Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Отец и армия для меня почти неразделимые понятия. В слове ”армия“ мне особенно нравится первый слог “ар”, который по-казахски несет смысл огромной нравственной категории и переводится как “совесть”. Сейчас совесть скрутила меня и сказала, что я весь вечер проговорил об армии тяжелыми и бескрылыми славами, на которые не имел права. Отец когда-то с болью написал: “Не хвалите меня без меры. Не терзайте меня без вины”. И хвала и хула, как я понимаю сейчас, мешали ему идти прямо к большой цели по избранному пути. То же самое можно, наверное, сказать об армии. Не так уж трудно возносить хвалу, еще легче возводить хулу, но почти невозможно сказать во всей полноте хотя бы небольшую правду, хоть и субъективную, даже об одном человеке, не говоря уже о таком суровом и сложном институте, каким является армия. Только по той причине, что ее исполинский дух всегда насыщал атмосферу отчего дома, я взял на себя смелость поделиться своими не мыслями, а догадками, не чувствами, а ощущениями, стараясь избежать при этом узкой категоричности выводов и несправедливости ложно широких обобщений. Да и кто, включая маршалов и военных ученых, вправе сказать, что знает об армии все? Наверное, истиной о ней владеет только Абсолют, из которого исходит все изначальное знание. А мы вынуждены высказывать далекие от объективности мнения, ограниченные неведением, излишней эмоциональностью, неподготовленностью, уровнем миропонимания и сознания.

В огромном коконе общественной жизни есть много светлых нитей, связывающих нашу семью с Армией. Когда-то почти все связующее составляли фронтовые друзья Отца, его однополчане и вообще все участники Великой Отечественной войны. Но годы берут свое, и все меньше становится ветеранов, тех моих отцов, которые на всем моем жизненном пути щедро делились своей мудростью. Редеет их строй на земле, но незримо шагают они по неизведанным небесным дорогам, сохранив и там мужество и честь. Мне не кажется, что с их уходом рвутся ясные нити, которые связывали нас в земной жизни; просто они становятся более протяженными во времени и пространстве, указывая пути в иные, более высокие миры.

Сейчас становится все больше ярких нитей, связывающих нас с наследниками их опыта, мировоззрения, боевой славы. Молодые офицеры и генералы, прапорщики и солдаты, курсанты и воспитанники военных школ приходят в наш дом, как в родной, чтобы, наверное, вдохнуть немного воздуха той духовности, которая осталась от поколения наших отцов, может, даже не подозревая об этом. А нам бывает очень трудно соответствовать их ожиданиям, несмотря на то, что мы очень стараемся сохранить в стенах дома этот высокий дух. Мы всегда испытываем трепет и смущение, когда видим их глаза, выискивающие даже в нас тени и отголоски той высочайшей нравственности, верности, мудрости, мужества и самоотверженности отцов, которыми мы не обладаем. Но как бывает горько разочаровывать людей! И мы стараемся проявить хотя бы родственность по отношению к ним…

У кого-то в этом мире есть частные школы и вузы, а у нас — узы. Родными для нас домами являются Республиканская специальная военная школа-интернат имени Героя Советского Союза Баурджана Момыш-улы и полк Гражданской Обороны имени Отца, Военная Академия Республики Казахстан, другие военные вузы, заставы, гарнизоны, военные аэродромы, казармы, плацы, полигоны… Мы богатые люди, потому что такое великое наследство оставил нам Отец, хотя мы таких несметных сокровищ человеческого братства не заслужили никоим образом. Поэтому мы стараемся оставить в армейской среде хотя бы чуточку той атмосферы, которая царила в доме при жизни Отца. Мы хотим показать воинам нашего Отца, который принадлежит больше им, чем нам, но случается так, что выставляют напоказ нас самих, что очень смущает, как все незаслуженно полученное. Нам не разрешают остаться в тени и захлопнуть форточку от жизни. Может, это не позволено какими-то верховными законами. И все яснее проступают в сердце слова Отца: ”Ты обречен быть сыном”. Вот и приходится плыть в русле того потока, который проложил Отец…

Признаться, мы с сыном Ержаном, которого дедушка называл “Момыш-улы Третий”, в то время как меня обзывал просто черновиком, испытываем чувство вины за то, что нам не довелось служить в армии. Правда, это не вина наша, а беда. Мы не знаем, почему на нас свалились недуги, помешавшие встать в строй воинов, но я подозреваю, что какой-то Высший Разум решил, что природа на нас должна отдохнуть. Но я хочу верить, что милостивой волей Аллаха мой внук, которому сейчас два с половиной года, станет солдатом.

Высшие силы не скупятся на указующие знаки, но мы из-за своей духовной слепоты не можем их разглядеть и понять. Но знаки, касающиеся моего внука Нурсултана, кажутся мне такими явными, что не заметить их просто невозможно. И дай Бог, чтобы мы толковали их верно!

Он родился буквально вчера и растет на глазах, радуя сердце. День рождения его прадеда — 24 декабря, сочельник накануне рождения пророка Исы. А Нурсултан Момыш-улы Четвертый родился 22 декабря в день зимнего солнцестояния.

Первыми пришли поздравить с явлением на свет Нурсултана Момыш-улы генерал-лейтенант Бахытжан Ертаев и полковник Диханбек Сатылганов, первый командир уже именного, первого в Казахстане именного полка имени Баурджана Момыш-улы. Я понял, что это первый знак.

А потом дирекция школы № 131 имени Отца подарила Нурсултану в честь его рождения камчу. На следующий день пришел мой старший брат Шерхан ага Муртаза, который тоже принес в подарок камчу. А еще через день позвонил незнакомый человек, сказавший, что узнал из газет о рождении нашего внука, и попросил встречи. Я назвал адрес. Гость оказался приезжим, родом с Зайсана. Он всю жизнь проработал табунщиком. Гость принес в подарок Нурсултану свою камчу, пропитанную потом его рук и ветрами Восточного Казахстана. Казахам не надо объяснять, что значит для джигита камча. Это -оружие. Это неотъемлемая принадлежность воина. Это символ чести и достоинства. А табунщик всегда принадлежал к привилегированной части общества и профессия эта веками считалась элитной. Сыновья ханов и беков гоняли табуны по просторам и старались достигнуть высшего мастерства в этом почетном искусстве.

Недавно, во время сороковой присяги в полку, Нурсултан знакомился с солдатами, фотографировался с ними и я заметил, что когда воины брали его на руки, он первым делом хватался за их карабины. А потом, когда церемония присяги была закончена, и полк пошел парадом мимо трибуны, стоявший на ней двухлетний Нурсултан неожиданно для всех приложил руку к козырьку своей бейсболки и стоял, отдавая солдатам честь, пока не прошел весь полк.

Солдаты, проходя строевым шагом, едва сдерживали улыбки. Офицеры были тронуты и обрадованы. Все восприняли это как новое мощное продолжение наших родственных отношений. Я и в этом поступке малыша увидел знак; ведь никто специально не учил его этому высокому и уважительному воинскому приветствию.

Взволнованный командир полка Алейтжан Саттыбаев, обратившись к замполиту, майору Марату Маженову, сказал:

— В истории Вооруженных Сил звание “сын полка” не новость. А Нурсултану мы присвоим воинское звание “Внук полка”. Распорядись, чтобы Нурсултану сшили настоящую военную форму с ремнем, портупеей, кепи и прочим.

— А приказ о назначении Нурсултана внуком полка будет? -улыбнулся Марат.

— За этим дело не станет, — твердо проговорил Алейтжан… Я забыл упомянуть еще об одном важном знаке; когда внуку было полтора года, мы повезли его в Военную школу, где начальник школы полковник Хамит Абиров, мой друг и ровесник, вручил Нурсултану синие погоны баурджановца, сказав, что школа ждет его…

… Мы сами, может, и напрасно, не ходим к экстрасенсам, ясновидящим и гадателям, предсказателям судьбы, но через знакомых до нас иногда доходят слухи о том, что тому или иному человеку, связанному с тонкими мирами, приходят яркие откровения относительно Нурсултана, которому пророчат большое военное будущее. Что ждет впереди, знает один Аллах, и спешить наперед Всевышнего грешно и неразумно. Но мы уповаем на волю и милосердие Создателя и молим Милостивого и Всепрощающего о том, чтобы дал он Нурсултану долгую жизнь, достойную судьбу, связанную с народом.

… Прошло немного времени со времени нашей поездки в полк. Однажды вечером затрезвонил телефон. Я сразу узнал голос майора Ерика Амантаева, который сказал:

— Завтра утром, ага, нам нужен будет Нурсултан. По распоряжению командира полка, подполковника Саттыбаева мы должны сшить Нурсултану военную форму.

Ерик назвал адрес ателье и я обещал привезти туда внука.

Утром я заехал к детям. Ержан собирался на работу, а моя невестка Анар, предупрежденная заранее, уже одевала Нурсултана. Оказывается, она бережно хранит синие погоны сына и сейчас обеспокоена только тем, подойдут ли они к той форме, которую готовится пошить для Нурсултана полк.

Мы подъехали к ателье, возле которого нас ждали Ерик со своей милой супругой и капитан, начальник хозяйственной части полка.

Когда мы вошли внутрь, в цеху оказалось так много работающих женщин, что Нурсултан перепугался, приняв их за врачей. Но страха своего он не показал, а вел себя солидно и достойно, сурово нахмурив брови. Он вообще умеет скрывать свой страх; мы это заметили на многих примерах.

Пока с него снимали мерку, он не издал ни звука. А когда вышли и стали прощаться, то он, сидя на руках матери, отдал честь майору Ерику Амантаеву. Ерик улыбнулся, вытянулся перед ним и тоже отдал честь.

На следующую примерку внука повезли Анар и бабушка Нурсултана. Зейнеп рассказала, что форма выглядит отлично и хорошо сидит на внуке, по вот шапка оказалась мала и ему подобрали шапку взрослого военнослужащего, которая тоже оказалась тесноватой. Наконец выбрали хорошую шапку и приступили к обмеру спины. Поскольку все это происходило перед зеркалом и Анар с мастером были заняты обсуждением швейных дел, Нурсултан лукаво улыбнулся своему отражению и отдал честь самому себе, впервые поднеся ладонь к настоящему воинскому головное убору… Вот таким образом знаки следуют один за другим, и пусть они все будут добрыми.

… Ночь густеет все стремительней. В черноте проблесками света мелькают погоны. Я думаю о том, что всякая форма произвольна, кроме военной, потому что налагает ответственность и несет значительные воспитательные функции. Эта форма наполнена высоким смыслом и глубоким содержанием. Но дело все-таки не в том, чтобы носить форму, а в том, чтобы нести имя Человека и носить с честью звание защитника до последнего вздоха.

Я снова открыл окно и вместе с прохладным ветром в дом ворвался целый мир; где-то играл полковой оркестр, стройный полковник, профессор Ким Серикбаевич Серикбаев, добившийся в свое время присвоения военной школе имени Баурджана Момыш-улы, прикладывал руку к козырьку фуражки, отдавая честь бронзовому батыру. Леня Бакаев говорил о том, что Баурджану Момыш-улы не нужны ордена, но что орден Баурджана необходим воинам Казахстана. Генерал-майор Абай Тасбулатов подписывал на память свою книгу и сокрушался, думая, что упустил что-то очень важное. Мне, как писателю, знакомо это чувство неудовлетворенности, которое заставляет становиться строже к себе, расти и развиваться. Генерал Бахытжан Ертаев держит на руках Нурсултана и вдыхает теплый запах ребенка. Где это? Да, вспомнил. Это в родной для Шерхана ага, Кенеса, Тельмана, Бахытжана, Диханбека и многих других моих братьев Жамбылской области. Центр Жуалинского района носит имя нашего отца. И рядом совсем до боли родной Тюлькубас. И солнце встает над горами, склоны которых густо покрыты фиолетовыми шарами цветов дикого лука джува. Не джува ли дает силы джигитам и вселяет храбрость в их сердца?.. Бодрствую я или сплю, все равно вижу мчащихся по степи стремительных коней, которые бьют копытами по кремневым отрогам святого Шакпака Ата, высекая молнии. И на высоких вершинах Алатау и Каратау, которые сливаются в богатырском объятии здесь, на моей родине, стоят могучие духи предков, которые простирают руки к небу, благословляя свой народ, своих славных потомков.

Слово одиннадцатое

Крылатые и большие

Но не спеши слова Корана повторять,

пока его значенье не будет полностью

открыто твоему уму. А говори:

Мой Бог! Продвинь вперед мое познание!

ТА ХА. Сура 20. Стих 114

Я закрыл эту книгу с каким-то странным чувством изумления и восторга. Неужели я был лично знаком с этим человеком, с которым не раз сидел за одним дастарханом и за столиком летнего кафе? Мы говорили о совсем обыденных вещах, но сейчас они перестали мне казаться простыми, я тогда не знал его стихов, но подсознательно ощущал притягательность их создателя, даже не подозревая, что мне посчастливилось общаться с прекрасным и чистым человеком и великим поэтом.

Помню, Отец сказал:

— В этом джигите много солнечной энергии. Его сердце настроено на удивительную гармонию. Его стихия — простор; в городе ему тесно. Он рожден не для нашего жестокого и противоречивого мира, а для иных, более высоких измерений. Встречаясь с ним, не упускай мгновений, а впитывай его светлые излучения. У него большое и крылатое сердце, способное оживлять слова.

Сейчас я горько жалею о том, что недостаточно внимательно прислушивался к словам Отца и не всегда следовал его совету.

В феврале 1987 года я сидел в домашнем кабинете Димаша Ахметовича Кунаева, который рассказывал интересные истории о моих нагаши, родственниках по материнской линии, происходящих из рода Каракесек и приехавших из Каркаралы в Алма-Ату в 1864 году, когда было отменено крепостное право, я удивлялся памяти, уму, простоте и сердечности этого великого человека, испытывая трепет от общения с ним.

Для Динмухамеда Ахметовича это было совсем нелегкое время и я мог только предполагать, как тяжело ему было на сердце. Один именитый литератор, который тоже посетил Кунаева, при встрече пожал плечами и сказал :”Был я у него и увидел простого казахского аксакала”. Мне стало обидно от этих слов, но позже, уже после нескольких встреч с Димашем Ахметовичем я понял, что он, проявляя неизменную приветливость, все же раскрывается постепенно по мере того как проникается доверием к собеседнику, и тогда во всем исполинском величии предстают перед глазами слушателя масштабы его мышления и глубина чувств. А в ту февральскую встречу он неожиданно спросил:

— Скажи, каким поэтом был Мукагали Макатаев?

Я сначала растерялся, а потом, задрожав от радости, сказал:

— Димаш ага, он был великим поэтом и одним из самых чудесных людей, которых я знал. Он был похож на большого ребенка, готового любить весь светлый мир. Но гениев не понимают, и не нашлось человека, который бы погладил его по голове и сказал ласковое слово. А он в этом очень нуждался. Больше ему, наверное, ничего не было нужно.

Димаш Ахметович задумался, погрустнел, а потом с сожалением заметил:

— Мне о нем докладывали совсем иное… Как жаль!

… Светлый конь акына бьет копытом на дальнем холме и звонко плачет, чтобы утешил его и пустил наметом по песенным лугам плечистый и добрый джигит с голосом птицы и бога. Но он машет рукой в даль и ждет, когда люди в домах своих откроют его книги, когда.запоет удивительная женщина его золотую песню “Сары жайлау”. В эту волшебную минуту за его спиной вырастут солнечные крылья и он промчится на своем могучем скакуне по синему небу над всем Казахстаном, спрыгнет с седла под стенами Москвы, где скромными полевыми цветами рдеет кровь отцов, поклонится их памяти и снова взлетит на коня, чтобы продолжить свой путь к теплящимся в ночи огонькам живых и рукоятью плети стучать потихоньку в дребезжащие окна, напоминая о прекрасной жизни и о своей вечной тревоге.

… Мукагали написал прекрасные стихи и о нашем Отце. При встрече родитель сделал ему замечание, которое обидело поэта. Но потом Отец понял после долгих раздумий, что это были не одноуровневые поверхностные стихи лозунгового характера, а стихи, имеющие несколько глубинных смыслов и светлых подтекстов. Поняв это, он подошел к телефону, набрал номер поэта и извинился перед младшим, мужественно признав свою неправоту. О чем они говорили потом я не знаю, и сейчас, конечно, жалею об этом. Но при следующей встрече Мукагали потрясенно посмотрел на меня и дрожащим голосом сказал:

— Великий батыр попросил у меня прощения. Какой пример! Какое для меня счастье! И какой жгучий стыд за то, что я вынудил батыра ага извиняться передо мной! Знаешь, я теперь за него и жизнь свою готов отдать.

… Люди выходят на зов акына в предрассветную синь и у них в первый миг душа зябнет от предчувствия чуда и пальцы холодеют при нежном прикосновении к страницам его книг, но тотчас отогреваются до сердца от ясного жара его улыбчивого огня. В том пламени каждая строка его стихов свивается в молнию камчи, на рукояти которой сияют острые и чистые оплавленные в огне сердца звезды. С той минуты уже не узнаешь, то ли дождь осенний бьет тревожными дробинами в оконное отекло, то ли плеть Мукагали зовет на свидание с песней. И если горчит в груди желтая тоска, настоянная на опавших листьях, то она проходит, едва открывается книга поэта, словно заветная дверь в щедрый и солнечный мир великодушного и благородного, могучего и незащищенного акына, мечтавшего остаться светлым сыном для всех добрых людей.

… Однажды Отец, посмотрев фильм под названием “Если бы все человечество состояло из Гусевых”, нервно передернул плечами, вставил в свой длинный мундштук сигарету и, забыв зажечь спичку, сказал:

— Если бы все человечество состояло из Мукагали Макатаевых, то земля превратилась бы в мир благоденствия, открытости, честности и любви.

— Да, наверное,  промямлил я.

Он усмехнулся, посмотрев на меня, и добавил:

— А если бы все человечество состояло из черновиков, то вся планета покрылась бы ленью, глупостью и себялюбием. Она погрузилась бы в тяжкий сон, из которого ее вывел бы только Судный День.

… От иных песен Мукагали соленым кристаллом льда застревает острый ком в горле, и только горячий голос самого поэта может растопить в светлую влагу окаменевшее рыдание. Таких слез не надо стыдиться, потому что не от слабости они, а от любви и гордости за своего акына. Разве в час, когда он умолк, не завыли от тоски черные камни гор, не захлебнулись от слез озера, не выцвела степь от боли, покрывшись седой травой от края и до края, не ослепли реки, не застонали высокие деревья, распустив косы ветвей, не стали черными светлые юрты по всей казахской земле?

— Если бы во время войны ко мне попал Мукагали, я бы отправил этого солдата домой, — заявил однажды Отец. — Мы не так богаты талантами, чтобы посылать их под слепые свинцовые пули.

— Но этим поступком ты бы оскорбил его человеческое достоинство, — возразил я.

Он хмуро посмотрел на меня и сказал:

— Я мог бы сделать это так, чтобы не обидеть поэта. Впрочем, под каким бы видом я это не преподнес ему, он бы все равно почувствовал себя униженным. Знаешь, иногда в твоей болтовне проскальзывают какие-то тени разумных мыслей. Нет, я бы не стал спасать его от пуль, а проследил бы за тем, чтобы сердце его не ожесточилось. Я вспомнил, как на фронт в составе казахстанской делегации приехал мой давний друг, мой брат, поэт Абдильда Тажибаев. Он шел ко мне, с трудом передвигая по снегу и грязи свои ноги. “Абдильда! — вскричал я. — Зачем ты приехал сюда, да еще с больной ногой? А что если тебя убьют?”. Он поднял на меня глаза и ответил: “Разве моя жизнь дороже твоей, Баурджан?”. Выходит, я не имел бы права сохранить для людей даже такого поэта, как Мукагали, потому что в той войне решалась судьба всего человечества.

… Большому сердцу поэта было тесно в клетке ребер, вот почему он вырвал его из груди и держал горящим солнцем в руках, подняв высоко над своей прекрасной головой, хотя и знал, что сердце, подставленное ураганам жизни, грозам невзгод будет страдать и болеть сильней, став еще более уязвимым и беззащитным. Но акын все лучше понимал высокую истину, что только без остатка отданное сердце сделает его навеки сыном народа и самого отдаленного уголка родной земли, и вольется по горячей капельке в каждую душу, сохранив его самого живым в негасимой людской памяти. И он, не колеблясь, выбрал себе такую грудную и счастливую долю.

Мне представляется, что сейчас он жив, как никогда. Он награжден государственной премией, его именем названа улица в Алма-Ате и есть, наверное, улицы его имени и в других юродах и селах Казахстана, но все это пришло к нему уже после смерти. И в этом его судьба очень похожа на судьбу батыра, которому он когда-то посвятил свои стихи.

Сегодня он живет в каждом доме, где читают книги. Его щедрого сердца хватает на всех, и он может войти одновременно в тысячи домов и задушевно спеть сразу с миллионами душ. И его продолжают ждать бабушки с серебряными косами, чтобы он дал имя их теплым внучатам, глядят на повороты улиц молодые влюбленные, которые не могут начать свадьбу без своего акына. А он смотрит на них, желая всем ясным людям вечного мира и счастья, а омраченным душам желая избавиться от туч.

Он никогда не клялся праздными словами в любви к народу и Отчизне, однако всей своей жизнью подтвердил силу этой великой преданности и любви, без которой он бы не смог жить. Мукагали сам сказал:

— Произнести не трудно: “Родину я люблю. Я перед ней склоняюсь, голос ее ловлю”. Слов не бросай на ветер, не говори бездумно: “Я за родную землю душу отдам свою”. Дети Отчизны живы — значит, она жива. Ей не приносят пользы выспренние слова. Родина — сад огромный. Стань же зеленой, скромной и плодоносной веткой. И да шумит листва!”

Он и был могучей веткой исполинского дерева ясной жизни, украшенной свежей зеленью изумрудной листвы поэзии, отягощенной яркими и целебными плодами, дающими мудрость и радость. По этой ветке струились самые чистые соки корней родной земли, а листья под дыханием времени прошумели лучшими песнями, которые не забылись в звонком голосе ветра.

Как листья, как ветка под солнцем, как степь и горы Мукагали был естествен во всем и пел свободно, как птица. Никогда у этого поэта не было позы, но всегда в его жизни и песнях жила ясная и твердая позиция. Ему можно было подражать только в начале пути, но учиться у него необходимо было всегда, чтобы подражание переплавилось в огромной чистоты и прочности убежденность, которая горячей золотинкой пылало в каждой капле крови акына. Да будет милостив к нему Аллах и даст успокоение его душе в райских садах Эдема!

… Лежа на диване, Отец перелистывал томик стихов Мукагали. Рядом, на письменном столе стояла пепельница, полная окурков. По выкуренным сигаретам я понял, что он вел долгую беседу с акыном. Отец поманил меня пальцем и велел садиться. Я присел на стул и подался грудью к нему. Он так пытливо и долго смотрел мне в лицо, что я даже вспотел от напряжения. Наконец Отец сказал:

— В отношении тебя я допустил немало ошибок. Но главная заключается в том, что я вообще позволил тебе появиться на свет. Впрочем, я был тогда на войне и получил известие о твоем рождении через три месяца, когда мы уже находились в боях. Еще одной ошибкой, которую я мог исправить, но проглядел, является то, что я разрешил тебе застрять в городе, в котором ты родился; надо было гнать тебя в аул, и не на каникулярное время, а на постоянное место жительства. Тебя следовало отдать в казахскую школу хотя бы для того, чтобы ты лучше понял поэта Мукагали. А теперь доклад окончен. Можешь идти вон!