Воспоминания о Максиме Звереве — Любовь Шашкова

А ведь многие наши литераторы для своих писаний требуют особого уюта и комфорта.

Согласитесь, сильное творческое начало — оно из секретов долголетия. Прибавьте к этому — общительность человека, его доброжелательность по отношению к другим.

Все это находит обратную связь. Заметьте, книги Зверева не нужно было “пробивать”, они не нуждались в протекции, одно его имя было паролем на “зеленый свет” в издательствах.

Максим Дмитриевич был всегда в движении. Не пользовался общественным транспортом, утром умеренно занимался зарядкой, возился в палисаднике с цветами, зимой разгребал снег и при первой же возможности выезжал на природу. Кстати, никогда не пил и не курил. Весь его облик излучал доброту.

Не хочу, чтобы его образ выглядел сусальным. Творческому человеку присущи страсти. Но, повторяясь, говорю, что за столетнюю жизнь ему трудно было вспомнить какой-либо грех, за который бы его мучила совесть.

Я бы мог еще долго рассказывать о Звереве, несомненно уникальном человеке. И счастлив, что судьба незримо связывала меня с ним долгое время, несмотря на весомую разницу в годах.

Написать эти строки — это мой долг. У других могут быть свои долги перед этим прекрасным человеком. Ведь за век его жизни, как он сам говорил, сменилось три эпохи. А это что-нибудь да значит.

Я вовсе не задавался целью перечислять все его заслуги и достоинства, его награды и звания. О нем написано достаточно много и разными авторами, я попытался лишь поделиться некоторым своим личным восприятием этого человека, насколько его знал и понимал. И не более.

Обычно, когда уходит значимая личность, о ней начинают много говорить. И здесь не обошлось без этого. Не хочется повторять цитаты, но в шандуровской папке, которую передал мне Володя Зверев я обнаружил рукописный листок с некоторыми высказываниями в адрес моего учителя, которые я все же хочу привести.

Некий кандидат наук из Киева красиво пишет: “Ваши жизненные и творческие вершины высятся, как величественные белые кроны Алатау, Вы утвердили себя среди натуралистов мира, светите же добрым, ясным светом людям, вашим почитателям, пребывайте в ясной мудрости вечно!” Практически так и случилось.

Некто Петр Дедов из Новосибирска делится своим мнением: “ В М.Звереве поражает верность избранной теме, святая преданность ей. Всю долгую жизнь рассказывать о природе, ничего не повторяя, находить новые грани, сюжеты, образы, слова. Это воистину подвижническая работа — служить своим словом родной природе и сущему в ней”.

А москвич Василий Песков — публицист с мировым именем отмечает: “Вы теперь патриарх нашей природоведческой литературы. От всех тех, кто моложе, спасибо за прожито-увиденное в ваших книгах”.

Цитат еще предостаточно. От В.Бианки до Д.Кассиля. Но дело, конечно, не в их количестве. Именем М.Д.Зверева названа улица Грушовая, на которой он прожил всю жизнь и сейчас живет его сын Володя с семьей.

Недавно он подарил мне новую книгу отца “В чистом поле не догнать” с замечательным набором чудесных рассказов — солнышек. Сборник отпечатан в Москве по заказу нашею Министерства культуры в 2003 году. Это был год Казахстана в России. Полезная добрая книга. И хорошо, что она стала еще одним мостиком, связывающим культуры наших народов.

Уверен, что это не последнее издание Максима Дмитриевича. И не потому, что вообще некому писать о природе. Он ходил десятилетия по земле, любил живой мир, которого сейчас все меньше и меньше.

Современный человек должен знать, что мы обязаны беречь, что мы должны вернуть планете, если нам это удастся. В этом — главное наследие и назначение творчества великого писателя-натуралиста.

2004 г.

Виктор МОСОЛОВ

Нам его не хватает…

Если бы читателям был задан банальный вопрос — кто из писателей, пишущих о природе, Казахстана, самый известный, самый любимый, то, без сомнения, назван бы был Максим Дмитриевич Зверев. И это вполне справедливо! Имя Зверева известно не только в Казахстане, но и за его пределами: в России и даже в дальнем зарубежье. Вышло у него около двух сотен книг, кажется, даже больше, причем огромными тиражами, что само по себе уже говорит о большой популярности писателя.

Как и всякая незаурядная личность М.Д.Зверев привлекал и после своей кончины привлекает внимание литературоведов, журналистов, зоологов и просто читателей — его давних многочисленных поклонников.

Писалось о Звереве немало, вышла даже отдельная книга о его творчестве (Н.А.Еремина “Счастливый дар”, 1990 г).

Впервые я увидел писателя лет эдак около сорока назад, когда он пришел рассказать о своем творчестве на биофак КазГУ. Он призывал и нас-студентов попробовать себя в литературе о природе. Уже после окончания университета, работая в институте Зоологии, я принес в издательство “Кайнар” рукопись своей первой книжки. Мне сказали, что желательно бы показать писателю-натуралисту Звереву, если ж даст добро, то рукопись наверняка будет принята. Пришлось, преодолевая неловкость, идти к Максиму Дмитриевичу. Вот с этого момента, по сути, и началось наше с ним знакомство. Потом пришлось и сотрудничать, подбирая рассказы для коллективных сборников о природе.

Мне приходилось встречаться со многими писателями, но самые непринужденные отношения сложились с Максимом Дмитриевичем. Потому что он был по человечески прост, к литературе относился без пафоса, как к обычной, очень трудной и, конечно, любимой работе, молодые авторы были для него младшими и менее опытными собратьями по перу. Зоологов, пишущих о природе, он все же выделял и говорил нам:

— Не отрывайтесь от темы природы. Писателей, пишущих о другом очень много, но мало кто так хорошо знает живую природу, как вы, зоологи…

Когда началось строительство Бартогайской плотины, егерь Петренко (главный герой рассказов Зверева о Бартогае) перешел работать в Алматинский заказник, кордон его теперь был недалеко от Алма-Аты, за горой Кокгюбе. Однажды мы с Максимом Дмитриевичем решили его проведать. Оделся Максим Дмитриевич по походному, в какую-то старую суконную куртку, на ноги надел валенки с глубокими галошами, — и пошли… Кто бы мог подумать, что идет писатель, опубликовавший две сотни книг! Одежде он не придавал значения, помню его зимой в черном старомодном пальто и потертой меховой шапке, только на выступления и встречи надевал он строгий костюм и галстук.

Были ли у него недоброжелатели? Явных и откровенных врагов, мне кажется, не было. Но нередко приходилось слышать, что Зверев пишет коряво, везде его правят и он этому не противится.

Дело в том, что Зверев вышел из науки, им написано много научных статей, привыкший к обязательной точности описания, он, думается, сознательно избегал сугубо личного, субъективного изображения природы. Соединение в единое гармоничное целое ученого и художника не всегда происходит гладко. Для Зверева всегда был болезненным вопрос — можно ли в художественном произведении наделять животных человеческими чувствами? Нет, — говорил в нем ученый, — нельзя, это антропоморфизм! Ему возражали: “Посмотрите на чеховских “Белолобого” и “Каштанку”, сплошной антропоморфизм, но какая прелесть”. Он же доказывал свое. Ему порой было трудно, слова, которыми он старался выразить свои чувства, сопротивлялись… В 1953 году ему под шестьдесят, а он обращается к своему другу и учителю Виталию Валентиновичу Бианки: “Научите, как работать над своим языком…”

Коротенько выскажу свое искреннее отношение к творчеству М.Д.Зверева. С годами оно менялось.

Не помню точно, учась в каком классе я впервые раскрыл книжку Зверева. И такое странное, почти потрясающее впечатление произвела она на меня — пахнуло простором, степным духом, оказывается, здесь, почти рядом существовал удивительный мир зверей, птиц, растений… Рассказывалось об этом просто, понятно и доступно самому неискушенному читателю…

В более поздний период, познакомившись с прозой стилистически усложненной, без сомнения талантливой, оригинальной по языку и мысли, я несколько охладел к рассказам Зверева, они показались мне слишком простыми.

Но вот сейчас, уже в годах немалых, когда прочитано много разных книг, я вновь раскрываю томик Зверева и наслаждаюсь его незамысловатыми, но такими интересными рассказами. Их простота и некоторая корявость кажется мне достоинством. Я будто беседую у лесного костерка с много повидавшим, немолодым и очень мудрым человеком.       

Когда-то индейский писатель Серая Сова сказал, что во многих хорошо написанных и прочитанных им книгах было “мало мяса”, т.е. сути. И тогда он взялся сам писать книги.

У Зверева в книгах “много мяса”, потому что у него не перепевы где-то прочитанного, а свое, зверевское! И никакое “редактирование” не смогло его вытравить.

Он много дал молодым авторам, при общении с ним как-то сама по себе пропадала робость, улетучивались комплексы, каждый начинал понимать, что в литературе надо просто много и хорошо работать. Он создал секцию охраны природы при Союзе писателей Казахстана, под его руководством стал выходить коллективный сборник рассказов о природе “Лик земли”, многие из авторов которого впоследствии стали членами Союза писателей,

Максим Дмитриевич любил охоту, уже в детском возрасте он выезжал с отцом на уток. Охотился и в зрелом возрасте, написал книжку “Рассказы старого охотника”. В последние годы охотничья тематика из его творчества постепенно уходит, повидимому это связано с обострившимся антагонизмом между сторонниками охоты и ее противниками. В принципе он никогда не был противником культурной охоты, когда, согласно охотоведческой науке, проводимым в хозяйствах биотехническим мероприятиям, соблюдению сроков и норм отстрела дичи, количество зверей и птиц в угодьях не уменьшается, а остается на оптимальном уровне. Всякая другая охота — браконьерство! Он боролся с браконьерством, индивидуальным и государственным, своими статьями в газетах…

Одно из последних воспоминаний — мы идем по улице Толе би, где стоит памятник Маншук Маметовой и Алие Молдагуловой, я провожаю его домой. Звереву уже за девяносто пять, он говорит о рукописях молодых писателей-натуралистов, о возникших в связи с перестройкой трудностях с книгопечатанием, о природе, он весь в заботах о Балхаше, Чарыне, Арале…

Вот такой был писатель Максим Дмитриевич Зверев. Нам его очень не хватает, его спокойной уверенности, жизненной мудрости.

Я почти не приводил названий произведений Максима Дмитриевича. Но возьмите любую книжку, на обложке которой значится фамилия Зверева, и вам трудно будет от нее оторваться.

Борис ЩЕРБАКОВ

ТРАВЫ ПАМЯТИ

(главы из повести)

Вотчина натуралиста

Чтобы оттаять от будничной суеты, порой пресыщающих удобств городской цивилизации, с Володей Нетисовым — прекрасным фогографом-анималистом, мы решили поехать в экспедиционную поездку вместе с Максимом Дмитриевичем Зверевым. Подготовился к ней по-своему и сын мой — третьеклассник Максимка. Условия поездки оговорены путем переписки, телефонных разговоров, в часы личных встреч. Главная, подстрекающая воображение, цель — своими глазами увидеть Приилийскую пустыню. Самим хотелось услышать таинственный голос, волнующий многих любознательных людей. Нас нетрудно понять: в школьные годы еще, читая о поющем бархане в книжках Зверева, потом Мариковского, Сладкова, слушая рассказы о ней других очевидцев, я долгое время жаждал сам побывать на этой “Волшебной” горе, которая является чудом природы пустынь Казахстана. Потрясающее впечатление это уникальное явление пустыни, говорят, производит не только на туристов, но и на видавших виды исследователей, землепроходцев. До сих пор так же волнует природа “кричащих камней» в знойных пустынях Африки. А сухие дожди? Даже звучит парадоксально. Только под небом великих песков можно созерцать фата-моргану, испытать удушье самумов, услышать звенящий от наэлектризованных песчинок воздух и много еще чего, что может только она — ее величество Пустыня. Итак, решено ехать самим.

На вертком “газике” за рулем сидел Володя Зверев. Участников экспедиции пятеро: Максим Дмитриевич, приятель его — московский натуралист, писатель Семен Давидович Кустанович, Нетисов Владимир и я с сыном Максимом. Минуя предместья Алма-Аты, дорога несла нас в сторону реки Или. Вдоль асфальтированного шоссе, сопровождаемого рядами пирамидальных тополей, зеленели яблоневые сады, виноградники и зреющие хлеба. По левую сторону дорога к самому горизонту уходила равнина. На юге, справа, небо закрывали высокие хребты Джунгарского Алатау. Там и сям взлетали заснеженные пики. Вершины их тонули в белых, как пар, и темных, как дым паровозных труб, тучах. И оттого хребты казались дикими и неприступными.

Показался пост ГАИ. Перепоясанный, как верстовой столб,- в белых линиях ремней, властно и лениво постовой поднял жезл. Володя сбросил газ, погасил скорость, “газик” через метров пятьдесят остановился. Доставая из нагрудного кармана на ходу документы, Володя пошел к постовому. Через несколько минут у дверцы, где сидел Максим Дмитриевич, стоял в синем милицейском плаще старший лейтенант лет сорока пяти. Он вежливо взял под козырек. Максим Дмитриевич распахнул дверцы. Окинув его быстрым взглядом черных живых глаз, лейтенант сказал: “Позвольте, Вы будете Максим Зверев?” — Выжидающе и улыбчиво он смотрел на Зверева.

— Да,- несколько растерянно ответил писатель.

— Максим-ага! — снова козырнул лейтенант— Вы извините, но увидев, что у водителя такая же фамилия и соответствующее отчество, спросил, не сын ли он любимого мной писателя. Сын ваш сказал, что и вы едете.

— Вот я,- не зная, что и ответить, испытывая неловкость, улыбался Зверев. 

Лейтенант протянул руку для приветствия и подчеркнуто, официально представился.

— Очень рад, что наконец-то увидел вас своими глазами. От всей души хочу пожелать вам, Максим-ага, крепкого здоровья, и прошу, чтобы еще больше писали в своих книгах о нашем родном Казахстане. Пищите больше! Мы с удовольствием вас читаем. Извините, Максим-ага! Всего вам доброго! Счастливого пути! — Он снова обежал нас глазами, взял под козырек и захлопнул дверцы.

Некоторое время мы все молчали, тронутые искренним уважением начальника поста ГАИ.

— Хорошо вам, Максим Дмитриевич, гаишники все знают, козыряют. Так можно ездить, даже нарушая правила,- говорю.

Максим Дмитриевич, поправив егерскую фуражку, с которой не расстается в полевой обстановке, и положив руки на переднюю скобу панели, не поворачиваясь, говорит:

— По-всякому бывает в жизни. Сейчас вспомнил и совсем другую встречу. Я рассказывал или нет, как в меня стреляли? — повернулся он к нам. — Так вот, стояла поздняя осень. Было это в 50-х годах. Мы всей семьей на новом ГАЗ-69, проданном мне по распоряжению министерства, как натуралисту-писателю по ходатайству Союза писателей, ездили с Петренко на кордон в Кокпек, где он был егерем. Чего-то задержались до темноты: помню, Мартын в тот раз скандалил с тремя браконьерами. Отобрал у них два ружья. Они ввалились ко мне и требовали, чтобы Петренко отдал ружье. Конечно, я им отказал. Ушли с ругательствами и угрозами.

Совсем стемнело, когда мы оставили кордон. Только машина взяла подъем Кокпекского ущелья и вышла на ровное место, вдруг из темноты выстрел. Огонь и одновременно щелчок пули по кузову совсем рядом около жены — Ольги Николаевны,- Стой! Стой! -испуганно закричал Вова. Прикинул: я один по существу, а их трое с ружьями, мы безоружны. Надавил на газ до отказа, чтобы те перезарядить и еще раз выстрелить не успели. И представляете,- он поворачивается к нам, показывая,- пуля угодила точно в сварной шов кузова, где он обычно вдвое толще. Это было единственное непробиваемое место. Такая вот узкая полоска, и надо же было попасть в нее! И сейчас “жива” эта вмятина. Стреляли в меня, сидящего за рулем, но мы ехали быстро, и они попали бы в Ольгу Николаевну, если бы не шов. Она сидела у меня за спиной. Вот видите, как иногда защитника природы встречают и провожают,— улыбается он.

Часа через два свернули с шоссе. Потянулись пески. Желтизна пробивалась сквозь заросли колючих кустарников и высоких спутанных трав. Кое-где вскипали купы сиреневых соцветий неизвестных мне растений.

— Вон Поющий бархан! — повернулся и показал кивком головы вперед сидящий за рулем Володя. Все дружно подались к ветровому стеклу: вдали, на фоне лиловых отрогов Джунгарского Алатау, запирающих собой облачное небо, ярко желтел песчаный гребень. Межмрачноватых гор лишенный растительности бархан казался лишним, ненужным и чужим. Среди черных гор Большой и Малой Калканы он был крикливо ярким. Эта его особенность привлекала. Было очевидно, что песчаная гора нетипична для соседствующих гор, потому загадочна.

Пока мы удивлялись песчаной горе, дорога тянулась по южноказахстанской саванне. На заросшие травами барханы выбегали зонтообразные тополя-туранги. Одетая в травы и кустарники, пустыня неодолимо влекла, управляла волей натуралиста. Хотелось идти и идти, одолевая отлогие барханы.

Встречи с турангой напомнили мне тугаи Каракалпакии, где я бывал, путешествуя в низовья Амударьи. Но деревья, тополя там были очень большими; в два-три обхвата стволы. Теперь их нет. Свели под рисовые поля. Здесь другое: деревья невысокие, с искривленными стволами, а кроны круглые, зонтообразные. Ощущение, что находишься в африканской саванне. Такие ландшафты уже редкость. В Казахстане туранга — исчезающее растение занесена в Красную книгу. Тревожно, что исчезает вид и целые ландшафты, окаймляющие побережья рек пустынь Средней Азии и Казахстана. Свежей раной -память о недавно уничтоженном Бартогае — уникальном уголке Южного Казахстана. С туранговыми лесами исчезают ценные и редкие растения, скудеет свойственное этим лесам царство птиц и зверей. Ландшафты мертвеют. Если в ближайшее время отношение к тугаям не изменится, не будут они защищены действенными ограничениями законов, скоро, и даже очень, придется сожалеть не только нашим потомкам, о которых мы часто и много говорим, но и нам — живущим сегодня.

— Фазан! — внезапный голос прервал мои невеселые мысли. Володя резко притормозил. Около дороги, на прогалине, спокойно вышагивал великолепный петух. Грудь его словно отлита из жаркой меди. На чернильно-синем, с белоснежным кольцом горле маслянисто играли отсветы угасающего дня. Длинный серповидный хвост, рассеченный стеблями трав, светился краснотой железа. Вытянувшись, фазан смотрел куда-то вдаль, словно стоял на часах, поджидая кого-то. Приятная встреча! Снова плывут барханы, а в глазах медноперый петух с белой перевязью на темно-синей шее.

Пески заметно поднялись — барханы стали выше, оголились, и лишь в понижениях зеленели низкорослые тростники — указатели на близкий уровень грунтовых вод. И снова невысокие и кривоствольные в серой трещиноватой коре туранги. Вдали, за барханами, блеснула и пропала излучина Или. А еще через некоторое время сероглинистая вода лениво ползла в низких и плоских берегах, разделенная огнистой полосой низкого солнца. Еще поворот- и из-за барханов встал крытый шифером чистенький, в редкой посадке тополей, дом егеря.

— Ну вот и приехали! — повернулся к нам все это время о чем-то сосредоточенно думавший Максим Дмитриевич.

Из дома вышел худощавый, с открытым лицом молодой человек. На нем егерская фуражка, лихо сдвинутая на затылок, выцветшая клетчатая рубашка, синие, вздутые на коленках брюки.

— Вот сюда,- показал он на крыльцо домика. Пока мы разгружали свой скарб, егерь открыл двери свободной половины дома, где были приготовлены кровати. Распахнул окна, чтобы освежить застоявшийся, нагретый в стенах воздух пустыни.

Дом одиноко стоял на небольшой возвышенности. От его крыльца берег отлого уходил к реке и отсюда, метрах в тридцати, в спокойном блеске вод спала широкая протока. Километрах в десятки вверх по реке, желтела острая спина Поющего бархана. Над Джунгарским Алатау поднимались темные, непонятно откуда приплывшие тучи. Ожидался дождь.

Утро следующего дня выдалось ясное. Рассеянный свет мягко играл на омытых ночным дождем листьях тростников и маленьких топольков у нашего порога. Пустыня дышала свежестью редкого здесь дождя. Еще кое-где плыли остатки перламутровых облаков.

Чаепитие шло на веранде. Володя и я собирались на экскурсию. Бинокли, телевики и фотоаппараты с черно-белой и цветной пленками собраны. В рюкзак бросили банку тушенки, сухарей, кружку для воды. В последние минуты перед нашим выходом за нами увязался Максимка. Вышли из дому и вдоль реки, прямиком, к темнеющим вдали тугаям, к бархану. Из пустыни тянул легкий ветерок, дыхание его было насыщено терпким полынным запахом.

— Ну что ж, товарищи-натуралисты. Если вы позволите, то я для начала провожу вас до ближайшей протоки. Покажу местный тугай. Как-никак, а знаю места эти с довоенного времени,- говорил Максим Дмитриевич, неожиданно догнавший нас. На нем кирзовые сапоги, гимнастерка, Светлая кепка с длинным козырьком прикрывала от солнца лицо. В руках картонные карточки, ручка. Настроение у всех приподнятое. Сказалась, видимо, ночная свежесть и помолодевшие после дождя пески. Шли не спеша вдоль реки. Вдали виднелись тугаи и там, по словам Максима Дмитриевича, протока, на которую он решил сходить вместе с нами.

Воздух быстро прогревался. Жаром задышали пески. Тропка то прижималась к берегу, то уклончиво тянула в сторону.

Над рекой тишина. Не слышно куличков, лишь мелькнет у серой косы одинокая крачка, стороной пройдется черная ворона и далеко слышно, как их крылья режут горячий и сухой воздух. Неожиданно из песков полилась чистая песня жаворонка.

— Хохлатый поет! — не поворачиваясь, говорит Максим Дмитриевич. Самая обычная здесь птица. Раньше очень много было. А теперь, непонятно почему, даже жаворонков мало. Вот ведь удивительно! Специально никто не охотится, а жаворонков нет. Мало их стало вообще в Казахстане. Беда прямо! Что делается с природой?- Максим Дмитриевич остановился и чуть опустив плечи, делает запись в карточке.

Придерживая на груди телевик, Володя шагает молча впереди и время от времени оглядывается. Он всегда, как говорят, в творческом поиске. Глаз у него бывалого натуралиста-фотографа, как говорят,-пристрелян. Всегда удивляюсь умению его в обычном, казалось бы ничем не примечательном, найти место для хорошего кадра. В этом многократно имел возможность убедиться. И каждый раз после совместной поездки Нетисов приносит пачку фотографий, и среди них обязательно высокохудожественные. А снимал он их там, где ничего подходящего, на мой взгляд, не было. Володя уходит шагов за тридцать вперед и, присев, в напряжении что-то снимает. Вот он встает и машет нам рукой: “Остановитесь, мол”. Сам уже светит химическим глазом “Зенита” в нашу сторону.