Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

… Вечер был таким пронзительно синим, что стекла окон начали отливать синевой, словно были выкованы из закаленной стали. Свет оранжевого торшера гасил жесткость металлического блеска, придавая комнате уют и надежность. Я придвинулся ближе к Хайдолле ага и почувствовал себя защищенным. Уже не было рядом Саттара ага и Жан ага, ушли отец и мама, и угрожающие блики какой-то безжалостной внешней силы заставили меня снова прочувствовать давно забытое чувство страха перед одиночеством. И только теплое сильное плечо брата служило мне опорой, в которой таяли тревоги, как весенний снег.

Ага взял в руки домбру и слегка отодвинул меня. Я откинулся на спинку дивана и расслабился, успев подумать: “Испытывал ли мой ага такой же страх одиночества в детстве?”

Хайдолла ага тронул рукой струны и инструмент зарокотал, наполняя светлыми звуками мое теплое жилье. Я прислушивался к голосу домбры, пытаясь понять, что она хочет мне сказать, о чем желает поведать…

И вдруг я увидел ночное небо, в которое вздымались черные ветви, похожие на скрюченные лапы сказочных чудовищ, алчно желавших сорвать яркие звезды с небес. К узкой лесной дороге подступили могучие и молчаливые мрачные деревья, тесня своими стволами пространство. По тропе шел бедно одетый мальчик с узелком в руке и с измятой тетрадкой за пазухой. Сердце его то часто стучало, то замирало, готовое остановиться. Он шел в аул с полевого стана, где работал учетчиком. Он был совсем маленьким, но ему доверили ответственную работу, потому что он был одним из самых грамотных людей в ауле.

Каждый, поворот, казалась, таил опасность. Каждый корень был похож на чудище. За каждым деревом, мнилось, прятался злодей с огромным ножом в руке. Темнота была подобна близкой беде и наваливалась на плечи почти ощутимой тяжестью. Душа саднила и трепетала. Хотелось в панике бежать, чтобы поскорей встретиться с неизбежным, каким бы ужасным оно не было. Но мальчик, пересиливая себя, продолжал идти ровным шагом, осознавая себя уже не ребенком, а работником, кормильцем, учетчиком, которому верили и которого уважали люди. Он еще не ведал о том, что узкая тропа выведет его на просторную дорогу, которая приведет его в столичный град через годы и станет он журналистом, издателем, братом мне и сыном названным батыру Баурджану, создаст семью, вырастит прекрасного сына, чудесного внука и будет целовать правнучку. А казахи говорят, что тот, кто пил воду из ладоней правнука, попадет в рай.

Когда ночная чаща представилась особенно страшной, мальчик почувствовал, что сердце его подкатило к горлу и ему нечем стало дышать. Все же он был еще ребенком. Он судорожно всхлипнул и крикнул в лицо ночи: “Мне стыдно за то, что я боюсь! Я же не среди врагов нахожусь, а на земле казахской, в родной костанайской колыбели. Родина не причинит мне зла”. И сразу звезды засияли ярче, и мрачные деревья расступились, и за пугающим поворотом засветлели тела берез, а за ними уже призывно золотились огни аула…

Я слушал домбру, недоумевая, отчего привиделась мне такая картина, а потом вспомнил, что подобный случай Ага описывал в своей рукописи, перевод которой поручил мне. Сейчас я думаю, что его порывом двигало не только стремление увидеть свою книгу, заговорившей на русском языке, но и желание того, чтобы я узнал еще больше о своей старшем брате.

… Мы ехали домой. Мы возвращались со свадьбы нашего племянника Сункара, прекрасного и умного юноши, чистого сокола, чьи родители Болат и Жибек, а также старший брат Тимур жили в ауле великого акына Умбетали. Той прошел весело и содержательно и у Хайдоллы ага было хорошее настроение. Он наклонился ко мне и сказал:

— Мы все свободны настолько, что вольны идти, куда потянет сердце. Но неразвитое сердце может увлечь нас на неправедный путь, поэтому так важно постоянно очищать и развивать его, делая мудрей, чем мы сами. Единение достойного с достойным, слияние потоков чистого света и есть, наверное, обретение пути на земле. Все, что случается с нами в этом мире, нами же и притягивается, как магнитом. А как ты все это используешь, зависит в дальнейшем от тебя самого. Если ты замкнешь доверившегося тебе человека в узкие каменные стены самоограничения, то потеряешь право на всю глубинную полноту его чувств, на правильное восприятие всех чудесных измерений даже земного мира. Все, о чем ты говорил, чему веришь, реально существует, поэтому даже мечты твои ощутимы для тебя. Но для того чтобы придать им материальность, нужно сильно прочувствовать их необходимос ть. А от необходимости уже не уйти. Что-то подсказывает мне, что мы не имеем предела. Но в каждом временном измерении у нас своя особая миссия. Может, она заключается в том, чтобы найти родственные души и пройти земную жизнь рука об руку с ними. Свои миры мы создаем сами и поэтому получаем то, что нам причитается по справедливости. Если ты сумеешь открыть бескрайний простор для доверившегося тебе существа, то оно растворится в тебе, не теряя при этом индивидуальности. Или ты растворишься в нем, что, впрочем не имеет большого значения для сущностей, ставших единым целым. Дари простор тому, кто тебе доверяет, и помни о том, что ты беспределен. Замыкая доверившегося тебе человека в тесное пространство, ты лишаешь пространства и себя. Парадокс состоит в том, что в результате вместо ожидаемого слияния ты получаешь разъединение и отчуждение.

— Ага, свадьба навеяла на вас эти мысли? — спросил я, несколько удивленный порывом старшего брата.

— Иногда, когда встречаются две чуждые души, от их союза рождаются монстры. А когда встречаются души родственные, они могут родить новую Вселенную, — неожиданно ответил Ага. — Это говорю не я, а мое беспокойство о живущих рядом и о будущих поколениях.

Признаться, меня очень удивили и обрадовали слова старшего брата, потому что раньше я от него таких слов не слышал. Возможно, до этого времени он не считал меня готовым к правильному восприятию таких его мыслей, поэтому его доверие в дороге согрело меня и наполнило счастьем.

… Приближалось время семидесятилетия моего Жана ага, поэтому мы стали готовиться к поездке на его родину в Сарканд, что за городом Талдыкорганом. Орынша женеше, первая невестка моего отца, супруга моего страшего брата и их дети Нуртас, Наргуль и Батыр собирались устроить там поминальний ас в честь Жан ага. Конечно, мы не могли остаться в стороне от этого и тоже стали готовиться к этому событию. Мы с женой Зейнеп заказали большой портрет Отца, собрали книги и подарки. Вечерами за чаем мы вспоминали родственников Какимжана ага и его родной аул Бакалы, который стал и нашим родным аулом; когда, десять лет тому назад, еще при жизни брата, мы приехали все вместе на его 60-летие, аксакалы сказали мне: “Какимжан — твой браг. Из-за свой занятости он не может часто приезжать к нам, но ты нас не забывай, потому что это гоже твой родной аул”. Признаться, я истосковался по этим людям и по этим прекрасным местам, поэтому с нетерпением ждал дня выезда. От той давней поездки у меня осталось лишь одно сожаление; в тот раз с нами не смог поехать Хайдолла ага. И когда Орынша женеше сказала, что Хайдолла ага будет с нами, радости нашей не было предела. И горько было лишь от того, что Жан ага так рано покинул нас.

Несмотря на тяжелые времена, аул принял нас радушно и по-родственному. Я был рад видеть знакомые родные лица. Люди искренне радовались нашему приезду, всюду читались благословенные молитвы и произносились самые добрые пожелания. Я был счастлив от того, что дети Садыра ата из великого рода Найман считали меня своим, родным сыном.

На какое-то мгновение мы остались вдвоем с Хайдоллой ага и я заметил, как грустные пряди тумана заволокли его глаза. Он тряхнул головой и с легкой печалью проговорил:

— Эти чудесные места не могли не родить такого прекрасного человека, как Какимжан. Я благодарен судьбе за то, что она подарила мне встречу с ним, сделала нас друзьями на всю жизнь. Сейчас мне горько и радостно. Его дети с колыбели называют меня папой, и это согревает меня. Ты называешь меня одной из трех звезд твоей судьбы и это наполняет меня гордостью. Мой сын стал генералом, а внук -офицером, но не это важно для меня, хотя и тешит отцовское сердце; они стала настоящими людьми. Мне горько, что Какен не видит и не слышит нас. Я завидую тому, что он успел показать тебе при жизни свою родину, которая стала близкой и для тебя. Он познакомил тебя со своими родственниками, которые стали родными и для тебя. Лишь одно знакомство не состоялось и об этом он жалел до конца своих дней. Он хотел познакомить тебя со своим младшим братом, профессором Мухтаром Арыновым, но к сожалению, в тот раз ни он, ни я не смогли приехать в Сарканд. Мухтар тоже ушел из жизни рано. Это был светлый человек. Орынша оказала мне, что завтра мы посетим его мавзолей, где будет прочитана молитва, — Ага немного помолчал, а потом как-то виновато добавил. — А я все никак не соберусь показать тебе Костанайский край, свой маленький аул, познакомить со своими родичами. Они тоже не чужие для тебя, и я верю, что ты полюбишь и мои родные места и людей, которые живут там.

Хайдолла ага, к великой моей боли и сожалению, не успел исполнить это свое желание, но его родина, которая никогда не была чужой дли меня, стала еще родней с его уходом, потому что именно Костанайский край подарил мне такого высокого и светлого брата, что при воспоминании о нем я не в силах удержать слез. Но даже сквозь беззвучные рыдания ко мне прорывается сверху голос моего старшего брата: “Не забывай, что и там, где я родился, твоя Роддна. Не забывай, что и в моих аулах живут твои родственники, твои и мои кипчаки!” Я не забуду, Ага…

… И снова нахлынуло детство. Я не помню, в каком году это было, но в памяти осталось здание старой филармонии, что возле базара. Ага вел меня через парк 28-ми гвардейцен-ианфиловцев и настроение его было приподнятым, даже каким-то торжественным.

А потом мы предъявили билеты и вошли в здание филармонии, где заняли удобные, близкие к сцене места.

Вскоре в зале медленно начал гаснуть свет и освещенной осталась только небольшая сцена, на которой не было никаких декораций. Лишь на полотняном заднике мчались всадники в воинских одеяниях, выставив вперед боевые копья. У могучих коней были вытаращены глаза и оскалены зубы. В стремительном беге развевались их гривы. Мощные копыта словно вспарывали степь, покрытую желтеющей травой.

Противников не было видно и я не понимал, с кем собираются сражаться батыры. Я шепотом спросил об этом у Хайдоллы ага и он тихо ответил:

— Это великие батыры казахской земли Исатай и Махамбет, за которыми следуют их храбрые сарбазы. А воюют они против карателей, против колонизаторов. К сожалению, образы врагов сейчас рисовать нельзя.

— У этих карателей черное тело, кара тело? — не понял я.

— Скорей, черные души, — вздохнул Хайдолла ага.

— А кто они такие? — опросил я.

— Мудрецы древности говорили:”Кто знает, тот молчит. Кто говорит — не знает”, — улыбнулся Ага и погладил меня по голове.

На сцену вышла пожилая женщина в кипенно-белом кимешеке, прошла на середину и села на заранее расстеленное для нее одеяло-корпе. Худощавое лицо ее было сосредоточенным и задумчивым. В тонких пальцах она держала коричневую домбру.

— Дина апа, — успел прошептать Хайдолла ага.

Апа задела пальцами струны, а потом руки ее затрепетали, как раненые птицы, взлетели, упали и снова взлетели, а затем понеслись стремительно все выше и дальше к какому-то дивному светлозолотистому свету, за которым сияла свобода. На всем протяжении полета сверкали молнии, гремел гром, разрывали небо воинственные кличи, с неуловимой для глаз быстротой мелькали сабли в сильных руках воинов. Летние травы были обильно политы кровью. От ударов палиц-шокпаров трещали и раскалывались щиты-калканы. Стаи зловещих черных птиц покрыли небо. Но сквозь их жесткие крылья пробивалось солнце…

В томительном волнении, в котором смешивались страх, горечь, надежда и гордость, я слушал историю, которой учила меня Дина апа. Из глаз моих неудержимо бежали слезы, омывая мою ослепленную душу…

Из оцепенения вывел меня Хайдолла ага. Он слегка встряхнул меня за плечи, заглянул в лицо, ожидая, когда мой взгляд станет осмысленным, а потом сказал: 

— Сегодня ты встретился с великим явлением.

… Осенним вечером Ага с Отцом сидели в дальней комнате, не зажигая света. Я вкрался к ним незаметно и сел на стул у самого порога. Отец хмуро посмотрел на меня и закурил новую сигарету. Хайдолла ага едва заметно улыбнулся. Оба они не сказали мне ни слова, продолжив разговор, словно меня и не было. А мне только этого и нужно было. Затаив дыхание, я слушал их беседу.

— Ортодоксальный ислам не мог глубоко проникнуть в души казахов по многим причинам. Но это не значит, что у нашего народа нет веры или что она слаба. Коранические гуламы не одобряют, а порой и прямо запрещают поклонение предкам, но из сердца казаха не вытравить почитание аруахов. Это лишь одно расхождение с официальным исламом, а вообще таких противоречий множество. Взять хотя бы то обстоятельство, что казахи до сих пор обращают свои сокровенные молитвы к Тенгри. Наши люди до сих пор не смирились с тем, что к Аллаху следует обращаться только на арабском языке. Непонятное не может стать близким. Меня, во всяком случае, не удовлетворяет объяснение, что вибрационное поле семитического языка является наиболее чистым и доступным Богу. Здесь прослеживается снова логическая нелепость; разве Создатель не обладает всем сущим и не присутствует во всем проявленном и непроявленном, — Отец задумчиво загасил сигарету и продолжил. — Я немало размышлял над этим и пришел к выводу, что казахи приняли суфийское учение, одетое в благочестивый халат ортодоксального ислама. Ты вспомни, кара Дңу, что и Ходжа Ахмет Яссауи, и Арыстан Баб, и Бекет ата, и Рабия бегим, и Домалак Ана, и Машхур Жусип и многие другие были великими суфийскими мастерами. Суфиями были и Омар Хайям, и Фирдоуси, и маулана Джалаладин Руми, и шейх Саади Ширази, и Фарируддин Аттар, и Баба Тахир, и Бахауд дин Мухаммед Накшбанд, и Баязид Вистами, и Дара Шикох, и Абдурахман Джами, и Кабир, и Насими, и Низами, и Хафиз… Я подозреваю, что суфиями были и Кунанбай хаджи, и Абай, и Шакарим…

— А Джамбул ага? — спросил Хайдолла ага.

— Джамбул был светским акыном. Не его вина, что он не стал суфием, — ответил отец. — Мастера суфийскою Пути называют Пророка Мухаммеда первым суфием. Изначальный Ислам был учением глубоким и свободным от ограничений. Ученые буквалисты, фанатики исказили Коран, регламентировали образ жизни людей веры и даже их мысли, втиснули в жесткие рамки шариата. Но весь шариат является лишь начальной ступенью Учения; за ним следует Тарикат, то есть, научно-философская стадия достижения Ислама, а потом идет Ахикат, что означает приближение к Истине. Вольные казахи не приняли сердцем оков религии, подсознательно понимая, что ограничения заточили в своих тенетах нечто гораздо более высокое, великое, мудрое и путеводное. Не одни казахи подозревали это, поэтому богословы сочли суфизм опасным и принялись преследовать мастеров, справедливо полагая, что люди, познакомившиеся с учением суфиев, выйдут из-под их влияния и отринут слепую покорность. Преследования и репрессии вынудили суфиев перейти на нелегальное положение. Они стали зашифровывать свои мысли и кодировать учение. Я говорю об учении, потому что суфизм не есть религия; он стоит над религиями. Но это и не атеизм, потому что представляют собой Путь к Истине, то есть к Богу. Бог и есть истина. Как невозможно в земном мире постигнуть истину, так невозможно познать даже частицу Аллаха. Несмотря на то, что из памяти казахского народа пытались вырвать ростки суфизма, казахи, даже не подозревая о существующих разногласиях между официальным исламом и тайными учениями, приняли в себя суфийские веяния, в то же время простодушно и искренне считая себя истинными правоверными.

— Бауке, а в чем кроется стихийное неприятие нами официальных положений мусульманской религии? — спросил Хайдолла ага.

Отец скупо улыбнулся:

— Хотя бы в том, что мы воздаем уважение духам предков, отмечая семь дней, сорок, сто и годовщину. Мы приносим в жертву коней, устраиваем поминальные тризны — Асы. У арабов этого нет. Даже пророку Мухаммеду не был дан ас, не отмечались седьмины, сороковины и годовые поминки. Арабы не едят конину, считая это грехом. Попробуй запретить казаху проведение асов, он голову тебе оторвет.

  — Бауке, я хотел справить вас о том, как зашифровываются суфиями положения их учений? — Ага наклонился к отцу, окутанному синим табачным дымом.

— Если Низами, Ширази или Саади пишут о косах, то нельзя понимать это буквально, потому что волосы здесь означают множественность Единого, а две косы представляют собой материальный и духовный нуги. Если Омар Хайям пишет о кувшине, значит, он имеет в виду человека, созданного из глины, обожженного внешним огңем жизни и наполненного искристой жизнью. А пьяный в суфийском значении представляет собой личность, находящуюся в духовном экстатическом состоянии, — сказал Отец.

— Выходит, преследуемые суфии нашли прибежище в Казахстане, -задумчиво проговорил Хайдолда ага.

— Великая Степь является благодатной почвой для посева и взращивания мудрости. А мудрость не бывает арабской, китайской, еврейской, греческой, персидской: она является общечеловеческой, просто выраженной на другом языке и окрашенной слегка в иные цвета. В нашем фольклоре, в наших былинах, сказаниях, эпосах, в великих высказываниях акынов и мыслителей можно найти совершенно необыкновенные откровения, которых нет ни в даосизме, ни в буддизме, ни в христианстве, ни в исламе. И в то же время важные элементы всех мировых религий есть в творчестве нашего народа. Суфизм понимает и принимает это, поэтому суфий свободно может зайти с христианином в церковь и помолитьея вместе с ним, он может творить молитву в буддийском храме, синагоге и мечети.

— А где можно приобрести литературу о суфизме? -поинтересовался Хайдолла ага.

— Боюсь, что тебе не удастся сделать это в полной мере в наше время, — нахмурился Отец. — Наступит час, когда эта сокровищница откроется и для нас, а пока читай стихи великих поэтов Востока и размышляй над ними. Кстати, все истории Ходжи Насреддина являются суфийскими, “Тысяча и одна ночь” тоже суфийская литература, даже “Дон Кихот” Сервантеса заключает в себе суфийские откровения и “Болеро” Мориса Равеля тоже есть музыка суфиев. На земле Казахстана зарождалась новая мировая религия, условно называемая Бурханизмом. Я понимаю смысл ее как поклонение Единому Повелителю, БІР ХАНУ. Арабы срубили стебель этого учения. Стебель срубили, а корень остался. Наши корни ушли глубоко в землю, кара Дөу. Настолько глубоко, что их никому не выкорчевать.

Отец, видимо, устал, потому что махнул рукой, давая знать, что разговор окончен и что он отпускает нас. Я первым прошмыгнул в открытую дверь, а Ага вышел неспешно за мной. В прихожей он оказал со вздохом:

— Жаль, что Бауке прервал беседу. Я хотел бы еще послушать его. Знаешь, я готов слушать его дни и ночи, а ты часто избегаешь общения с ним. Пройдут годы и ты пожалеешь об упущенном.

— Почему вы не попросили его продолжить беседу? — спросил я. 

— Потому что его надо беречь, — ответил Хайдолла ага.

— Но он не хочет, чтобы его переберегли, — возразил я.

— Если он захочет поговорить со мной, он позовет меня, — сказал Ага.

— Но когда это будет? — развел я руками.

— Всегда, — непонятно для меня ответил он.

— А если он уже уйдет от нас? — с похолодевшим сердцем спросил я.

— Тогда он позовет меня в даль светлую, — спокойно ответил Ага.

От его ответа мне стало горько и больно. Я отвернулся, чтобы

скрыть невольные слезы, навернувшиеся на глаза.

Прошли годы. Продолжает течь неумолимое время. Один за другим ушли из земной жизни Отец и мои старшие братья. Потери тоже бывают разными; есть такие потери, когда близких людей не хочется отдавать ни Матери-Земле, ни Отцу Небесному. Но есть Верховный Закон, который находится в руках Аллаха, которому мы не смеем противиться. Смерть — это великий переход в иную жизнь. Недаром суфии говорят, что земная жизнь иллюзорна и короче рукояти камчи, поэтому они называют ее Кадыр, и это означает, что прожить ее мы должны достойно, в уважении друг к другу. А жизнь после смерти они называют “Каза”, что означает беспредельную жизнь в истинной реальности, то есть жизнь вечную…

Я тоскую по братьям, по их голосам, по их ласке. Я тоскую по улыбке Хайдоллы ага, но понимаю, что пришло время и Отец позвал его в даль светлую.

Слово девятое

Сыновья великого волка

Он тот, кто милостью своею галет ветра,

Что вестниками дождевые облака приносят

И гонят их на выжженную землю,

Чтоб возродить в ней жизнь, взрастить плоды, —

Таким же образом мы мертвых призываем.

Быть может, стоит вам об этом поразмыслить.

КОРАН. Сура 7. ПРЕГРАДЫ

Мы ищем мудрецов, говорящих на родном для нас языке, чтобы спросить, кто мы, откуда мы, куда идем, зачем пришли. И хочется нам, чтобы поведали владеющие тайнами, осталось ли что-нибудь запретное для чужеземцев в духовной сокровищнице народа, кто из живущих рядом хранит космические откровения, чтобы в момент озарения человечества передать их просвещенному миру. Как просуществовать в этих каменных и железных государствах, если умеешь только жить…

Кто-то находит своих Учителей, а другие вовсе не ищут их. Да и легко ли в наше время отыскать личность, ведущую безупречную жизнь воина во сне и наяву, идущую против мощного потока, если воды его несут зло, отравляющее все вокруг. Легко ли найти человека, который горести свои считает опытом благодати и, светом созерцания пронзив вечность, возвращает пристальный пробуждающий луч на полыхающую адским огнем землю, чтобы в меру сил своих уберечь народ от беды.

Порой кажется, что такой азамат отказался от вечности ради выбранного им пути жауынгера ради горькой и гордой судьбы защитника земли и порабощаемого народа. По значит ли это, что Вечность отказалась от него?

Живущие рядом, часто омороченные бытом, не всегда замечают свет, исходящий от таких личностей. Становясь резким и беспощадным, честный луч нередко раздражает омраченных, не желающих выходить из тьмы.

Но свет сердца не может погаснуть по повелению извне и на свирепых ветрах разгорается все ярче, если носитель его закален и храбр, ибо э го не тот свет, который произвольно отключают сатрапы за пресловутые неплатежи со стороны обнищавшего народа. Это божественный духовный свет непримиримой справедливости, зажженный Тенгри через нашего предка Великого Волка в гордых сердцах чудесных сущностей, принявших человеческий облик, чтобы пробуждать сознание людей, спящих во мгле.

Спящие иногда видят вещие сны, предсказывающие судьбу и подсказывающие выбор пути, но проснувшись, они не могут правильно понять значение своих видений и продолжают дремотно брести, спотыкаясь и волоча тяжелые ноги по бездорожью бесцельно и бездумно. Я один из таких спящих.

Мне приснился сон. Я понимал, что сплю в своей городской квартире и усмехаюсь во сне тому, что называю это жилище “своим”, мне остро захотелось вернуться домой, но я не знал, где находится мой настоящий дом. Ноги стали свинцовыми и непослушными, когда я встал с постели. Седой, как лунь, аксакал, в котором я необъяснимым образом узнал одного из своих предков, беззвучно сказал, что стоит мне захотеть и я мигом окажусь рядом с истинным родным домом. Я очень хотел попасть туда, но не мог сделать и шага, и тогда он толкнул меня в спину, повернув лицом в направлении родного аула Отца…