Воспоминания о Максиме Звереве — Любовь Шашкова

Максим Дмитриевич идет медленно, чуть сутулится. Щурясь от солнца, смотрит перед собой.

— Пожалуй, зря вы с нами. Тяжеловато. Зной усиливается,- говорю.

— Да это ерунда! — отмахивается он. — Привычен. Вот постель жестковатая. Спал неважно, привык к удобству — иронизируя, разводит руками. — А бывало, где-то сразу после войны, мы с Вовкой,- говорит он о сыне,- он вот такой же, как Максимка был,- спали только в палатках. Удобств, конечно, никаких. По ночам холодно: зуб на зуб не попадает. Бывало, от холода вставать приходилось, костер разводить, чтобы отогреться, а потом опять спать. А хорошо было! Вот беда, что значит старость! — сокрушается он.

Некоторое время идем молча. Тугай, за которым прячется протока, стал выше, будто приблизился, подрос. Воздух накаляется, густеет от испарений.

— Знаете, — не поднимая головы, говорит Максим Дмитриевич,-устал за последнее время. В связи с девяностолетием три тома рассказов готовил в издательстве. Устал, ей-богу! Оно, наверно, и пора бы,- смотрит он виновато, — чувствую себя осколком прошлого века. Держусь как поздний осенний лист на голом дереве моего поколения. Ведь почти никого не осталось из моих ровесников. А сколько было замечательных людей! Остались их книги, научные труды. Их нет… Отсюда одинокость усиливается. Грустно порой становится.

— Поэтому и постель кажется жестковатой,- смеется Володя, оглаживая блестящие темные волосы, выбившиеся из-под пестрой кепочки.

-Отдохнуть нужно от писательских дел. Воздух. Прогулки. Силы появятся, постель станет мягче,- поддерживаю Володю.

— Ага,-соглашается Максим Дмитриевич,- здесь второй день всего, а я уже бодрее чувствую себя. В этих местах ведь проходили многие годы моих натуралистических наблюдений. И это воодушевляет.

— Кто это? — обращается ко мне Максимка, увидев скользнувшую за бархан сизоворонку.- Расскажи об этой птице. Подражая нам, он пишет что-то в своей записной книжке. Может, он тоже будет натуралистом. Мне приятно об этом думать, и я представляю, что Максимка когда-нибудь вспомнит об этой поездке. Вспомнит, конечно, разговоры Максима Дмитриевича, известного натуралиста и писателя. О подобных детских встречах и впечатлениях рассказывал и писатель: еще мальчишкой он видел знаменитого путешественника, русского исследователя Центральной Азии и Сибири, ботаника Григория Николаевича Потанина. Делился воспоминаниями, как участвовал в экспедиции с путешественником и ботаником Василием Васильевичем Сапожниковым. В это нашему поколению натуралистов уже трудно поверить. Имена этих исследователей стали легендой. Такова жизнь. Как эстафеты, встречи, воспоминания передаются от поколения к поколению, сближая нас с корнями нашей истории.

Тропа прижалась к реке. Под берегом, на плоской песчаной косе, одиноко темнела фигура рыбака. Узнаем “кормильца” нашего, настойчивого промышленника сомов — Семена Давидовича Кустановича. С рассветом еще он ушел на рыбалку.

Подвернули…

— Клев, уду вам! — громко приветствует Максим Дмитриевич.

Пожелав удачи рыбаку, уходим на тропу и продолжаем путь в

сторону тугаев.

— Максим Дмитриевич! — обращается вдруг Максимка.- Вы давно первый раз были на Поющем бархане?

— Вроде бы и давно и недавно. Кажется, в 57-м или 58-м году. Но вот вспомнил, что самый первый, кто писал об этом бархане, был известный исследователь, географ — Иван Васильевич Мушкетов. Он первым и снимок сделал песчаной горы. А уж потом, значительно позднее, узнал о нем я. И вот что интересно,- обращался Максим Дмитриевич уже к юному тезке своему, поглядывая на него сверху, еще позже фотографировал этот бархан Павел Устинович Мариковский. — И, представляете, за эти годы бархан заметно вырос. Больше стал.

— Вон там, — показал он на похожий на ломоть перепревшей дыни гребень сыпучего песка, ярко желтеющего в горном развале Большого и Малого Калкана. — Там, у подножия, есть небольшой ключик. Вокруг свежая травка — оазис маленький. На водопое, у ключика, ловили мы для зоопарка архаров. Они обычно спускались с гор Калкана на водопой. Впервые, это было до войны, приехал я сюда, помню, с проводником Казакпаем. Лесником он работал. Помогал мне архаров сетями ловить. Их в то время меняли на тропических животных для зоопарка. А сколько здесь,- Максим Дмитриевич обвел рукой пески,-на той и этой стороне Или было джейранов! Ну прямо как в заповеднике каком! Кстати, потом я и предлагал создать здесь заповедник. Но в это время началась война, не до этого стало.

Он остановился, прервав свой рассказ, показал на сизоватые, словно взбухшие куртинки травы у самой обочины.

— Здесь вот всюду тогда рос саксаул. А вот до сих пор доходили туранговые леса,- показал на прибрежную полосу. — Теперь песок… А сколько дичи всякой было? И что осталось? Все куда-то вроде бы помаленьку отступает, а оглянешься через десяток, другой лет -пустыня. Причём настоящая. Мертвая. Убитая человеком.

Я глядел на призрачную канву тугайного леса, и мне не верилось, что туранги росли еще сравнительно недавно у самого берега. И в голосе старого натуралиста звучали нотки досады и безысходности. Но, видимо, не желая настраиваться на воспоминания, связанные с прошлым, по-своему прекрасным, но безвозвратно ушедшим, Максим-Дмитриевич, спохватившись, продолжал:

— Так вот, тогда я впервые, кажется, и опубликовал материал о Поющих песках в научной литературе. А потом пошли сюда разные туристы. По всему Союзу известным стал наш Аяккалкан. Хотя более сорока поющих барханов найдено в пустынях земного шара. Наш -наиболее крупный и самый что ни есть экзотический. И знаете, что еще интересно? — с душевным подъемом продолжил он. — Много раз я брал этот песок. Так он еще дома раз-два помаленьку прошелестит в банке, если встряхнуть, и на этом все. Становится самым обычным, молчаливым.

— Ну и как объясняет наука загадочное свойство песка? -спрашивает Володя.

-По этому поводу очень много разных гипотез. Бархан своего рода Тунгусский метеорит, и однозначного конкретного ответа пока нет. Например, я считаю, песчинки Поющей горы под действием постоянных здесь ветров заряжаются одноименными электрическими зарядами и при движении во время ветра, отталкиваясь, издают звук. Если ветер сильный, песок приходит в движение, тогда и слышим, как гудит или поет гора. Как хотите называйте. Так ли это? Все еще явление остается загадкой. И думаю, всегда хорошо, что есть на свете хоть маленькие, но загадки. Я часто вспоминаю слова Эйнштейна. У него там сказано было, что самое интересное, что мы можем испытать — это ощущение тайны. Она — источник искусства и науки. А тот, кто не испытал этого чувства, — подобен человеку, глаза которого закрыты… Считай проспал всю жизнь.

Максим Дмитриевич остановился, сделал в карточке короткую запись карандашом, как и полагается в полевых условиях. Пока он писал, Володя щелкнул несколько раз фотоаппаратом. Глядя на старого натуралиста, сын мой тоже достал свой дневник и принялся усердно рисовать каракули. “Где велика сила примера, там преемственность”, — думал я, глядя на двух Максимов.

Мы прошли более километра. Под ногами по-прежнему поскрипывал песок, смешанный с мелкой окатанной галькой. Через некоторое время мы оказались у зарослей туранги, у большой протоки. Сквозь деревья и береговой тростник блестела вода. На тамарисках сиреневые шапки цветов. На одном из них, не умолкая, приотпустив от набирающего силу зноя серые крылышки, пел хохлатый жаворонок.

Спутники мои, присев на ствол упавшей туранги, записывали что-то. Неожиданно над головами тонко и негромко свистнула пичуга. Над нами с шевелящейся кучей насекомых в клюве сидела птица, похожая на большую синицу, но заметно светлее. “Это илийская синица”, -говорит писатель. Обеспокоенная нашим появлением, она озадаченно прыгала, то и дело заглядывала, не осмеливалась нырнуть в дупло с птенцами, которое было где-то здесь.

— Давайте отойдем,- предложил Максим Дмитриевич. Стоило нам сделать лишь пяток шагов от поваленного ствола, как беззастенчиво птица нырнула в незаметное дупло, расположенное в стволе у самой земли. Сразу же послышался дружный писк. Птица улетела, в полумраке дупла — желтоклювые рты птенцов. Их было там так мною, что сосчитать — бесполезное дело. Они сидели друг на друге. И чудом каким-то в этой куче-мале не передавили друг друга. Зная, что синицы до нахальства смелые, мы вновь подошли ближе. Родители теперь будто давно знакомые, вполне нам доверяли и с кормом ныряли в дупло и кормили ненасытных желторотиков.

— Вез я такую илийскую синицу однажды в Сибирь, в Иркутск, профессору Скалону Василию Николаевичу,- наблюдая за синицей, вспомнил Максим Дмитриевич, — и, представляете, на железнодорожном вокзале в Новосибирске каким-то образом вылетела она из клетки. Что там было!!! На вокзале же тысячи людей. Ну как поймать? Просто невозможно. А она летает, все больше и больше привлекая внимание пассажиров. И началось: полетели в нее шапки, шарфы. Она мечется, толпа подсвистывает, подкрикивает. Ничего не разобрать. Она же дикарка, а тут столько народа. Вижу, устала, клюв разинула, крылья обвисли. Жарко. Тогда я смекнул и быстренько в клетку поилку. Воды налил. И представляете, — они же смелые и сообразительные, — в один момент шмыг и в клетке. Залетела! Но самое интересное, — говорит он, — во всей этой маленькой истории, знаете что? — Самое интересное: по вокзалу бегал какой-то мужчина и на весь вокзал страшно кричал, возмущался. В том числе мне досталось, и сполна, как виновнику этой истории. Так в чем же дело? Оказывается, он бросил в синицу свою пыжиковую шапку. Бросил и не поймал. Улетела! Сами знаете: черт и дьявол, все бывают на вокзалах. Кто-то и смекнул под шумок… — Максим Дмитриевич расстегнул ворот гимнастерки, обтер раскрасневшееся от зноя лицо. — И смех, и грех. Мужчина бегал и искал ее потом с милиционером. И мне говорил, не нарочно ли я выпустил дрессированную для этой цели птицу.

Мы снова сидели в тени туранги на шершавом, струящем тепло стволе. Быстрее всех окончил беглые записи Володя. Глянув на его руку, я понял: он уже что-то рисует. Почти каждый дневник его в конце походной жизни становится похожим на книжку в рукописном варианте с прекрасными иллюстрациями, которые он делает простыми или цветными карандашами, чернилами, иногда фломастером. Уже два десятилетия тому же самому — делать обстоятельные записи — учу и я своих юннатов. Таких дневников у меня скопилась куча. Спустя многие годы, я бы сказал, что рисунки в записной книжке натуралиста так же ценны, как и записи. По зарисовкам легко и быстро можно найти нужные страницы даже многолетней давности. Они облегчают поиск нужного места, ситуации. Я видел прекрасные рисунки и Максима Дмитриевича. У него сотни великолепных набросков животных. Они не только динамичны, они точны и жизненны. Редкое сочетание, когда свои произведения автор может сам иллюстрировать. Таким качеством в совершенстве обладал известнейший наш ученый-зоолог и писатель — Николай Александрович Формозов, с которым в свое время у Зверева была теплая дружба, как с соратником и коллегой, единомышленником. Вот и теперь на одной из карточек писатель заканчивает рисунок илийской синицы над дуплом с букетом насекомых в клюве.

Володя Нетисов вдруг вскочил и, как всегда, запечатлел идиллию молодых и старых натуралистов, склонившихся над записями в тени пустынного дерева — туранги.

Можно сказать тому, кто не знает, что весьма трудное дело — сидеть и писать, когда находишься в поле, лесу, у реки, когда столько вокруг интересного. И это нельзя сравнить с записями журналиста, берущего интервью. А когда ты среди природы, то кажется, что ничего такого нет и записать что-нибудь можно и потом, не сейчас. В таких случаях, конечно, всегда важно помнить красивую заповедь Н.М.Пржевальского, особое внимание уделявшего этому труду в продолжительных экспедициях. Николай Михайлович говорил: “У путешественника памяти нет”, другими словами: все, что видишь, узнаешь, наблюдаешь, надо записывать. Максим Дмитриевич тоже любит повторять: “Незаписанная мысль — потерянный клад”.

Над протокой, не спеша, сгорбившись и вместе с тем с какой-то необычайной грацией и важностью, какой нет у других наших птиц, летела одинокая цапля. Оказавшись над тугайным островком, окруженным оголенными барханами, где было спрятано озерко, она так же плавно, с неоспоримым достоинством опустилась. Следом за цаплей, взметывая светлыми крыльями, прошелся болотный лунь. Он спугнул уток с невидимого нам озерка. Несобранной стайкой они стремительно летели в нашу сторону. Послышался тугой и суховатый свист крыльев. Заметив нас, они круто взяли в сторону и исчезли в посеревшей от зноя дали. Пуганые! Где-то немыслимо высоко перекликались золотистые щурки. Мы подняли головы и искали остроконцие крестики их силуэтов. Приятные крики невидимых в небе птиц слетали, будто сказочные слова, навевающие ощущение простора. Они рассказывали о том, что под небом пустыни живет своя, вечная красота, величие и покой.

Круг плотной тени от туранги, закрывающей нас, переместился, уступая солнцу. Чиркая о кору тополя коготками, синицы ныряли в дупло и кормили птенцов. Они выполняли трудную и нужную работу, для того, чтобы синичий перезвон никогда не покидал тугайных зарослей.

Непривычная для нас нежность красок приилийской пустыни полнила сердце тихой радостью, ощущением первозданности. Вот она — “вотчина” натуралиста и писателя — широкая и спокойная пустыня в рыжих пятнах песка, глинистых плешинах, голубых и серых островках полыни и селитрянки, в седых саксаульниках, сиреневых тамарисках и чингиле, и еще каких-то крупных желтеющих злаках. Это места, где несколько лет назад выпустили их исконных обитателей — куланов, и они бродят сейчас вместе с быстроногими и чуткими джейранами, сайгаками. И хотя мы не видим с этого берега животных, мы счастливы по-своему, что пустыне, как матери, через много лет вернули ее детей, куланов, и не за горами время, когда возвратят ей и дикую лошадь Пржевальского.

Такова сегодня вотчина натуралиста. Все он знает здесь. По-прежнему любит ее и воспевает, но уже с болью в сердце за ее прошлое. Над листком бумаги сосредоточенное лицо, рука живет своей привычной жизнью — делает торопливую запись. Рождается новый рассказ, но в отличие от тех, которые писались здесь десятки лет назад, он будет повествовать не о величии и экзотической красоте природы Приилийской пустыни, он откроет нам тревогу человека о судьбе солнечной земли.

Настенька

Наш маленький клуб с романтическим названием “У лесного костра”, придуманный Максимом Дмитриевичем, в сборе. Почти неделю мы жили в доме егеря на берегу Или — в урочище Аяккалкан. Полдень. Сидем за дощатым столом в небольшой кухоньке, пол вымыт до цвета желтокорого лимона. Только что отведали сомовой ухи. Сома поймал Семен Давыдович. Прикрыв помытую посуду полотенцем от налетевших мух, вели неторопливый разговор о природе, анималистической литературе. Максим Дмитриевич, как обычно, неторопливо рассказывает нам, как строить рассказы о природе на фактических наблюдениях. Приводит примеры из личного опыта. Мы слушали, расслабившись, наслаждаясь прохладой дома и покоем. У двери, распахнутой прямо в пустыню, высокое слепящее солнце. Пески со всех сторон. Только в окно видна сверкающая водой излучина, заросшая редким тростником.

Разговор пошел о прошлом. Здесь уж обязательно первое место за Максимом Дмитриевичем. Дуэт ему обязательно составлял Кустанович. Опершись руками о колени, приподняв плечи, покачиваясь, Зверев рассказывал, как четыре или пять десятков лет назад с этого самого места, — он показал в окно в сторону реки, -вместе с известным ученым-зоологом Василием Николаевичем Скалоном сплавлялись они вниз по Или.

— Все в то время, а мы были молоды еще, было интересно! — тихо, но восторженно говорил он. — Построили здесь плот и стали сплавляться. Плыли, плыли с Васей мы, плыли… У него, сами знаете,-обращается он к Семену Давыдовичу и ко мне, — у него же вот такая пышная борода — во! — крутит он руками под подбородком — Хорошо ему — комарам места меньше… Все хорошо было, но одно не рассчитали: продукты оказались на исходе. Рыба не идет. Есть нечего. Оставалось только бросать задуманную экспедицию, ехать домой. Жалко и обидно. Решили тогда, если увидим артель рыбаков, их много было, выйдем, купим у них рыбы. Так и сделали. Как только показались рыбаки, причалили. Вышли. “Продайте нам рыбы”,- говорим. И странно, отказали, говорят “нельзя, и все”! И понимаете, ни в какую! В одной ничего, в другой, третьей артели, и все попусту. Боятся. Мол, узнает начальство — будут неприятности. Вот ведь беда какая! А есть-то охота! Ладно. Плывем дальше, дело уж под вечер. Сидит мой Вася, приуныл. То все пел песенки Вертинского, а тут умолк совсем. Видим, снова рыбаки. Не пошел он, “чего говорить без толку”. Решился я тогда один счастье еще попытать. Вася на плоту у отмели остался, а я пошел вброд. Подхожу: “Не продадите ли рыбки? — спрашиваю. -Второй день, как продукты кончились”, — разжалобить вроде бы хочу. “А че сами-то не можете? Мужики тоже мне!” — грубо эдак на меня один, видно, из главных в артели. А сам такой же, как Вася, уже лет под пятьдесят. С такой же длинной и пышной бородой. Из староверов похоже. Много их здесь в те годы было. Посмотрел подозрительно на меня маленькими быстрыми глазками, на Васю смотрит, а потом кричит: “Настенька! Поди-ка сюда!” Подходит к нему белобрысая девушка лет шестнадцати, ресницы как в молоке вымытые. Дочь, видно. Чего-то шепнул ей. Она кивнула головой и пошла ближе к берегу. На Васю смотрит чего-то. Потом снова к нему и тоже что-то на ухо ему. Тогда он говорит: “Сдается мне, у тебя на плоту батюшка сидит?” С таким, вроде уж бы, теплом в голосе. Я смекнул, что к чему. “Конечно, — говорю, — его и везу. В Баканас мы”. “А че там, в Баканасе-то?” — спрашивает. “Церковь батюшка собирается там строить, вот и едем”.- “Ну что же, это дело! ” — говорит с миротворной ноткой бородач и смотрит на меня уже вовсе подобревшими глазками.

“Настенька!” — снова кричит.

Выходит Настенька, сарайчик у них там какой-То камышовый стоял. “Чего тебе опять?” — спрашивает. “Поди да посмотри-ка там чего-нибудь съестного! Рыбки хорошей дай вот ему,- кивает на меня-А то люди голодные шибко!” — Максим Дмитриевич смеется, моргает часто повлажневшими глазами и продолжает:

— Для батюшки ничего не жалко! — с ударением на “о” говорит бородач. Дочь его — Настенька, тут же принесла продукты, в газету завернутые. Я в карман, хотел было рассчитаться, да где там, говорить даже не стали. Для батюшки не жалко. Церковь — нужное дело! Тут остальные рыбаки подошли, участливо кивают головами, все тоже бородатые. Целую сумку принес я на плот. Рыба, хлеб, молоко… И говорю Васе,—так, мол, и так, за попа тебя приняли. А так бы ничего не дали. Похоже, староверы-уральцы или еще какие-то.

Вася смотрит васильковыми глазами. Теребит озадаченно пышную русую бороду. Повеселел. А потом и говорит: “Ну что ж, за попа, так за попа!” Оттолкнули мы плот и только отплыли на середину Или, встал тогда Вася, да как запоет. Роста сам невысокого, а пел изумительно! Голос сочный, красивый, могучий. А столько знал разных арий, романсов, классику хорошо знал. А тут проповедь церковную затянул, над водой-то хорошо слышно. Глядим, а мужики-то на берегу — стоят все и крестятся. В тот раз продуктов на весь остальной путь хватило.

Максим Дмитриевич улыбается от нахлынувших воспоминаний одними глазами. Потом говорит: “Талантливый ученый Василий Николаевич был. А вообще смог бы и вправду попом быть. Шутка ли обладать таким голосищем!”

Слушая Максима Дмитриевича, я представил Василия Николаевича, с которым неоднократно встречался на зоологических и педагогических конференциях, республиканских симпозиумах. Синий до пронзительности взгляд его обладал притягательной силой. Невысокий, но степенный, он казался выше на самом деле, чем был. Строгий, сочного тембра голос придавал ему особое обаяние. Длинная, закрывающая грудь русая с проседью борода придавала ему вид древнерусского былинного героя, очень запоминающейся внешности был человек, неулыбчивый, но веяло от него скрытой добротой. И действительно, могучий басовитый голос ученого каждый раз наводил на мысль о сходстве его с попом.

— И что вы думаете? — с серьезным лицом, но еще со смеющимися глазами продолжал Максим Дмитриевич,- так и доехали до Баканаса. И представляете, что самое интересное: пока плыли к Балхашу, а плыли не торопясь, останавливались, где хотели, собирали зоологический материал, нам все эти дни подносили провизию рыбаки нижестоящих по реке артелей. Как они узнавали, что едет “батюшка”? Получается, как говорят казахи “узун-кулак” — “длинное ухо” сработало, обгоняя нас. Не знаю почему,- продолжал он,- но мне запомнилась дочь бородатого артельщика, такая уж белобрысая, белее некуда: волосы — лен, такие же брови и ресницы. Лицо в пушке, как в серебре. Вот такая Настенька, дочь у него была.

Не успел писатель окончить свой рассказ, как Володя вдруг резко подскакивает со скамейки, на ходу сдергивает со стены у двери бинокль и ничего не говоря, выскакивает на крыльцо и смотрит в бинокль в сторону реки. С крыльца, как на ладони, просматривается небольшая тихая протока. Ее спокойная, темная, в тени тростниковых стен вода заляпана округлыми лепешками листьев лилий и кувшинок.

— Смотрите! — показывает Володя,- ондатра белая!

Мы тоже встали и вышли на крыльцо. Бинокль пошел по рукам. Водную гладь стоялой протоки резала плывущая белая ондатра. Длинными усами за ней тянулся зыбкий след побеспокоенной воды. Чувствительные к колыханию, полу вставали, приподнимаясь на изгибах легкой волны, листья кувшинок. Зверь продвигался вдоль протоки в нашу сторону. Он останавливался накоротко, чтобы перевести дух.

Охваченный азартом, Максим Дмитриевич высказал досаду: “Не мешало бы иметь такой великолепный экземпляр. У меня же целая коллекция разной необычной расцветки шкурок диких пушных зверей. А вот ондатры такой нет. Такую вижу впервые. Альбинос! восклицает он.

Я видел эту коллекцию. Зверев собрал ее более чем за пятьдесят лет, за время своих бесчисленных поездок. Некоторые он получил от охотников. Это были шкурки кидусов, черных хомяков и хорьков и многих других зверьков с неестественной для них белой, коричневой, пестрой и желтой окраской. Трудно было определить, какому виду животных эти шкурки принадлежат.

Тем временем ондатра, словно заученным маршрутом, уверенно продвигалась вверх по протоке, значительно приблизившись к нам. И вскоре выплыла на чистый плес. Володя, как прекрасный фотоохотник, первым выскакивает за ограду кордона и, прижимая к груди телеобъектив, согнувшись, как кенгуру, обнажив худую поясницу, белеющую из-под защитной рубашки, не бежит, а прыгает к протоке. Тоже залетаю в избу. Хватаю телевик и следую за ним, в уверенности заполучить редкий кадр.

Чтобы не испугать осторожного зверька, срываю и бросаю на песок издали заметную белую кепку. Моему примеру следует Володя. Из обленившихся собеседников после сытного обеда в один миг мы обратились в страстных охотников: стоит ондатре остановиться для короткого отдыха, как мы мгновенно застываем в странных позах, часто с неестественно поднятыми ногами. Мы знаем, что одноединственное движение с нашей стороны, и она исчезнет, лишь шлепнув плоским хвостом о воду. Тогда, все пропало. Наш азарт передался и всем остальным: они разговаривали тихо и восторженно, удивляясь необычайному зверьку.

Ондатра останавливается, оставаясь на плаву совершенно неподвижной, будто крупный цветок лилии. Я не исключаю, что наша липовая конспирация на голом берегу, возня, и подшагивания вызвали обоснованное подозрение. Зверек насторожился. Стоит окаменевший Володя, не в лучшей позе и я.

Ондатра, пока мы стояли в странных позах, доплыла до редкого тростника у противоположного берега, и теперь полосато белеет, перечеркнутая стеблями. Она подгрызает их, вытаскивает на кормовой столик и, собравшись в белоснежный ком, съедает. Снимать невозможно. Мы досадуем от беспомощности.

Насытившись, без всплеска, словно в масло, она соскальзывает с кормового столика и уходит в воду. И вдруг совершенно неожиданно появляется вновь на середине протоки, всего в десяти-пятнадцати шагах от берега. Не сговариваясь с Володей, падаем перед ней на колени и юзом, на животах, ближе к воде. Появилась возможность снять крупным планом. Медленно приподнимаемся, растущим тростником встаем из прибрежной травы, целимся, щелкаем фото снайперами. Потом так же медленно опускаемся и ползем. И вот, наконец-то, ондатра, как на ладони: отчетливо видны красноватые, будто воспаленные от собственной белизны, глаза и толстые белые усы. Еще несколько щелчков, но, как бывает, в самые прекрасные, ответственные мгновения, пленка у меня кончается. Это, кстати говоря, тоже один из тех случаев, подчас играющих не менее важную роль в трудном счастье фотоохотника. С досадой опускаю телевик. С завистью наблюдаю за Володей. Он добивает последние кадры. Но вскоре тоже теряет интерес к отстрелявшейся “стеклянной дальнобойной пушке”. Ондатра по-прежнему невозмутима. Она плывет совсем близко вдоль нашего берега. И более того, вскоре же вылезает на берег. Словами не выразить нашей досады. Нечем снимать! Как было бы здорово!