живая вода” — не литературный образ. Она существует на самом деле.

Во время войны Казахстан закупал в Китае лошадей. Их косяки перегоняли из Панфилова в Алма-Ату через горы. Сопровождали табуны обозы с сеном и овсом, был к ним приставлен и ветврач, кроме, конечно, табунщиков и охраны. И вот на перевале, на который лошади уже взошли, начался сильный буран. Лошадей разделили на три группы и спрятали в ущелье. Они ели сено, хватая его вместе с холодным снегом. Тут прибегает человек: лошадь пала и неизвестно отчего. Ветврач обследовал ее и тоже не обнаружил причины гибели. Стали подозрительно нехороши и другие лошадки. Тогда один табунщик вспомнил, что слышал от стариков, будто надо поить лошадей талой водой — в ней спасение. Так и сделали: растапливали над огнем снег и поили. Лошади ожили, а тут и буран затих, и зимняя экспедиция благополучно спустилась с гор. Максим Дмитриевич услышал этот рассказ и стал искать ему подтверждения. Нашел он их не в научной литературе, а в русских сказках и былинах, где смертельные раны богатырям обмывали живой водой, то есть талой. Стал наблюдать за птицами, которые тоже охотно пьют талую воду и исцеляются от зимних-хворей, от трудных перелетов. С тех пор он сам пьет живую воду и всем советует. Надо просто налить в пиалу холодную воду из-под крана, поставить на ночь в морозильник, а утром оттаять и пить на здоровье. Я попробовала — замечательно!

* * *

Я спросила Максима Дмитриевича: “Были ли у Вас враги? Вы ведь человек неоднозначный и отношение к Вам неодинаковое: много позитивного, но есть, я знаю, и негативное. Например, не все писатели считают Вас настоящим писателем, обвиняют в информационности, сухости повествования, сниженной эмоциональности вашей прозы. Как Вы к этому относитесь?”.

Он ответил снова просто и коротко: “Враги бывают только на войне, а в мирной жизни — оппоненты с их точкой зрения”. Но эта мудрость далась ему все же путем долгих сомнений, поисков своего места в литературе, отстаивания своей правоты и права писать так, как он пишет, кропотливого труда и учебы. Он учился всю жизнь. У Бунина и Лонгфелло. У Сетона-Томпсона и Пришвина. У Пермитина и Бианки. Виталий Бианки написал ему о языке и стиле его книг: “… “Завитушек” и “красивостей” у Вас почти нет. А “протокольности” Вам надо остерегаться… Главная опасность: схематичность, геометричность, засушивание. В конце концов, самое главное во всяком “произведении искусства” так называемый “второй план”. Изображая каплю воды, надо всегда помнить, что она отражает весь мир. Каждый миг жизни отражает в себе всю жизнь…” Максим Дмитриевич и сам знал за собой этот грех — “протокольность”. Многолетнее занятие наукой, ведение дневников природы наложили свой отпечаток на стиль его письма. “Работать на два фронта тяжело, — признавался он, — с годами я приспособился, но “канцелярский” язык то и дело проскальзывал в книжки для детей”. И он воевал с въедливой, как ржавчина, “протокольностью”. Его книги имели успех, неожиданный для “настоящих писателей”. Пришвин объяснял это так: “Вот тем и хороши рассказы М. Зверева, что читаются они легко, с интересом и в то же время располагают читателя к полному доверию, ибо достоверны в научном отношении”. Бианки также подтверждает: “Книгу рассказов можно целиком отнести к литературе фактов, так называемой документальной прозе. Искусство автора здесь в том, что он дает не протокольную запись интересных фактов (уже не протокольную! — Н. Ч.), а эмоционально их окрашивает и рассказывает о них языком теплым и выразительным, экономным, но не сухим”. Это была еще одна победа! Но он с неторопливостью человека, у которого впереди вечность, продолжал доказывать, что он писатель, который не укладывается в привычные рамки детской литературы или документальной прозы. Он — писатель-натуралист, он пишет научнохудожественные книги. И это не обычная популяризация науки, а параллельное исследование, но уже средствами художественного слова. И это совершенно новый жанр литературы. С Максимом Зверевым долго не соглашались, и главным его оппонентом тут был Виталий Бианки, который нежно любил его и переписывался до конца своей жизни. Не хотел Бианки соглашаться и с тем, что в книгах о природе нельзя ради красного словца приврать, написать, скажем, что коростель пешком идет на юг, в жаркие страны, когда такое невозможно.

Это давний спор в искусстве — между “живописцами” и “фотографами”, то есть буквалистами, с точки зрения “живописцев”. И как правило, “живописцы” с пренебрежением относятся к “фотографам”, возмущаясь их притязаниями на художественный Олимп. Но кем в таком случае является художник Шишкин, тщательно выписывавший на своих полотнах каждую травинку и каждый листик? Его тоже когда-то обвиняли в буквализме, но от этого его картины не перестают быть шедеврами и волновать зрителей.

Ученые утверждают, что по стихам Пушкина можно составить картину климата, погодных условий России позапрошлого века — так точен поэт в своих описаниях.

Со временем точность и честность книг М.Зверева тоже многие оценят, назовут их энциклопедией природы Казахстана, где описаны птицы и звери, травы и деревья, ландшафты и обычаи этой богатейшей страны. Как в свое время автор “Песни о Гайавате” открыл американцам Америку, так Максим Зверев открыл Казахстан всем нам. Он сохранил живыми в своем слове последних тигров Прибалхашья, последнего архара Капчагая, последних лебедей… Но не только в слове берег он и бережет Природу.

Однажды Максим Дмитриевич узнал, что в одном из заказников безжалостно уничтожаются пеликаны. В письме к Н.Сладкову он потом напишет: “Я вспомнил этих неуклюжих птиц, занесенных в Красную книгу, и мы понеслись”. Легко сказать “понеслись” ему в то время было 83 года! “Не скажу, что в свои годы я не побоялся за один день проехать по раскаленной пустыне 350 километров — но все обошлось…” Тому же Н.Сладкову он признавался: “Рассказывать людям о природе, учить их любить природу, призывать к ее охране и рациональному использованию — это для меня дело всей жизни”.

В конце пути В. Бианки — его постоянный оппонент, признал за Максимом Зверевым его оригинальное и неповторимое место в литературе: “Тут Вы волшебник и маг, — потому что сами постигали тайны (без кавычек) природы и великодушно раскрываете их перед всеми людьми-братьями”. Заключил свое напутствие учитель убеждением, что если Зверев и дальше будет совершенствовать мастерство писателя, то непременно займет свое место не только в отечественной, но и мировой литературе, что и случилось на самом деле. И место это он занял, не толкаясь локтями в толпе алчущих славы литераторов, “литературных кентавров”, как окрестил их Е. Замятин, которые “давят друг друга за монопольное право писания од”; не стуча кулаками по начальственным столам, не вступая в газетную брань и междоусобицу собратьев по перу, не подписывая подметных писем и не строя козни. Он был всегда спокоен. “Умейте властвовать собой”, — пушкинский завет стал еще одним пунктом “Кодекса долгожителя”. И Зверев — умел. “И что же, — спрашивают его, — когда редактора издательств разносили Вас в пух и прах, Вы не спорили, не сопротивлялись?” — “Отчего же не сопротивлялся, — усмехается Максим Дмитриевич, — сопротивлялся; я держал фигу в кармане”. Но, конечно, не только фигу он держал. Не повышая голоса, не спеша, он умел доказать чиновникам от литературы свою правоту и его в конце концов слушали.

Я люблю его повесть о путешествии Селевина в Бетпак-Далу. Она мне кажется одной из лучших в его творчестве. Может быть, потому, что от нее веет ароматом старинной прозы русских путешественников, с их особым стилем — доброжелательностью и готовностью полюбить новые земли, новых людей. И суть этой любви в стремлении понять, детское умение восторгаться каждой малостью жизни. И непременная подробность описания увиденного: природа, одежда аборигенов, их быт и язык, их предания и песни, их заблуждения и открытия. Вот и Зверев. Он как-то незаметно может втянуть тебя в свои исследования, и ты с восхищением первооткрывателя начинаешь переживать за какую-нибудь осу, которая неведомо куда летит за водой в горячей сухой пустыне, и ты следуешь за ней вместе с писателем, теряешь ее из виду, огорчаешься, затем радуешься появлению чернобрюхового рябка: уж он-то укажет путь к воде! И рябок не обманывает — за поворотом горы открывается родник с чудесной чистой водой. И ты ощущаешь на губах вкус вожделенной влаги.

Говорят, компьютерная техника достигла ныне таких высот, что со временем все сведения по зоологии и другим наукам можно будет получать простым нажатием кнопки. Исчезнет необходимость в трудных и часто бесплодных путешествиях, в раскопках археологов и прочих научных опытах. Все станет делать за человека всемогущий компьютер, но как, наверно, станет скучно жить на свете, и вот тогда несчастные жители Земли откроют книги Максима Зверева и поймут, что они потеряли, ведь даже в бесплодных путешествиях есть смысл, потому что они помогают человеку прежде всего понять себя.

Альберт Эйнштейн утверждал: “Самое прекрасное, что, мы можем испытать, это ощущение тайны. Она есть источник всякого подлинного искусства и всей науки”. Я спросила Максима Дмитриевича: “Есть ли у Вас это “ощущение тайны” и в чем оно? Или прожив долгую жизнь, многое передумав, Вы для себя уже больше ничего неизведанного не ждете, все страсти удовлетворены? Если же нет, то какие желания посещают человека в 100 лет?” Максим Дмитриевич ответил просто и коротко: “В свое столетие вижу еще массу тайн. Их откроют потомки в будущем веке”.

Ольга ДЕМЧЕНКО

Память — это то, что нам остается

Мой дед, Максим Дмитриевич Зверев, попал на войну в возрасте 45 лет. Он не был военным. Ученый-орнитолог и писатель-натуралист, он страшно переживал, что во время мобилизации про него могут забыть. Не забыли, чем он очень гордился. Служить пришлось на Дальнем Востоке начальником штаба Восточно-Сибирской железной дороги.

Дома остались маленький сын и жена. Он писал им почти ежедневно. Эти письма сохранились до сих пор. На пожелтевших листах остались чувства, события и люди. Время… “Как вы там, дорогие мои?”

Позже многое из того, что ему пришлось пережить, легло в основу его первых рассказов. Он вспоминал, как однажды во время дежурства услышал в небе журавлиный крик — резануло по сердцу. Прямо над ним пролетал кусочек из такой далекой мирной жизни. Птицы, как люди — война покалечила и их.

Судьба сохранила ему жизнь и сделала известным — после войны дед написал около 150 книг.

В День Победы он всегда выходил к утреннему чаю при полном параде. Я помню, что тоже ждала этого дня: рисовала стенгазету -обычно это были кроваво-красные гвоздики. Потом мы шли к Вечному огню. Внутри поднималось и начинало жить самостоятельно огромное чувство — гордость. Почему-то казалось, что я тоже причастна к этому празднику, ведь за руку-то дед держит именно меня.

Про войну он рассказывал мало и, если мы приставали к нему с расспросами, всегда говорил: “Это страшно!” Слышать от него подобное было странно: разве мог он чего-то бояться?

Теперь гвоздики рисует моя дочь. 9 Мая я возьму ее за руку, и мы отправимся к Вечному огню. Пусть видит героев. Я скажу ей, что еще шесть лет назад среди них был и ее прадед.

Память — это то, что нам остается.

2003 г.

Наталья ЗВЕРЕВА 

Дед и его Берендеево царство

В любом месте, где бы я ни была, узнав мою фамилию, все сразу спрашивают: “Ты внучка того самого Зверева?” Да, я внучка того самого Зверева. Мой дедушка — Максим Дмитриевич Зверев, народный писатель Казахстана.

Сегодня ему 99 лет, за плечами целый век, на его долгой дороге жизни всегда горел зеленый свет, все получилось и все сложилось очень хорошо. В основном его жизненная тропа проходила через леса и степи. Вечные научные экспедиции по Сибири и Казахстану: осторожные наблюдения за животными в скрадках, трудные путешествия по знойным пустыням пешком или на конях, долгожданные привалы и краткие записи в блокноте. Все это составляло его жизнь. Всеми своими жизненными впечатлениями дедушка делится с читателями в своих книгах.

Я очень люблю своего деда и считаю его своим другом. Несмотря на свой возраст, иногда он становится “ребенком” и не прочь пошалить. Когда я была еще совсем маленькой, в свободное от работы время дедушка играл со мной в куклы, в футбол, а зимой в снежки. Но самым интересным для нас занятием была игра в Берендея — царя природы. Дедушка был Берендеем, а я его внучкой-принцессой. Мы “строили замок” в саду, наблюдали за насекомыми, сажали цветы. Он рассказывал мне свои сказки. Когда семьей выезжали на природу, то мы вместе отправлялись на рыбалку или с биноклем бродить по лесу. Мне было очень интересно проводить время с дедом. Я узнавала много нового о природе, ведь на каждый вопрос у дедушки есть ответ.

Я выросла, и теперь наши разговоры стали более серьезными. Иногда дедушка садится рядом и начинает вспоминать разные истории из своей жизни. Иногда и я подхожу к деду за советом. Он подумает немного, а потом улыбнется и скажет: “Не вешай нос, и все будет в порядке! Вот как я, например”.

1995 г.

Вячеслав КАРПЕНКО 

Природы друг, защитник и певец…

Кажется, что волк Лобо и знаменитый Мустанг-иноходец Эрнеста Сетона-Томпсона, как и олененок Бемби Феликса Зальтена, написаны очень давно. И были всегда. Не одно поколение вырастало с этими героями книжек, не один взрослый вновь и вновь открывает своему ребенку книги собственного детства.

Уникальный белый марал Бугу и Волчок из казахстанской пустыни Бетпак-Далы Максима Зверева стали такими же друзьями детства миллионов людей, как Лобо и Бемби. И так же заставляют многих и многих впервые внимательно взглянуть на окружающий человека мир природы, проникнуться к нему интересом и сочувствием, ощутить его многообразие и сложность.

При жизни одного человека время меняется стремительно: это тем более ощущается, если человек родился на закате века прошлого и деятельно живет в конце века нынешнего. Но когда этот человек -писатель, время становится его союзником, его тревогой, его судьей и заботой. Ибо писателю-натуралисту не может быть безразлично, какой становится природа под влиянием человека и его техники. А значит -и то, каким приходит человек в мир природы, что он несет ей, что хочет получить от нее и — как получить…

“Настало время, когда никто из писателей не должен оставаться в стороне от важнейшей темы века. Техническая революция на глазах меняет облик нашей страны. Это закономерно. Но потомки не простят нам, если мы не протянем руку природе. Ведь теперь не мы просим милости у нее, а природа просит эту милость у нас!” — так закончил М.Зверев свою недавно вышедшую в издательстве “Жазушы” автобиографическую повесть “Заимка в бору”.

Максиму Звереву 85 лет. Его повесть “Белый марал” была написана более полувека назад и переиздавалась десятки раз в стране и за рубежом, как и множество других книг: 130 изданий на многих языках общим тиражом более 12 миллионов экземпляров говорят за себя сами. И все эти долгие годы жизни и творчества он не изменял однажды выбранному пути: изучал и защищал природу, когда был ученым-зоологом (более ста научных и научно-популярных работ написано М.Зверевым за это время); а, став писателем-натуралистом, наблюдал, открывал и дарил читателям своим, пробуждая в них любовь к природе, уважение и сочувствие к жизни ее обитателей.

Вершиной творчества Зверева стал двухтомник “Кладовая чудес”, вышедший в издательстве “Жалын” к восьмидесятилетнему юбилею писателя. В нем все подчинено главному замыслу, созревшему и накапливавшемуся в течение всей творческой жизни ученого и писателя: создать художественную книгу, рассказывающую о психологии поведения животных. Жизнь и поведение животных. Жизнь и поведение животных нельзя объяснить свойствами и чувствованием человека, но нельзя и свести к элементарному механизму инстинктов. В естественном окружении, в борьбе за жизнь зверь или птица получают собственный опыт, зависимый и от индивидуальной психики. В сообществах диких животных существуют свои привязанности и антипатии, сложная иерархия отношений, далеко выходящая за рамки инстинктов…

Богатейшая картотека собственных наблюдений, рассказов егерей, лесников, природоведов, опыта чабанов и рыбаков, пасечников и звероловов собрана писателем — а круг знакомств М. Зверева, не любящего сидеть на одном месте даже в теперешнем преклонном возрасте, за пятьдесят лет стал необъятен. Эта картотека, заведенная полвека назад, дала материал для долго вынашиваемой книги. “Кладовая чудес” наполнена не только маленькими и большими тайнами, открываемыми читателю, но и большим обаянием таланта рассказчика. Двухтомник словно вобрал в себя всю многообразную жизнь исследователя и путешественника, все годы работы в экспедициях, в заповеднике, наблюдения при организации и научном руководстве зоопарком и на кафедре университета, от страниц его словно веет дымом костров и влагой рокочущих речных перекатов.

Недаром другой писатель-натуралист Н.Сладков говорил о Максиме Звереве: “Это бывалый человек. Это увлеченный человек. И это интересный человек. Говорит он негромко. Ходит быстро. Руки его привычны к ружью и лопате, к веслу и перу. Ноги шагали по тайге и по тундре, по горам и пустыням. Ледяные и знойные ветры оставили свои следы-морщинки на его лице. Но он не устает узнавать еще и еще. Страсть к разгадыванию загадок не отпускает его”.

Необходимо добавить еще, что это — добрый человек. А доброта обязывает к действию — и он пишет много. Убедительно и взволнованно.

Вот жизнь волка, прирученного и брошенного людьми. Неуверенным переярком начинает он свое возвращение от людей к дикой природе. Проходят годы, волк-старик в полусонном состоянии от подброшенного лекарства возвращается к тем же людям, оставившим его когда-то в пустыне. “Когда машина остановилась во дворе квартиры зоолога, встречать хозяина выбежал старый, глухой сеттер Лори. Все поразились поведению собаки. Сначала она, зачуяв волка, поджала хвост. Но когда Волчка вынесли на брезенте из машины и положили около крыльца, сеттер вдруг завилял кончиком хвоста, сначала под животом, а потом весело и размашисто. Видно было, что старая собака рада этой встрече и ничуть не боится огромного зверя”…

Щемящая нота приобретения и утраты, сочувствие захватывают читателя этих страниц. И в этом уже заслуга писателя, его внимательного глаза, чуткого сердца и точной руки. Недаром книга “Волчок из Бетпак-Далы”, выпущенная издательством “Лев” в 1975 году, получила премию лучшей книги года в ФРГ (в немецком переводе ее название звучало как “Волк пустыни”).

Человек все более меняет облик планеты. И порой лишь по его небрежности или неграмотной торопливости из цепи жизни выпадает какое-то звено. Оно невосстановимо, а утрата — всегда утрата. И человек должен осознать ответственность своих деяний. Эту ноту ответственности вобрали в себя и несут читателю все книги Максима Зверева. О чем бы ни писал он — об алтайском ли марале или о сибирских синицах, о тянь-шаньских горных козлах или о “хозяине небесных гор” — барсе — вся его литература обращена к человеку, к его сердцу, которому необходимо пробуждение с самого детства, которому необходимо особое зрение — зрение чувства, чтобы понять и ощутить собственную постоянную причастность к боли и радости природы. И вовсе не зря так ярки и добры характеры людей, зачастую вполне реальных, которые живут на страницах рассказов и книг Максима Зверева. И мужественный покоритель пустыни зоолог Селевин, и человек большого роста и столь же больших бесстрашия и доброты егерь Мартын Петрович, и мудрый проводник Даукен Кисанов — все они так зримы и реальны еще и потому, что писатель дает их в многотрудном деле познания и сбережения “братьев наших меньших”, окружающего нас мира во всем его многообразии.

Да, утверждает писатель своими литературными образами героев, человек могуч, но сила приносит с собой и ответственность за этот мир, хороший или плохой, но — единственный…

Палитра писателя необычайно разнообразна. При этом в ней нет ни грамма вычурности и цветистости, подменяющих порой настоящую красоту, которая всегда точна и лаконична. Словно черпаются краски в образы Зверевым из самой природы, а природа вовсе не нуждается в украшательстве. Быть может, отсюда — от большой строгости к слову, от богатства красок и ассоциаций -исходит даже некоторый аскетизм языка, простота которого, однако, не становится упрощением. У Зверева нет “общих мест” — невыразительных, не запоминающихся, безликих описаний. Если птица, то вы знаете, какая, видите ее. Дерево — сосна, ель или тополь, но не дерево вообще. Здесь ученый, специалист-биолог и природовед помогает писателю-натуралисту, художнику.

Романтика путешествий, интерес исследователя, умеющего преодолевать любые препятствия, оставаясь другом природы, — вот что привлекает юного читателя к его книгам. Вышедшая недавно повесть “Тайна двухэтажного города” при небольшом объеме сумела отразить сразу несколько граней дарования писателя: история тесно сплелась с фантастикой, точность бытовых характеристик и ситуаций соседствует с точностью описания природы и ее обитателей. И это -при поразительной “кинематографичности” слова и остроте приключенческой ситуации.

Тревога за судьбы животного мира, находящегося под угрозой исчезновения, побудила ученых выпустить “Красную книгу”. Но только писатель способен знание переплавить в чувство и сочувствие, пробудить сознание ответственности. Так появилась книга о грозе гор, которому самому угрожает вымирание, — “Снежный барс” вышедшая сразу в двух издательствах: “Кайнар” (Алма-Ата) и “Баул Порей” (ФРГ).

А писатель Максим Зверев продолжает работать плодотворно и напряженно, обращаясь к своей широкой читательской аудитории, по его убеждению, с “главной темой века”…

1981 г.

Александр ЖОВТИС