Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

… Я взял в руки письмо дважды Героя Советского Союза генерала Армии А.Белобородова, который до Отца командовал 9-й Гвардейской. Он писал: “Мы желаем Вам, дорогой друг, и Вашей семье гвардейского здоровья, успехов в добрых делах, большого счастья и долгих лет жизни под мирным небом Родины”.

Сами собой стали складываться неуклюжие стихи:

Каждое слово солдата отлито

Из крови сердца и золота.

Уроки истории не позабыты

Даже под тенью Серпа и Молота.

Ага, вот здесь пишет генерал Петр Вершигора: “Нам известны военные подвиги Баурджана Момыш-улы. Став писателем, он совершил второй подвиг. Оба они, на мой взгляд, равноценны”. И была приложена газета “Ленинская правда” Сумской области от “20 вересеня 1981 року”, где было сказано:”Петро Вершигора так сказав про свого казахського брата”.

… И вот я беру очередное письмо. Оно от комиссара Панфиловской дивизии: “Дорогой мой друг Баурджан! Вся твоя жизнь, пройденный тобой большой и честный путь, могут служить примером для нашей молодежи… Ты как командир умело воспитывал воинов, сочетая высокую требовательность, принципиальность с сердечной чуткостью к ним. Ты служил примером для воинов, олицетворявшим в себе лучшие черты гвардейца-панфиловца… Некоторые люди, не понимая особенности некоторых черт твоего характера, называют тебя “Тентек Момыш” — “Буйный Момыш”. Для нас, твоих друзей-панфиловцев, ты был и всегда останешься самым близким другом, братом и Человеком с большой буквы… Обнимаю и крепко целую, всегда твой Ахмеджан (Мадьяр) Мухамедьяров. Декабрь 1970 года. Город Челябинск”.

— Я почти всемирно известный хулиган, а ты — никому не известный лодырь, — насмешливо сказал Отец.

Было не так уж много людей, которые понимали, как сказал комиссар, некоторые черты характера Отца, но большинство видело только поверхностное буйство, не пытаясь понять хотя бы одного глубинного смысла. Я тоже нахожусь в числе не понимающего большинства и только начинаю стараться узнать хотя бы крошечную часть того необъятного для меня, что скрывал в себе Отец.

— Все-таки странно, — проговорил он, — насколько близки люди к детству и как бывает легко обмануть их. Мне всегда были ясно видны пути манипулирования их сознанием, но я никогда не использовал их ради своих целей. И если дети заблуждаются искренне и доверчиво из-за естественной наивности своей, то у взрослых это происходит из-за неумения думать, и не из-за недостатка знаний, а из-за отсутствия познания. Знание — это информация, навязанная материальным миром, нечто созданное по соглашению людей. Оно регламен-тированно передается от поколения к поколению с жестким приказом: “Делай, как мы!” А познание приходит через прямую связь с космосом… Я вспомнил одну интересную историю, рассказанную мне в Туркестане неизвестным суфийским учителем. С тихой улыбкой он поведал мне о том, что в некие времена, совсем не так уж далекие от нас, в одном из арабских государств воевал некий генерал Гордон. За взятие какой-то крепости ею обьявили героем и поставили памятник, изображавший генерала сидящим на мчащемся верблюде. Этот памятник установили в юродском сквере.

Маленький мальчик, сын дипломата какой-то западной страны, был просто влюблен в этот памятник и всегда просил няню повести его к генералу Гордону. Ежедневные прогулки в тот сквер стали для них традицией.

Но пришел день отъезда, когда у дипломата закончился срок службы в посольстве в этом государстве. Семья уже собрала чемоданы, когда мальчик стал слезно просить, чтобы его отвели попрощаться с генералом Гордоном. Видя страдания ребенка, родители позволили няне сходить с мальчиком в сквер.

Подойдя к памятнику, мальчик долго и грустно смотрел на него, а потом печально проговорил:

— Сегодня я уезжаю, генерал Гордон. Мне очень грустно расставаться с тобой. Но когда-нибудь я непременно приеду к тебе. Я тебя не забуду, и ты, пожалуйста, не забывай меня. Прощай же, генерал Гордон!

Мальчик отошел от памятника, глубоко вздохнул и взял няню за руку. Ребенок был задумчив и молчал, пока они шли к дому. Но вдруг он поднял глаза и сказал:

— Няня, я все время забываю тебя спросить…

— Спрашивай, — отозвалась женщина.

— А кто это забрался на спину генерала Гордона?

Отец как-то грустно усмехнулся:

— Кто-то воспримет это, как трогательный анекдот. Другие умилятся детской непосредственности. Третьи скажут о наивности ребенка, вызванной недостатком опыта и знаний. И лишь четвертые поймут, что многие люди, глядя на вещи и явления, принимают верблюда за генерала. Ты относишься к тем, кто многих верблюдов принимает за генералов.

— А как научиться видеть правильно? — поинтересовался я.

— Ты должен научиться проникать взглядом за броню мундиров, за латы погонов, чтобы увидеть человека и узреть его сердце. Мудрая чистота его сердца покажет тебе, генерал это или верблюд. Ты понимаешь, конечно, что речь идет не только о военных; в броню костюмов и галстуков часто заковывают себя и штатские, — рассмеялся Отец.

… И я снова вспомнил о знаках, посылаемых нам свыше. О сигналах, которых мы часто не замечаем, которые нередко игнорируем, которых попросту не умеем видеть.

Один интересный человек писал, что в определенный период своей многовековой жизни джинн Хоттабыч попал в Москву и там влюбился в женщину Варвару, работавшую то ли посудомойкой, то ли гардеробщицей. Он признался ей в любви и попросил ее выйти за него замуж. Он обещал ей подарить пол мира, если она согласится стать его женой. Варвара пренебрежительно посмотрела на его парусиновый костюм и сказала:”Если ты купишь новый приличный костюм и сбреешь свою козлиную бороду, я еще подумаю”.

Из-за собственной слепоты и духовного невежества мы часто пренебрегаем идущим прямо в руки счастьем, светлой удачей, теряя при этом не просто половину мира, но и целые миры, куда более разумные и богатые содержанием, чем наш собственный.

Иной раз мне кажется, что человеку на земле дается испытать всего-понемногу: радости и горя, гнева и спокойствия, обид и прощения, власти и рабства, унижения и гордости, знаний и невежества, неволи и свободы… Наверное, от реакции на все эти состояния зависит его земная судьба, а также и выбор новой судьбы при реинкарнации. Но в земной жизни ему даются и шансы на исправление уже имеющей судьбы. И вот тогда-то многие и слепнут, не умея разглядеть знака. Вдобавок еще и глохнут, не желая слушать предостережения внутреннего голоса. Я думаю, что и слетевшиеся в дом письма и приходящие гости несут с собой иногда знамения. Недаром казахи говорят, что из сорока гостей один может оказаться святым Хызыром, покровителем и проводником суфиев на духовном Пути.

Вот еще одно письмо: “Пишет Вам бывший солдат Сафиуллин Шафик, который тридцать семь лет назад расстался с Вами в 1945 году во время демобилизации в городе Айспуте. Я был Вашим личным шофером. Я часто Вас вспоминаю, как увижу на своей груди Красную Звезду, которой Вы меня наградили, за что Вам очень благодарен и своей Родине. Война давно прошла, а фронтовые товарищи не забываются, до сих пор все это снится мне во сне все чаще и чаще. Мне 80 лет, я уже в преклонном возрасте. Очень хочется поздравить Вас с нашим праздником свободы, счастья и мира — Днем Победы!.. Сам писать я не могу, трясутся руки после войны. Писала внучка”. Это письмо из Казани.

Ирина Светонова из Чехословакии в конце своего письма восклицает: “Да здравствует мой фантастический герой Момыш-улы!”. Смущенный Отец сказал: “Не говори: “Это сделал я!” Это сделали тысячи! Не говори: “Это сделали тысячи!” Это сделал народ”.

Вот письма с Кубы, из Польши, Германии, Болгарии, Венгрии… Вот имена Роберто, Росицы, Хелле, Ильяса ага Омарова, Михаила Ивановича Исиналиева, папы Бурманбека Сагындыкова, Натальи Ильиничны Сац, Веры Павловны Строевой, Григория Львовича Рошаль, Евгения Викторовича Вучетича, Сергея Владимировича Руженцева, Чингиза Турекуловича Айтматова…

Александр Парфенов познакомил Сергея Руженцева с отцом в Калинине. Сергей Владимирович приехал из Новгорода. Они забеседовались до такой поздней ночи, что Отец оставил Руженцева ночевать у себя, укрыв «исторической буркой”.

Было время, когда под этой буркой спал и я на балконе. Под утро всегда выходил Отец и поправлял бурку, боясь, что меня прохватит предрассветная свежесть и я озябну. Однажды он сказал, что не хочет, чтобы сын озяб на ветрах жестокой жизни, но и не желает, чтобы сын прозябал… От ласки Отца становилось так горячо, что слезы закипали на глазах, ведь родитель мой всегда был очень скуп на нежность. Он проявлял ее только тогда, когда думал, что его никто не видит. Поэтому я притворялся спящим. В ту пору я еще не подозревал, что тепло отцовской ласки останется со мной надолго и будет всю жизнь согревать меня.

… Мой сын Ержан сидел за своим столом и что-то писал в тетрадке. Увидев меня, он оглянулся и сказал: “Минуту назад я вспомнил улыбку дедушки”. Я погладил его по голове и ушел к себе, чувствуя, как в горле шевелится какой-то горький и теплый ком.

Сев за стол, я принялся перебирать свои бумаги, мучимый сомнениями. Не слишком ли много я пищу об Отце? Но ведь по условным меркам земной жизни ничего не сумеешь сказать о поколении отцов, если не напишешь несколько строк, пусть даже не очень верных, о своем родителе. Его я знаю лучше всех других отцов и в то же время не знаю. Да и кто из живущих на вопрос “Знаешь ли ты своего отца?”, может с уверенностью ответить утвердительно. Посредством Отца я хочу узнать побольше о старших поколениях и о своем народе. Ему вовсе не нужна популяризация; у него есть имя. А мое имя является лишь производным от его имени. Он не нуждается в рекламе, потому что был приговорен к славе. Славу свою он отдавал своим солдатам, потому что они сделали его Баурджаном, и батыром его сделал народ. Может, поэтому он стоял выше всех официальных наград, считая высшей наградой свое единство и нераздельность с народом. Я просто пытаюсь понять хотя бы в малой мере, каким был мой Отец, и понимаю, что до конца дней своих мне эту задачу не решить. Мне бы хотелось узнать хоть немного, чтобы поделиться с другими добытым знанием. Я давно знаю, что ему было присуще качество неисчерпаемости, но зачерпнуть хотя бы маленький глоток, и влить его в иссушенные горла тех, кто любит народного батыра. Не знаю, удастся ли мне даже в малой мере такое огромное дело, но я, поверьте мне, очень стараюсь продолжать делать его без устали. И не нужно мне за это никакой хвалы…

Слово тринадцатое

Назови мне такую обитель

Сказал Он: “О Адам! Ты сообщи им все

названия вещей ”. И вот когда он сообщил

им это, Бог сказал: ’’Ужель я вам не говорил,

что мне известны тайны и земли, и неба.

Я знаю то, что схоронили вы в сердцах или

глаголите открыто.

Аль Бакхара. Сура 2. стих 33

Подавляющее большинство людей живет в большом доме, называемом планетой Земля. Один Аллах ведает, каково настоящее имя этого небесного объекта. В настоящее время даже трудно назвать это космическое тело шаром, потому что некоторые ученые утверждают, что Земля имеет совсем другую форму.

Но и в этом исполинском доме у каждого разумного существа есть своя большая или малая колыбель, которую он называет своей родиной. А в этой колыбели существует уголок, называемый отчим домом. И есть еще место, куда в земной жизни проникают немногие, и называют его Небесной обителью.

А еще ученые утверждают, что на земле нет вообще ничего, не обладающего, разумом, что есть кремноидные, растительные, животные и духовные формы жизни. И еще они говорят о том, что вся жизнь едина, что мы со своей планетой и всеми каменными, древесными, звериными, человеческими и иными потрохами составляем ее частицы. Не все соглашаются с такими словами, однако я убедился, что все, что вчера казалось безумным, сегодня обретает контуры истинного.

Наверное, с самого начала истории хомо сапиенс люди задавались вопросом: “Как произошла жизнь на Земле?”, хотя часть людей ставит вопрос в принципиально ином ключе: “Откуда появилась жизнь на этой планете?” Конечно, существует множество разнообразных теорий, от Большого Взрыва, Единого поля до эволюции человека. Однажды Отец сказал:’’Дарвин произошел от обезьяны, а я — от волка”. Родоначальником тюрков считается Волк, но ведь и у волка должен быть свой родоначальник. Итак может длиться бесконечно, вплоть до пятипалого котилозавра, вылезшего из карбоновых болот и устремившегося в кордаитовые леса. Но даже в этом случае остается вопрос: “От кого произошла эта рептилия?” И наконец, мы углубимся в дебри молекулярной и атомной физики, квантовой механики и бог ведает, куда еще, пока не выйдем в область метафизики. И все равно, вопрос останется с нами.

Как бы то ни было, мы начнем склоняться к мысли, что жизнь ниспослана на Землю из других, более разумных и совершенных миров. Однажды Отец спросил:

— Тебе приходилось испытывать острую и беспричинную тоску?

— Конечно, как и каждому человеку, — ответил я.

— А тебе не казалось, что это душа, единственно бессмертная частица тебя, затосковала по своему истинному дому, по Небесной обители? — спросил он.

— Я как-то не задумывался об этом, — растерянно признался я.

— Наше путешествие по жизни не ограничивается Землей; это воистину беспредельное путешествие. Я рад верить в такой военный поход, потому что он открывает неисчерпаемые возможности для познания, развития и самосовершенствования. Возможно, скоро я с улыбкой оглянусь на свою земную жизнь, которая покажется мне младенчеством. Я увижу, наверное, и тебя, и Зейнеп, и Ержана. Но никого из вас я поддерживать не стану, потому что вы — не воины. Все свои энергетические силы я отдам для поддержания правнука, жаль, что я не увижу его на земле, но я верю, что хорошо разгляжу его с Неба, — сказал Отец.

— Откуда ты знаешь, какая ждет тебя там Небесная обитель? — слегка обиженный спросил я.

Родитель рассмеялся:

— Я знаю, потому что умеючи смотрю и вижу в отличие от тебя. Я получаю информацию из таких источников, о которых ты и представления не имеешь. Безграничный Абсолют, являющийся троном Аллаха, с позволения Всевышнего эманирует в галактики особую энергию познания. Эта энергия достигает солнц, которые генерируют их, адаптируют и, делая доступными для материальных миров, посылают к планетам. Наша Земля не исключение; она от солнца получает знания, перерабатывает их и отсылает обратно к солнцу, которое, в свою очередь, насыщает более сложным содержанием и передает в направлении Абсолюта. Я привел для тебя простейшую схему того, какими путями получаю для себя информацию.

Я почуствовал насмешку в его слонах, по каким-то странным образом ощутил за издевкой нечто очень серьезное. Поэтому я спросил, уже не боясь показаться глупым и смешным:

— Ну, и как же выглядит твоя обитель?

Глаза его затянулись какой-то радужной дымкой и он задумчиво и мечтательно произнес: 

— Там горы белые и прозрачные, там травы синие и юрты золотые… Там серебряные кони необыкновенной красоты. Там обитают существа, тела которых как бы состоят из переливающихся драгоценных камней. Но живут там и аруахи в облике земных людей. Вот так вкратце выглядит небесный Казахстан.

— И ты там снова будешь казахом? — спросил я.

— А как же?! — воскликнул он. — Там существует неограниченная возможность выбора, и каждый новый дух вправе стать существом любого пола и какой угодно расы. А я уже сделал свой выбор.

— Тогда я тоже выбираю остаться казахом, — сказал я.

— Для того чтобы остаться казахом, тебе прежде необходимо стать им, — отрезал Отец.

Сейчас я понимаю, как он был прав. Конечно, его странные умо-фантазии родились, чтобы в какой-то степени заставить мой мозг работать в направлении, идущем чуть выше обыденного, но они мне пришлись по душе, потому что указали новый путь. Меня охватило горькое сожаление о потерянном времени, но родитель успокаивающе похлопал меня по плечу:

— Не надо жалеть о прошлом; его не вернешь и ничего в нем не исправишь. Начни с настоящего и встань на путь сейчас.

… Я слушаю свое сердце. Оно пока не тоскует по Небесной обители. Наверное, потому, что еще не готово. И виноват в этом я, до сих пор не вступивший на Путь. У меня пока еще простое человеческое сердце, способное болеть только за земное. Но оно устает страдать за то, чего не в силах исправить. Поэтому мне кажется порой, что оно тихо закрылось от мира и от меня, требуя покоя и пощады.

Но зачем щадить сердце, если в нем нет боли за разрушенные аулы, за выжженные поля, за пустующие дома, за обезглавленные деревья, за слезы матерей, за рыдание детей, за потухшие взгляды отцов? Зачем человеку равнодушное сердце, если его не разъедает горечью белая соль Арала, если не выжигает кровь до серого пепла огонь ядерных полигонов? Разве погас он, если незримо сжигает жизни? Зачем человеку сердце, если оно не бедует над родными могилами? Зачем человеку сердце, если оно не умеет горевать вместе с афганцами, которых бросили в войну, не имевшую нравственного смысла, в ту войну, которая ранила их души кровавыми вопросами? Зачем человеку сердце, не умеющее плакать над горестями родной земли?

— Бескрылыми словами не утешишь ни народ, ни землю, ни небо. Холодными словами формального сочувствия не залечишь раны воинов, — сказал Отец. — Любая потеря возвратима, но потеря человека невозвратима. Главная сила армии и ее основная ценность — солдаты. Пренебрежение к солдату, человеку не приводит ни к чему хорошему. Можно вынести тело невредимым из самого жестокого боя, но когда убивают веру и душу солдата, то все лжемаршалы малых земель становятся душегубами, не заслуживающими прощения.

— Я поговорю об этом с Бахытжаном Ертаевым, с Хамитом Абировым, со всеми афганцами, которых знаю, чтобы узнать побольше, — пообещал я.

Родитель покачал головой:

— Не стоит об этом говорить, потому что ты не был с ними в пекле боев. Не испытав огня, ты не узнаешь мощи ожога. Это их горький и страшный опыт, а не твой. Тебе следует прежде узнать свою душу.

… А есть ли у меня душа? Зачем она беспамятному манкурту, если она давно умерла и остыла? А может, я не прав, и она просто спит? А что если она уже улетела в неведомые дали, оставив только пустую оболочку, которую я продолжаю называть самим собой?

Я говорю не о мудрой пустоте просветления, готовой принять безусловную и всеобъемлющую любовь к родине и народу. Я имею в виду бездуховную пустоту, не содержащую в себе даже виртуальных частиц нравственности, ту пустоту, которая заставляет носителя телесной формы предавать родителей, унижать братьев, оскорблять сестер, грабить родную землю. Эта пустота больше похожа на бездну, и вглядываться в нее опасно, потому что она поглотит тебя.

Но над бездной стоят люди, которые составляют народ, то есть бессмертную монолитную константу в космическом измерении времени. Они чувствуют свои корни на родной земле, ощущают, как по этим корням струится жизнедающий и жизнетворяший сок, и глубоко понимают, что это корни могучего Древа жизни, являющегося Осью Земли, великим Байтереком, раскинувшим свои необъятно широкие ветви над сынами и дочерьми своими.

… В нефтяном пожаре Кульсары, бушевавшем долгие месяцы, спеклась родная земля до крепости камня. Кусок этого вулканического образования я храню дома. Иногда смотрю на него и думаю, что и мой народ, горевший в высочайших огнях, превратился в такой же сверкающий монолит, в который вплавилась вся его история и которому уже не страшен никакой огонь.

А порой вспоминаю каменные образы Баян аула, где природную каменную статую старой матери, созданную ветрами и дождями, назвали бездумно Мыстан, то есть ведьмой. У окаменевшей от векового горя матери какие-то приезжие вандалы вырвали каменный язык, материнский язык. И стало горько от мысли, что из-за залетного холодного ветра время вырвало родной язык и у многих ее сыновей и дочерей.

На нашем языке Родина — это (Утаи. И хочется пожелать: “Отан, оттан аман шыс!», то ecu. Родина выйди невредимой из огня. У огня есть очищающее свойство, но не каждый его выдержит. Есть люди, для которых огонь является их естественной стихией. Это огненные люди. К ним относился и отец. А моя стихия — воздух, поэтому я слишком легкий и невесомый внутренне и устремляюсь туда, куда несет меня ветер. Знак мой — Весы. Поэтому, может, мне хочется все вокруг уравновесить и привести в гармонию. Но в жизни из этих попыток ничего не получается. О таң — О рассвет! Когда же минует ночь для моего народа? Но рассвет придет, и тогда в свете новой зари будут востребованы и люди огненные, и люди водные, и люди воздушные. Я верю в это будущее, потому, наверное, и живу.