Воспоминания о Максиме Звереве — Любовь Шашкова

Тропы, годы, книги

Алма-Ата… Я люблю этот город-сад. Летом укрытый зеленью серебристых тополей, трепетными листьями берез, пахучими акациями. А фруктовых деревьев и вовсе не счесть, особенно в пригороде. Да и зимой город чудесен, окруженный кольцом высоченных гор. Хрустит под ногами снежок. Аппетитно так, словно яблоко на зубах. Алма-Ата… Звук-то какой напевный, округлый. Впрямь схожий с яблоком. И пахнет знаменитым «апортом… ”

В один из зимних дней я снова оказался в командировке в этом чудесном городе. Вечерело. И снежинки новогодними блестками переливались в свете матовых фонарей. Я находился в гостинице. Дела уже были сделаны, вещи упакованы. Оставалось одно: позвонить человеку, которого, как мне казалось, я знаю с самого детства. С тех самых пор, как одолел премудрость алфавита. Это был известный писатель-натуралист, зоолог и путешественник Максим Дмитриевич Зверев.

Сколько прекрасных часов открытий, раздумий, переживаний проведено над его книгами “У чудесного костра”, “Золотой сайгак”, “Хозяин небесных гор”, “По следам невидимок” и другими. Всех и не перечислить. За свою долгую, полную разнообразных трудов жизнь писатель написал более ста пятидесяти книг — очерков, рассказов, повестей. В них — вся география Казахстана, всей нашей необъятной страны. Мудрые вершины Тянь-Шаня и бескрайние жаркие пески Приаралья, тихие плавни Балхаша и соловьиные острова быстробегущей Или, многовековые ели Заилийского Алатау и облепиховые заросли близ Борового… И, конечно, их исконные обитатели — птицы и звери. Их жизиь, повадки — ничто не ускользало от зоркого взгляда и пера Максима Дмитриевича. И каждая присланная им новая книга — а знаком я с писателем уже два десятилетия, правда, заочно — приносили всегда истинную радость. Комната наполнялась разноголосьем птиц, солнечным ветром с привкусом хвои, гребнями волн озера с таинственным названием Кургальджино…

Так как же быть: звонить, не звонить? Удобно ли беспокоить старого человека?

-Добрый вечер! Максима Дмитриевича можно к телефону?

-Я слушаю…

Волнуясь, а потому сбивчиво, называю себя, говорю, что вот, мол, нахожусь проездом в его родном городе, что завтра в полдень улетаю.

— Да разве можно так, не повидавшись, — раздается на другом конце провода бодрый, совсем не стариковский голос с обидчивой ноткой. — Сейчас же приезжайте. Поговорим. — И с доброй усмешкой, — ведь я для вас — сама история!.. Адрес помните? Вот и прекрасно. Жду.

Так сразу все и решилось. На улице морозец невидимым наждаком потирал щеки. В автобусе сразу стало тепло. Вспомнились письма Максима Дмитриевича. Мелкий, но аккуратный, не испорченный годами почерк. Его беспокойство о подрастающей литературной смене, мудрые советы. А ведь писателю недавно исполнилось девяносто лет. Почтенный возраст! Накануне нашей предстоящей встречи за литературные заслуги ему присвоено высокое звание народного писателя Казахстана.

И вот я в просторном кабинете Максима Дмитриевича. Первая встреча после многолетней переписки. Крепкое рукопожатие, любопытство в глазах, широкий жест: располагайтесь как дома!

На стенах — фотографии: маленький Максимка в курточке с блестящими пуговицами. Ученик реального училища. Барнаул. Начало нашего века. Рядом — фото матери и отца-лесника. Открытые русские лица. На столе — пишущая машинка с заложенным в каретку чистым листом. Максим Дмитриевич перехватывает мой взгляд:

— Начал работу над новой книгой.

— Не устаете? — деликатно спрашиваю я.

— Слава богу, пока в седле.

Да, писатель в строю, несмотря на солидный возраст. Не без юмора заметил, что по работоспособности он уступает разве что прославленной Мариэтте Шагинян…

— Любимое дело не старит, — поддержал хозяин.

Справа у стены — вместительный книжный шкаф, в котором притягательно поблескивают разноформатные корешки. Среди них и полка собственных книг писателя.

Максим Дмитриевич вынимает несколько изданий и кладет на письменный стол. Его произведения, переведенные на многие языки мира — болгарский, чешский, немецкий, французский, итальянский…

Другая стопка книг, внушительнее первой, тоже явно мила сердцу хозяина. Сколько же их! Э.Мацкевич, В.Мосолов, С.Кустанович, В.Карпенко, Б.Щербаков, А.Лухтанов, А.Синявский… Около тридцати книг я насчитал.

— И это еще не все…

Да, немало у старейшего писателя учеников-последователей по всей стране. Их объединяет любовь к родной природе — где бы они ни жили — к пернатой и четвероногой живности, к различным явлениям и аномалиям в лесу, в горах, на берегу безымянного ручья. И еще такая душевная потребность — срочно поделиться накопленными впечатлениями — родилась как-то сама собой. И вот каждый год летом, примерно в одно и то же время “слетаются” на огонек к Максиму Дмитриевичу писатели-натуралисты из Москвы, Ленинграда, Ташкента. Очень известные, такие, как Николай Сладков, и те, кто только издал свои первые книжки. Своеобразный клуб по “интересам”. И заседает он не в душном кабинете, а на берегу многоструйной Или под перещелк соловьев и мерцание звезд. Но настоящий писатель -не созерцатель; в один из таких вечеров и родилась идея создания ежегодного природоведческого сборника. Его назвали “Лик земли”. Вскоре вышел первый выпуск. За ним последовали другие. Уже вышло семь сборников. Выпустило их казахстанское издательство “Жалын”. Благородное дело! Сколько страниц живо и памятно запечатлело прекрасный мир природы. Еще живой и — увы! — исчезающий… Задача сборника — пробудить в читателе любовь к травинке и звезде, к беззащитной бабочке и могущественному орлу, к лопоухому зайчишке и величественному туру… Ко всем нашим маленьким и большим соседям по беспокойной планете.

Все эти годы инициатором каждого выпуска “Лика земли”, как и бессменным председателем клуба, является Максим Дмитриевич. Одно его тревожит — лишь бы не погас костер, зажженный им и его сподвижниками. А погреться у их огня всегда есть кому: у альманаха множество читателей — школьников, учителей, военных, ученых, рабочих — людей разных профессий и судеб.

— Самая первая ваша книга, прочитанная в детстве?

— И вам придется давать интервью?.. — Максим Дмитриевич лукаво щурится. — Канадец Сетон Томпсон. Отец привез его книгу — тогда мы жили на заимке в лесу — из далекого уездного Барнаула. Под шелест берез до глубокого вечера зачитывался я рассказами и повестями этого замечательного писателя-натуралиста. Многие из нас выросли на его книгах. Во всяком случае, я — точно. Ну, конечно, наши — Тургенев, Аксаков, Мельников-Печерский, Пришвин…

— И все-таки, как люди становятся писателями?

— Я верю, в каждом человеке с рождения заложен какой-либо талант. Важно, чтобы родители вовремя помогли найти его и развить. Например, любовь к природе и охоте я почувствовал в семилетием возрасте. Отец взял меня с собой на озеро. Голубоватая рябь, розовые облака на закате, и вдруг… лебеди! Музыка… Тогда-то, наверное, и родилось в крохотном мальчике желание поделиться с кем-нибудь увиденным прекрасным мгновением. Музыкантом не стал, стал писателем, и это чувство не покидает меня и по сей день… А иначе, став писателем, перестаешь быть им, превратишься в холодного ремесленника.

— Ваши наставники в литературе?

— Виталий Валентинович Бианки. Я с ним познакомился в 1926 году, в Ленинграде, сразу после окончания Томского университета. По специальности я ведь зоолог. Тогда же и написал первые рассказы о животных. Я и раньше писал, но это в основном были научные статьи. Рассказы Виталию Валентиновичу понравились. Надо сказать, человек он строгий был, с большим и чутким литературным вкусом и слухом. Посоветовал и дальше работать над рассказами. Шлифовать фразы. Стали выходить первые книжки. Их тепло приняли читатели и собратья по перу.

Максиму Дмитриевичу особо дорого мнение знаменитого писателя, мыслителя-природолюба М.М.Пришвина, который горячо приветствовал его творчество, отмечая достоинства языка и научную достоверность описываемых фактов.

Биография настоящего большого художника — а к ним, несомненно, принадлежит Максим Дмитриевич — всегда полна самых неожиданных событий. Сколько бывало их за долгую жизнь в экспедициях по бескрайней пустыне Бетпак-Дала, к заоблачным вершинам Тянь-Шаня и вообще в места, где мало, а то и вовсе не ступала нога человека!..

— Последнее время в газетах и журналах опять замелькали материалы о снежном человеке. В спорах сталкиваются разные точки. Одни верят в существование йети, другие отрицают. Но отправляются на поиски новые экспедиции… А вы как думаете, Максим Дмитриевич?

— Я отношусь к оптимистам, — говорит писатель. — Правда, видеть следы, а тем паче самого нашего отдаленного предка не посчастливилось, а вот услышать убедительные аргументы о его существовании довелось.

— Вот как! Поделитесь, пожалуйста…

— Охотно. Много лет я был знаком с известным зоологом профессором Виталием Андреевичем Хахловым. Безукоризненной честности ученый. В 1914 году он окончил Московский университет и приехал к родителям в город Зайсан. Там он узнал, что на границе с Китаем казаки поймали человекообразное существо, сплошь заросшее волосами. Привязав на аркан, они держали его в юрте. Молодой ученый решил поехать туда и застрелить чудовище. По всем правилам таксодермии снять шкуру, обработать основные части скелета, зафиксировать в формалине некоторые из внутренностей. Словом, решил сохранить для науки и отвезти в Москву. Но полицмейстер города не разрешил убивать неизвестное существо, сославшись на то, что им все же может оказаться человек. Он предложил Хахлову запросить разрешение на отстрел у Академии наук. Виталий Андреевич незамедлительно отправил подробную телеграмму в Москву. Но пока ждал ответа, началась первая мировая война. Казачий полк отправили на фронт, заменив на границе новобранцами. Загадочное существо отпустили обратно в горы…

Да, Максим Дмитриевич всю жизнь находился в неустанных поисках разгадок тайн природы. На прочной научной основе. Более четверти века он работал зоологом, доцентом Томского и Казахского университетов, возглавлял ряд экспедиций, опубликовал десятки научных работ (не считая художественных книг). По праву считается и основателем новосибирской школы зоологов.

В середине двадцатых годов его, молодого тогда ученого, в Московском зоопарке заинтересовала психическая деятельность животных. После многих наблюдений в природе и в разных зоопарках Максим Дмитриевич пришел к выводу, что и у животных, как вспышка молнии в темноте, может мелькнуть проблеск элементарной рассудочной деятельности, поразительной на фоне обычных рефлексов и инстинктов. Максим Дмитриевич рассказал мне несколько таких случаев. Вот один из них:

-Даже люди и животные поступают иногда совершенно одинаково. Например, при внезапном испуге косули, джейраны, коровы, суслики и другие животные беспомощно топчутся на месте вместо спасительного бегства. Но так же поступают и люди, особенно женщины, увидев внезапно под ногами змею, даже убитую, они топчутся на месте, машут руками, кричат, вместо того, чтобы отскочить в сторону.

Из множества удивительных фактов из сферы зоопсихологии с годами у М.Д.Зверева родилась книга “Кладовая чудес”. Недаром она выдержала ряд изданий у нас и за рубежом.

— В своих научных и литературных исканиях я не был одинок, -подчеркнул писатель. — Советами и личным общением мне помогали такие наши известные ученые, как П.А.Мантейфель, С.И.Огнев, А.Н.Формозов, П.П.Сушкин. Писатели Всеволод Иванов, Сабит Муканов, Евгений Пермитин и личные друзья Скребицкий и Спаненберг. Они ушли из жизни. Но свет их имен согревает душу, движет пером…

Особенность творчества М.Д.Зверева в том, что он и признанный писатель-натуралист, и зоолог с большим стажем и десятками опубликованных научных работ. Известный уральский писатель Б. Рябинин охарактеризовал вообще все творчество М.Д.Зверева как “сплав науки и искусства. Я знал, что Максим Дмитриевич всю жизнь борется делом и словом с любым проявлением браконьерства. Человек не всегда меняет природу в лучшую сторону. Десятилетия писатель бьет в набат, зовя к спасению Балхаша. Неравнодушен он, конечно, также к постепенному умиранию Арала. Уникальные водные бассейны во имя будущих поколений должны жить. Радовать взор полноводной гладью. Притягивать по весне, как магнит, колонии птиц, стада диких животных.

Максим Дмитриевич твердо убежден, что человек должен и может искупить свою вину перед природой. Это в его силах. Внушать это, пожалуй, основная цель его жизни.

…Из соседней комнаты в наступившей паузе донеслось бойкое “ку-ку”. Часы с кукушкой напомнили о позднем времени. Пора мне возвращаться в гостиницу. Я уносил с собой новую книгу Максима Дмитриевича “На егерских кордонах”. Она продолжит наш неоконченный разговор.

Алма-Ата — Ташкент, 1988 год.

Александр ЛУХТАНОВ

Последняя сказка Бартогая

(Из неопубликованной повести о М.Д.Звереве)

Любимым местом Семена Давыдовича Кустановича был Чарынский каньон. Николай Иванович Сладков особое пристрастие питал к Тайгаку, Зверев же более всего был предан Бартогаю. Я разделял страсти всех троих, но все же наибольшее предпочтение, как и Максим Дмитриевич, отдавал сказочному Бартогайскому урочищу.

Дремучий реликтовый лес, чудом сохранившийся еще с доледниковой эпохи. Жемчужина природы Семиречья. Изумруд, затерянный среди пустынь и гор юга Казахстана. Каких только восторженных эпитетов не заслужил этот действительно райский уголок в устах ученых, писателей и художников, посетивших Бартогай!

Особую, какую-то таинственную прелесть урочищу в горах придают древние лавролистные тополя. Именно дряхлые, с толстыми стволами и уже отставшей корой, с дуплами, щелями и целыми норами, напоминающими то ли теремки, то ли избушки на курьих ножках. Идешь мимо этого лесного чудища и думаешь, кто откуда сейчас покажется: куница, удод, филин-сова или сама Баба Яга.

Бартогой напоминал Ноев ковчег, битком набитый зверем и птицей. Все годы, что я ездил сюда, я помнил рассказ Зверева: “В 38-м, когда я впервые попал сюда, стоя на одном месте можно было наблюдать одновременно сразу несколько стад пасущихся на склонах Алабайтала и Сюгаты архаров и теков. В небе над долиной кружились не менее полутора десятка крупных хищников. Барсы и рыси были обычны, а об остальном вы и сами знаете. Кабанов, зайцев, фазанов тьма, есть олени, а уж о более мелких зверях и птицах и говорить нечего, так их много.

Слухи о том, что Бартогай обречен, шли еще в 60-е годы. Слишком велик был соблазн превратить созданный природой межгорный котлован в водохранилище. Алма-Ата стремительно росла, вскоре превратившись в миллионный город. Огромный мегаполис задыхается от безводья, воды стало не хватать даже для питья, а ведь чтобы прокормить население, вода нужна еще и для орошения полей в засушливой подгорной долине.

Как-то бродя со Зверевым по лесным тропам Бартогая, я услышал от него слова, сказанные с горечью: “А вы знаете, ведь над всей этой красотой занесен топор”. С начала семидесятых эти слухи превратились во вполне конкретные разговоры.

Битва за Бартогай шла с переменными успехом. То казалось, что защитники природы одерживают верх и разговоры о плотине затухали, то возобновлялись с новой силой. Максим Дмитриевич то оживал, радуясь, как ребенок, убеждал всех, что вняли разуму, прислушались к доводам ученых и как хорошо, что общественность отстояла уникальный памятник природы, то потухал, понимая, что силы слишком неравны, и дело неуклонно идет к трагической развязке.

Очевидно, решение о строительстве гидроузла и канала было принято давно, но под давлением ученых и писателей обнародовать планы не решались до самого последнего времени, предпочитая оттягивать этот момент, как бы выпуская пары постепенно. Максим Дмитриевич как-то упомянул, что Бартогай любимое место самого Кунаева, и можно понять сомнения незаурядного человека, возможно неравнодушного к природе, облеченного неограниченной властью, в руках которого находилась судьба уникального урочища. Отсюда и те колебания и шараханья то в одну сторону, то в другую. В один из таких моментов в июле 73 года, когда показалось, что топор окончательно отведен от Бартогая, Максим Дмитриевич радостно писал мне:

“Только что вернулся из спасенного Бартогая. Сделал 400 км за полдня и был руган домашними за это крепко! Но ведь надо было объявить эту радостную весть егерям и гнать в шею оттуда всех строителей! Они еще не успели срубить ни одного кустика, и Бартогай здравствует во всем своем великолепии”.

Но это было едва ли не последнее счастливое озарение. В последующие годы все покатилось под откос. Начались изыскательские работы. Инженеры рыскали по окрестным горам, рабочие бурили разведочные скважины под плотины. Уже само их появление в заповедном сказочном лесу казалось нелепым, неестественным, кощунственным и воспринималось очень тяжело. Но преданный Бартогою, самый ярый его почитатель и защитник Максим Дмитриевич не хотел сдаваться: надеясь на какое-то чудо. Он писал в газеты большие статьи, поднимал на защиту заповедного урочища известных ученых. Однажды он сказал мне: “Мы узнали, что у гидростроителей ничего не получается. Они здорово просчитались. Бурили скважины и на глубине встретили ил. Наверное с затеей о плотине ничего не выйдет. В их лагерь под видом ничего не понимающего почти тайно ездил наш человек и разузнал об этом. Теперь они сидят, не работают и не знают, как им быть дальше. Вот мы и едем с корреспондентом “Литературной газеты” Самойленко разузнать что и как”.

Как ни тяжело мне было говорить, но я вынужден был его огорчить и развеять сомнительные надежды:

— Максим Дмитриевич, дорогой, как горный инженер и производственник скажу вам, что не остановит это строителей. То, что они задумали и заложили в план, обязательно выполнят. А что касается возникших трудностей и проблем, то на то они и инженеры, чтобы решать подобные вопросы. Выберут слабые породы, забетонируют. В конце концов закачают бетон в скважины. А скорее всего там никакого ила. Посмотрите, какими крепкими кристаллическими породами сложено устье гор. Там же не какие-нибудь осадочные или галечники, а граниты! И не остановит их кучка энтузиастов, от которых они отмахиваются, как от назойливых комаров.

— Да, пожалуй, вы правы, — сразу сник писатель. — Я как-то не подумал. Действительно, могут закачать цемент.

В производственных вопросах Максим Дмитриевич был не очень сведущ. Его наивность подкупала, а чаще удивляла. Иногда он и действительно смотрелся как человек из прошлого века.

Николай Иванович Сладков был более резок и не питал никаких иллюзий в этом отношении. В разговоре со мной он сказал примерно так:

“Итальянцы, как вы знаете, на соловьев охотятся. Из птичьих языков рагу готовят. Ради живота своего на все готовы. А тут блюдо послаще. Перегороди узенькую горловину и воды залейся! Всю зиму накапливай, собирай, а летом — вот она хоть пей, хоть, огород поливай. Лежи на боку, вода сама по арыку придет. Слишком заманчива идея!

Вы заметьте, против чего ни бился Максим Дмитриевич, никогда ничего не смог отстоять. Плотина в Медео, Капчагайская ГЭС, ельники Тянь-Шаня, которые продолжают вырубать. Это, конечно, не слабость Зверева, а воля сильных мира сего. “Против лома нет приема”. Всем сейчас управляет брюхо. Для души место только на том свете”.

Так все и вышло. Не могу без слез читать строчки самого Максима Дмитриевича о кончине его любимого детища.

“Началась вырубка леса в Бартогайском оазисе, отлов оленей, кабанов для переселения в другие места. С грустью пришлось покинуть место, десятилетиями служившее естественной лабораторией для ученых, писателей, художников. Рано утром мы навсегда уезжали с Мартыном Павловичем из Бартугая… Невидимые жаворонки журчали в небе. Сюгатинская долина напоминала о многом…

Но то было в 80 м, а в 75-79 годы мы ежегодно посещали Бартогай, собираясь компанией в 2-3-4 человека.

Шуршала посохшая трава, гремел на перекатах Чилик, с засохших верхушек тополей галдели галки, стонали вяхири и клинтухи, ворковали горлинки.

Мрачными красноватыми громадами из-за макушек тополей выглядывал массив гор Алабайтал, из дупел посверкивали глазами сплюшки, в черное отверстие древесной щели нырял пестрый удод.

Николай Иванович и я с фотоаппаратами на шее бродили в поисках зайцев, фазанов, оленей и косуль и втайне надеясь на встречу с колдунами, лешим и Бабой Ягой”. Максим Дмитриевич и Семен Давыдович с фиберглассовыми удочками часами простаивали на Чилике и ловили османов, а не менее ловкий Симка, пробравшись на тихий затон лесной протоки, одну за другой вытаскивал форель. Однажды он прибежал взволнованный:

— Дядя Саша, берите фоторужье, там змея заглотила наживку. Я и сапоги деда вам прихватил, протоку перебрести.

Бежим что есть мочи, прыгая через коряги и прибираясь под нависью отмерших древесных сучьев.

И верно, здоровенный водяной уж на крючке. Пыжится, заглатывая несчастную кобылку все глубже. Сам землисто-серый, в чешуе, как у рыбы, и глаза блестят.

— У-у, живоглот! — замахнулся на него Симка.

Змей зашевелился, тело и голова задергались. Уж выплюнул крючок и нырнул под воду.

Любознательный и непосредственный девятилетний Симка — копия своего деда — не переставал нас забавлять и умилять.

— Николай Иванович, а что это одни кузнечики ездят верхом на других?

— Ну, как тебе сказать, ездят же люди верхом на лошадях и ишаках. Так и кузнечики эксплуатируют одни других.

— Это нечестно. Несправедливо.

— А где ты видел справедливость? Жизнь так и устроена, что одни эксплуатируют других.

К вечеру все собирались к вагончику — лесной гостинице, поставленному вместо кордона, снесенного бурным паводком Чилика в 1969 году. Коллективно готовили ужин, но более всех над рыбой, картошкой и луком колдовал признанный кулинар Кустинович.

Когда на вечернем небе зажигались звезды, начиналось представление с длинноносыми лесными куликами вальдшнепами.