Казахстан в 20-40 годы XIX века — Е. Бекмаханов – Страница 26

К началу XIX в. произошли существенные изменений во взаимоотношениях казахов и царской России. Царизм в первой половине XIX в. берет курс на превращение протектората над Казахстаном в реальное подчинение, с применением всех методов активной колониальной экспансии. Уже к 20—30-м годам XIX в. «царская Россия, наступая на Казахскую степь с двух сторон — со стороны Сибири и Оренбурга,— захватила значительную часть лучших казахских земель и вплотную продвинулась к центральным районам Казахстана^ На захваченных территориях воздвигались военные укрепления — крепости, приказы (диваны) и т. д.

При таких изменившихся внешнеполитических условиях предстояло Кенесары вести переговоры с властями о протекторате.

С первых дней своей деятельности он завязывает сношения с царским правительством, надеясь найти с ним общий язык, и в то же время отказывается идти на подданство среднеазиатским ханам. По этому поводу султан-правитель Ахмет Джантюрин писал: «Кенесары совещался с ними (приверженцами— Е. Б.), решил в твердом своем намерении не быть под властью Хивы».

Кенесары говорил своим приверженцам: «Россия больше всех государств и русский царь старше всех царей». В другом письме он русского царя называет «старшим братом», а Аблая и Валихана — «младшим братом царя». Но при этом, повторяем, в своих дипломатиечских переговорах с властями Кенесары настаивал на восстановлении отношений, существовавших при его деде Аблае.  Кенесары изъявлял согласие стать под протекторат России, но требовал сохранения политической независимости и территориальной целостности казахов. Именно так ставился вопрос об отношениях с империей в письме Кенесары Горчакову, посланном с Тобылды Тохти-ным и Кочунбаем Казангаповым, которое мы цитировали выше.

Аналогичное письмо было послано им и на имя Николая I. Все эти письма остались без ответа. По поводу этих писем Кенесары несколько позже Западно-Сибирский генерал-губернатор писал: «Не признавая приличным входить в переговоры с первыми виновниками беспорядков в степи, а тем менее подавать им малейший повод надеяться, что они могут предлагать Государю Императору какие-либо условия, кроме неограниченной покорности, оставил я письмо Кенесары без ответам».

 Дипломатические неудачи Кенесары объясняются тем, что он не понимал происшедших со времени Аблая изменений во внешнеполитических отношениях казахов и царской России. Ко времени Кенесары царская Россия прочно обосновалась в важнейших районах Казахстана, укрепила там свои аванпосты, построила укрепления и отнюдь не собиралась покинуть завоеванную территорию. Сообразно изменившейся обстановке, Кенесары надо было найти другой путь, более приемлемый для царской России. 

Бесплодность своих попыток в конце 30-х годов он объяснял только враждебностью сибирских властей В конце 1838 года, покидая со своими приверженцами пределы Среднего жуза, Кенесары писал: «Я имею много врагов, а сибирское начальство кроме клеветы ничего доброго ко мне не питает». В другом письме Кенесары писал, что сибирские власти «как пиявки высасывали кровь киргизскую».

Впоследствии свой уход из пределов Среднего жуза в районы Иргиза и Тургая, подведомственные Оренбургскому военному губернаторству, Кенесары в письме Горчакову мотивировал так:

«Уже 9 лет кроме непрестанного преследования нас никакой милости и снисхождения со стороны Вашей не было нам. Прежде всего, мы послали посла с письмом, заключавшим просьбу нашу; Вы изволили вознегодовать на посланного и отпустили, содержав его под арестом; это мы не принимали себе в обиду, а в доказательство покорности нашей и после того еще послали два письма, но Вашего ведомства старшие султаны и волостные управители у посланных людей отбирали лошадей и письмо сожгли, не допустив до Вас. Потеря надежды получить какие-либо милости со стороны начальства Сибирского края была причиною отложения и измены нашей в течение нескольких лет»

Обосновавшись со своими приверженцами в районе Йрги-за'и Тургая, Кенесары завязал переговоры с оренбургскими властями.

В отношении восставших казахов и самого Кенесары В. А. Перовский держался иных взглядов, чем Горчаков. Западно-Сибирский генерал-губернатор Горчаков, имевший большую поддержку со стороны военного министра Чернышева, считал, что только путем вооруженной борьбы можно покончить с повстанцами и завершить колониальное завоевание Казахстана. «Возбуждение страха,— писал Горчаков,— есть существенный способ для успеха переговоров с азиатцами».

Поэтому с первых же дней восстания Горчаков ни разу__не вступал в переговоры с повстанцами, оставляя их письменные обращения без всякого ответа. Отсюда понятно, почему Кенесары в своих письмах часто жалуется на Горчакова, обвиняя его в беззаконных грабежах своих аулов.

Оренбургский же военный губернатор граф В. А. Перовский держался противоположной точки зрения. Он также имел большое влияние, причем его лично поддерживал Николай I. Говоря о Перовском, историк Оренбургского края Лобысевич писал: «Пользуясь особенным доверием государя, имея, стало быть, сильную опорную точку во всех своих действиях, граф Василий Алексеевич был, особенно во второй период своего управления краем, чрезвычайно смел, предприимчив и в высшей степени самостоятелен».

Перовский стремился к мирному урегулированию конфликтов с повстанцами, без применения репрессивных мер. Министр иностранных дел Нессельроде и сам Николай I на первых порах разделяли точку зрения Перовского и поддерживали его планы в отношении восставших казахов. Только после неудачной Хивинской экспедиции 1838—1839 годов отношение к Перовскому и к его политике изменилось, и правительственные круги все больше стали поддерживать князя Горчакова, продолжавшего беспрестанное преследование восставших казахов.

Перовский стремился найти общий язык с повстанцами и добиться добровольного принятия ими подданства царской России. Об этом свидетельствует донесение председателя Оренбургской Пограничной Комиссии Ладыженского в Азиатский Департамент: «Довести Кенесары до добровольного принятия и верного соблюдения условий, налагаемых законами подданства, есть та мудреная задача, которую предложено нам разрешить».

Примирительное отношение Перовского к повстанцам объясняется, в первую очередь, той своеобразной обстановкой, которая сложилась в конце 30-х годов на юго-восточном плацдарме колониальной экспансии России. Как известно, к этому времени относится массовое вооруженное выступление крестьян и казачьих военных поселений в Оренбургском крае, вызванное жесточайшим феодально-крепостническим гнетом. Оренбург оказался в тисках двух враждебных сил, с одной стороны, оренбургских крестьян, а с другой — казахских повстанцев. В такой сложной обстановке перед военным губернатором Оренбургского края графом В. А. Перовским предстала задача максимально разрядить накалившуюся атмосферу. Не имея реальной возможности одновременно подавить вооруженное выступление русских крестьян и казахских повстанцев, он решает изменить свою политику в отношении казахов. Идя навстречу желаниям руководителей повстанцев "о прекращении военных действий, он охотно вступает в переговоры с Кенесары. При этом Перовский не только хотел добиться прекращения военных действий, но и добровольного принятия казахами российского подданства. Как дальновидному политику, ему была ясна бессмысленность посылки отдельных отрядов в казахскую степь. Поэтому Перовский старался мирным путем урегулировать казахский вопрос.

Наряду с этим, на политику Перовского в казахской степи оказала некоторое влияние окружавшая его среда. Известно, что в 30—40-х годах в Оренбурге проживали представители передовой прогрессивной интеллигенции. В то время с Перовским работали в Оренбургском крае В. В. Вельяминов-Зернов, известный своими учеными трудами по истории Туркестана и Казахской степи; писатель В. Даль (казак Луганский) — автор «Толкового словаря русского языка»; В. В. Григорьев— крупнейший востоковед-ориенталист. Кроме того, с Перовским находился Г. Ф. Гене, долгое время работавший председателем Оренбургской Пограничной Комиссии — он явно симпатизировал казахам. По рассказам старожилов, Г. Ф. Генс устроил у себя приют для беспризорных казахских детей. После своей смерти Генс оставил ценное исследование (в рукописи) по истории и этнографии казахов. Сам Перовский общался с передовыми людьми того времени, он был близок с А. С. Пушкиным и В. А. Жуковским. Брат Перовского был известный писатель Антон Погорельский, его племянником был поэт граф А. К. Толстой. Наконец, в эти годы в Оренбургском крае находилось много польских ссыльных, среди них были Томаш Зан — известный друг А. Мицкевича, основавший Оренбургский музей; талантливый И. В. Витке-вич, в то время работавший в Оренбургской Пограничной Комиссии. Впоследствии ему суждено было играть видную роль в качестве тайного агента правительства при афганском эмире Дост-Мухаммеде.

Помимо всего этого, политику Перовского поддерживали влиятельные круги в Петербурге, в частности, его поддерживал председатель Азиатского Департамента К. К. Родофиникин, с которым он был повседневно связан.

Существование разногласий между Оренбургским и Западно-Сибирским губернаторами по вопросу об отношении к восставшим казахам и о методах проведения колониальной политики в Казахстане не раз отмечалось исследователями.

Один из активных проводников царской колониальной политики в Средней Азии Туркестанский генерал-губернатор Романовский писал: «С самого почти начала своего подданства России киргизы были разделены в отношении управления и представлены в ведение генерал-губернаторов Сибирского и Оренбургского. Эти два независимых друг от друга начальника не всегда согласовались о своих видах как по вопросу наилучшего способа управления киргизами, так и вообще по вопросу ведения дел в степи. Нередко случалось, что взгляды их на то и другое были прямо противоположны».

Надо сказать, что в связи с восстанием Кенесары между Перовским и Горчаковым происходила ожесточенная полемика, временами доходившая до личных столкновений. После перенесения центра восстания в Младший жуз, Кенесары обратился со специальным письмом к генералу Перовскому: «Я — султан Кенесары,— писал он,— со времени деда моего хана Аблая жил с русскими так дружно, как со своими братьями, но причина, побудившая меня ссориться с ними, та, что жители Омска и Петропавловска (что на Сибирской Линии) не давали нам спокойствия... Приехав к сей стороне, объявляю, что я никогда не был врагом России, о чем и прошу довести до сведения высшего начальства».

В ответ на этоПеровский писал Кенесары: «Из доставленных ко мне председателем Пограничной Комиссии генерал-майором Генсом писем Ваших к нему я с удовольствием видел, что Вы изъявляли готовность предстать пред начальством и оправдать себя в невинности, что хотите повиноваться начальству и что желали бы видеться с генералом Генсом, имея много просьб... я поручил генералу Генсу указать Вам места для вашего кочевания и узнать о ваших просьбах, какие Вы имеете, чтобы сделать Вам удовлетворение».

Поверив в искренность желания Кенесары сблизиться с царской Россией и стать под ее покровительство, Перовский решил вести с ним переговоры) В этот период ни Кенесары, ни Перовский не знали, какими путями будет урегулирован возникший конфликт. Пока намечались лишь первые пути к мирному разрешению споров. Кенесары желал добиться прекращения грабежей, совершаемых карательными отрядами, возвращения отобранных земель и договориться об условиях протектората России над казахами. От того, как будут разрешены эти жизненно важные вопросы, зависело установление дальнейших отношений Кенесары с властями. Первое обращение Кенесары к властям было воспринято в Оренбурге весьма благожелательно. Об этом свидетельствует переписка Перовского и Генса с центром. Так, Генс писал коллежскому советнику Ларионову: «Начальство Западной Сибири в распоряжениях своих касательно киргизов руководствуется каким-то духом ненависти к этому народу и поэтому склонно к мерам насильственным, направленным часто против имущества ордынцев и не всегда основанным на строгой справедливости».

В. А. Перовский решил взять Кенесары под свое покровительство. Письмо Кенесары он отправил военному министру Чернышеву и вице-канцлеру Нессельроде, прося их об исходатайствовании Кенесары высочайшего помилования. «Из приложенного при этом письма мятежного султана Кенесары Касымова,— писал он,— Ваше сиятельство может усмотреть, что он безусловно ищет милости Его Величества и желает покориться установленным властям, если только на него будет распространена милость Государя». 

В конце письма Перовский указывал, как на причину недовольства казахов и волнений в степи,— на притеснения казахов сибирскими властями. Он просил государя потребовать от генерал-губернатора Западной Сибири Горчакова прекратить вмешательство в дела кочевавших в Оренбургской губернии казахов. Военное Министерство поставило об этом письме в известность Горчакова, и тот, оскорбленный, немедленно ответил Перовскому: «В число моих желаний отнюдь никогда не входило вмешательство в управление племенами киргиз-кайсаков Оренбургского ведомства. Все мои стремления клонятся лишь к одной цели — оберегать пределы моего генерал-губернаторства от вторжения хищнических шаек, т. е. от Кенесары Касымова, мятеж которого тем опаснее, что свое грабительство султан прикрывает политической маской, обещая кайсакам возвращение их былой вольности. Оттого-то он имеет в киргизских степях столько сподвижников, обольщенных не одной выгодой легкой наживы, но и мечтой о восстановлении их древней независимости».

В начале 1840 года Кенесары получил амнистию; возвращены были из плена его родственники во главе с его дядей Карачевым. Но вопрос о характере протектората России над казахами оставался нерешенным. Надеясь на мирное разре-рение этого вопроса, Кенесары прекратил всякое вооруженное сопротивление в Оренбургском крае.

После перемирия Западно-Сибирскии генерал-губернатор Горчаков, озлобленный поведением Перовского, не прекращал вооруженные нападения на подведомственные Кенесары аулы. Одновременно Горчаков жаловался военному министру Чернышеву, что Кенесары только внешне покорился, а в действительности усиливает свои «хищнические действия». В одном из своих писем Горчаков снова писал Перовскому: «Удалите Кенесары от границы Сибирской, или же предоставьте мне наказывать его самого и его сообщников в самом гнездилище их».

Поддерживая дружественные отношения с Кенесары, Перовский не допускал мысли о том, чтобы тот мог снова нарушить «верноподданническую присягу», тем более, что на Оренбургской Линии все было спокойно. Перовский незамедлительно ответил Горчакову: «Решительно же заключения о виновности султана произвести не могу, так как между войсками Оренбургского ведомства он никаких возмущений не производит, сведения же об его участии в грабежах основаны только на показаниях нескольких кайсаков, которые едва ли могут служить непреложными уликами.

Председатель Оренбургской Пограничной Комиссии Генс обратился со специальным письмом к Кенесары. в котором требовал сообщить — правильны ли обвинения, предъявленные ему Горчаковым. На это Кенесары охватил: «После манифеста Государя Императора никогда против России не восставал, справедливость моя в этом случае известна богу. Враги мои осуждают меня перед Вами, я готов предстать перед начальством и уверить, что я совершенно не виновен. Враги мои не терпят меня и хотят, чтобы я не был в близком сношении с Вами».

Среди йсториков Казахстана, особенно дореволюционных, прочно укрепилась мысль, что сношения Кенесары с Оренбургской администрацией были не более, чем восточной хитростью, что Кенесары и в этот период был непримиримо настроен к России. В это укоренвшееся мнение нам представляется важным внести одно уточнение. Кенесары искренне готов был прекратить борьбу, но при условии возвращения к тем отношениям, которые существовали между империей и Казахстаном при хане Аблае. Это было, конечно, неосуществимым условием, и сложившуюся обстановку гораздо более трезво оценивал Горчаков, чем Перовский. Возможно, что неосуществимость своих требований сознавал и Кенесары. Тем не менее, для понимания движения Кенесары существенно подчеркнуть, что на пути сближения между повстанцами и Россией стояла не слепая национальная вражда ко всему русскому, а непреодолимая для Кенесары сила — российское самодержавие с его системой колониальной экспансии.