Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Оказывается, накануне у него был разговор с каким-то талды-Курганским функционером, который заметил, что Саркандский район никаких особо выдающихся личностей не выдал за все время своего существования. Какимжан-ага рассмеялся и сказал, что даже один лишь совхоз “Бакалинский” этого района дал народу двух докторов наук и шесть кандидатов, которые трудятся с огромной пользой для науки и общества, являясь профессорами и доцентами ряда вузов столицы и республики.

Район хотел торжественно отметить его шестидесятилетие, но Жан-ага запретил все пышные торжества, сказав, что мы едем работать, что это будет встреча земляков. Один из приглашенных, ректор Актюбинского пединститута, приехать не смог, но все равно, мы выехали в довольно солидном составе: Жан-ага, женеше, Батыр, Хусаин Рысалдинов, Амангельды Бекбаев, Болат Болсанбеков, Зейнеп и я, да еще доцент за рулем — Адильбек, и профессор Сакен Дорженов. Да и жены у всех тоже кандидаты наук. Амангельды и дочь взял с собой, очень милую, умную, добрую и ласковую девочку Анель. Было удивительно, как мы все сдружились и сблизизись за эти пять-шесть дней.

Поездка действительно была полезной и результативной. Ученые отчитались перед земляками, и было видно, что люди радовались тому, какими большими делами занимаются их сыновья. Нам всем приходилось выступать всюду, рассказывать о творчестве и родстве. Нас люди приняли родней родных. Я встретил там живых героев произведений своего брата, а они в нем узнали одного из героев моих книг. Одна пожилая женщина, мать, в доме которой, мы ночевали, Тушкен-апа тетя Амангельды, обладала удивительным даром рассказчицы, и великое народное слово в устах ее звучало естественно, как хороший кюй. Тушкен-апа в разговоре с Какимжаном-ага, я помню, сказала: “Шырағым, төбесіз жер болмайды, төресіз ел болмайды”, то есть, “Не бывает земли без холмов, а народа без властителя”. И вся ее речь была пересыпана яхонтами и изумрудами народного красноречия, и я в тысячный раз пожалел о том, что не пишу на родном своем языке, что потери мои велики и невосполнимы.

Огромное впечатление произвел на меня там еще один человек. Имя ему — Болат Макетов. Он работал председателем колхоза в том районе и пользуется высоким уважением всего многонационального района. Из-за прямого и неукротимого нрава, честного взгляда на жизнь, любви к людям, с которыми он работает, из-за того, что он по-отцовски защищает своих питомцев, его, кажется, не особенно жалует районное начальство. Но он делает свое дело ради людей, да с таким задором и умением, с такой заботой, что народ его любит и ценит. Смеясь, Болат рассказывал, что он никогда не ругает чабанов и строителей, полеводов и садоводов, а просто пишет каждому стихи, отмечая его достоинства и надеясь, что он не даст себя обогнать соседу, а будет трудиться лучше, чем соседний бригадир или завфермой. В чудесных горах он создал озеро, где развел рыбу, а по берегам множатся кролики. И все это для людей. Озеро местные жители так и называют “Макет-коль”. А рассказчик он такой веселый и своеобразный, что глядя на него, я невольно вспоминал нашего Рахимжана-ага.

Жан-ага заметил мой интерес к этому человеку и сказал, что со временем напишет о нем большой рассказ, а если получится, то и повесть. А мне хотелось написать обо всех людях, которых я встретил там. Заместителем Макетова работал Серик, которого Жан-ага как будто оставил мне в наследство младшим братом. Мне кажется порой, что брат хотел, чтобы его место, когда он уйдет, занял другой, молодой человек, о потере которого мне скорбеть не придется, зато будет кому поплакать обо мне.

… На похороны моего брата приехали аксакалы из Сарканда и Аксу. Они плача читали молитвы, вспоминали моего брата, а когда уезжали, то сказали мне:

— Бахытжан, не отдаляйся от нас. Помни, что не зря Какимжан привозил тебя в наш аул. Наш аул — это твой аул. Мы все тебе родичи, и ты для нас не чужой, а сын наш и брат. Не забывай нас!

И слова стариков были для меня высшей наградой и утешением в дни большого потрясения. И я вспомнил слова моего Жан-ага, который когда-то сказал мне:

— Не уходи в черные глубины своего сознания, малыш. А ищи в народе лучи светлые, которыми ты будешь счастлив. Да, ты человек счастливый, потому что народ видит в тебе таберик, оставшийся от своего батыра. Тебе никогда не превзойти славы нашего Отца, но она тебе и не нужна. Ты слаб, а слава может обжечь твои крылья. Судьба мудро распорядилась, отдав тебе тепло твоего народа. Во всем Казахстане нет для тебя чужого уголка, чужого аула, постороннего дома, чужого человека. Вся великая степь — твой аул. Каждый казах -твой брат. Но помни, что это не твоя заслуга, потому что сам ты для народа ничего путного не сделал. Это завещание Отца нашего. Ты никогда не будешь выше народа, поэтому не забывай слова нашего Отца о том, что перед народом ты всегда должен держать голову низко склоненной.

Я помню слова Отца и моего старшего брата. У них был прямой и праведный путь, “клянусь звездой, летящей с небосклона”. У меня не всегда все получается, но это, наверное, тоже закон жизни. Но главного нравственного закона уважения к ушедшим и сочувствия к живущим, почитания старших и любви к младшим я стараюсь не нарушать. Ибо это великий аманат, оставленный мне самыми близкими для меня людьми, которые сейчас лежат рядом на высокой горе кенсайского зирата, и, как чудится мне, озирают мою дальнейшую жизнь. И мне очень хочется телом лечь рядом с ними, когда рано или поздно придет мой час, а душой отправиться в беспредельный и чистый путь, где, возможно, я встречу их снова. Я горестно счастлив. Судьба подарила мне прекрасные встречи!

Он оставил мне в наследство не только часть своей духовности и мудрости, хотя мудрость я унаследовать в достаточной мере не сумел, но и близких людей. Его семья давно стала моей семьей, его теплый дом вот уже много лет является моим домом. Дети моего Жан-ага безоговорочно считаются моими племянниками. У Наргуль, старшей дочери моего ага, и Нуркена растут прекрасные дети. У Нуртаса, моего второго племянника, хорошего врача и ученого уже двое детей. Батыр тоже имеет прекрасного малыша и чудесную супругу Зауре.

Даже когда умер Жан-ага, я не боялся, что дом его остынет для меня, и моя Орыпша-женеше доказала это.

Я выучил несколько сур Корана, чтобы читать их там, куда упали текучие звезды моих близких. Государству это не принесет вреда.

Слово шестое

Сильнее долга силы нет

“Мир вам! ” — Прямой привет от

Бога Милосердного.

СУРА 36, Ясин

Я слышу его густой рокочущий голос. Я чувствую, что он в своей черной бурке и высокой серой папахе стоит за моей спиной. Его присутствие наполняет меня беспокойством, потому что прожигающий огонь его гневного взгляда напоминает мне о долге, я виновато сжимаюсь, не в силах оглянуться. Я уже понимаю свою ошибку; нужно было не говорить об Отце, а надо было понять его. Я полагал, что выполняю свой сыновний долг перед ним, работая над рукописью об Отце. Я обманывал себя, потому что из одного долга вырастал следующий, и долги мои множились, что не могло не страшить. Долг перед памятью Отца становился долгом перед его поколением, опаленным и закаленным войной. За ним вырастал долг перед народом, родиной, временем, грядущим человечеством, аруахами, планетой Земля, Создателем и Абсолютом…

— Отказываясь от нравственных долгов, человек превращается в ничтожество, — сурово сказал Отец.

— Но мне жизни на это не хватит! — жалобно выстанываю я.

— Если бы доставало одной жизни, то многие люди умирали бы счастливыми, — вздохнул Отец. — Но я был счастлив тем, что мои духовные долги никогда не кончались, что их с каждым днем становилось все больше.

Я приуныл. При жизни Отца я мог достать ему до плеча, а после его земной смерти оказалось, что не могу дотянуться даже до его лодыжки. При жизни Отца я слышал его голос, но его слова стали наполняться для меня смыслом лишь после его ухода от нас. К тому же, каждое слово имело много уровней понимания. А сейчас я не знаю, верно ли осознал даже первый уровень его слов. И все же, несмотря на внутреннее сопротивление, придется сказать несколько слов…

“Суровее долга судьи нет”,- предупреждающе промолвил Отец. И у меня снова опустились руки. Он потрогал их своими крепкими пальцами, покачал головой и сказал:-”Слабые мышцы. Да уж ладно! Лишь бы сердце не было дряблым… И все: ке запомни, что мужество нужно развивать, как мускулы. Душа человека — самое грозное, незримое оружие в бою. Ей по праву принадлежит первое место; равных ей по мощности средств борьбы нет и не будет… Правда -самое питательное средство для воспитания чувства долга, мужества, высокой нравственной чистоты, непоколебимой воли, верности своему долгу. Ложь — самый вредный яд… Нет абсолютного героя и абсолютного труса. Не было бы трусости — не было бы отваги. Героизм есть результат воинского воспитания и большой внутренней борьбы — с самим собой прежде всего”.

Эти слова Отца немного приободрили. Внутренней борьбы было достаточно, хотя это напоминало не сражение, а запутанный хаос сомнений. Правда, воинского воспитания в моей жизни не было… Но тут Отец сердито перебил меня:

— Разве я не воин?! Или я не воспитывал тебя, держа в черном теле?! Энергетические удары, которыми я, как сержант на плацу, выбивал из тебя мелкую пыль косности, глупости, пошлости, грязи оставили в твоей душе немало синяков, но и помогли ей хоть немного развиться. А я, признаться, жалею сейчас, что мало тебя бил.

— Мне тоже не хватает сегодня твоих побоев, — вздохнул я.

Отец рассмеялся и сказал:

— Крепче долга брони нет… Священнее долга святыни нет. Мудрее долга мудреца нет. Искуснее долга творца нет. Страшнее долга кары нет. Щедрее долга награды нет. Светлее долга света нет. Прямее долга дороги нет… Прозорливее долга пророка нет. Прозрачнее долга чистоты нет. Выше долга вершины нет… Долг — дух мужества. Долг -сердце отваги. Долг — гроза трусости. Долг — основа совести. Долг -охрана чести. Долг окрыляет бескрылых. Долг воодушевляет бездушных. Долг воскрешает мертвых. Долг знает только жизнь. Долгу смерть запретна.

Я затомился душой:

— Ни у кого и ничего не хотел брать взаймы, а оказался должен.

Он с непривычной для меня ласковой жалостью отозвался:

— Нежнее долга чувства нет.

— Выходит, по доброй воле мы все оказались в долгах? — спросил я.

— Не все. — возразил отец. — Бывает добрая воля и злая воля. Злая воля порождает умысел, а добрая — замысел. Вообще-то, доброта -это Дух, хотя нередко и суровый. Дух приходит не к каждому человеку; он только для духовно развитых порождает нравственные долги. А духовный человек скромен; он понимает, что долг — основа скромности. Он желал бы быть невидимым, как подземный поток, благодаря которому на поверхности растут деревья, зеленеют травы и пестрят цветы. Но иногда обстоятельства вынуждают реку вырываться на внешний лик земли.

Мы долго говорили о долге. После разговора с Отцом мои страхи почти исчезли, стали как будто проясняться понятия, о которых я до этого имел весьма туманное представление. Он поведал мне о внутреннем равновесии, помогающем установить гармонию с внешним миром. Он немало рассказал о воле и намерении, и я узнал, что воля является видом энергии, то есть силой, а не преданностью, настойчивостью, упорством или полной самоотдачей какой-либо концепции. Эта сила возрастает при огромной концентрации и спокойствии. В этих обстоятельствах рождается чистое и активное намерение. У Отца эта сила уже в раннем возрасте породила несокрушимое намерение служить родине, народу, свободе, чести и духовности. Я заметил, что он не очень любил почти выхолощенные и растерявшие от бездумного употребления смысл слова “интернационализм” и “патриотизм”, хотя вынужден был тоже использовать их. Ему больше нравились выражения “любовь к родной земле” и “уважительная дружба с другими народами”. Еще в военные годы он писал; “Личная национальная отечественная гордость, национальные благородные традиции, осознание того, что все народы и все нации способны на великое и прекрасное, что нет национальной традиции, мешающией воевать, а есть национальные традиции, помогающие воевать, — стержень национальной политики в армии. Каждый должен любить свою нацию и через глубокую любовь и гордость за нее познать другие нации, уважать и любить их.

Национальная гордость — нерушимый закон и святыня для личности в нации. Тот, кто не уважает свою нацию и не гордится ею -тот, безусловно, безродный человек, бродяга. Гордый может уважать только гордого и вполне законно не уважает негордого. Братство народов основано на гордости нации. В этом состоит основа интернационализма”.

И он говорил о том, что народы и нации разъединяют языки, людьми же созданные религии, расовые признаки, физические отличия, традиции и многое другое, в то время как объединяет недальновидность, неразумие и невежество. А должны сплачивать знание, культура и духовность, настоятельно продиктованные долгом. Разъединяющими силами умело пользуются тираны, ввергая в беды слепые народы. И за всякой идеологической мишурой несложно разглядеть жадность и корысть тех, кто ведет людей к пропасти. Когда жадность будет истреблена, исчезнут и войны.

Нормальному человеку не нужна чужая земля; она нужна нелюдям, татям, разбойникам. Обычному человеку хочется свою землю заставить цвести. А если ему нужны достижения литературы, искусства, культуры, науки соседей, то для приобретения их вовсе не обязательно вторгаться в их дом с мечом; они с радостью поделятся этими сокровищами и сами придут учиться. Только жаль, что у власти часто находятся духовные оборванцы, готовые каждую минуту лезть в драку не только с чужими, но и со своими. Но кому они “свои”?

Из-за них народ вынужден содержать армию. Но еще Наполеон Бонапарт сказал:”Народ, не желающий кормить свою армию, вскоре будет вынужден кормить чужую”. А разве сыновья не обязаны защищать ту землю, на которой прошла жизнь отцов, на которой высятся могилы дедов? А кто, как не сын, должен быть озабочен безопасностью дома, где живет его мать, его сестры? И если сын дорастает до понимания того, что его домом является Родина, то он становится гражданином. Но рост не имеет границ. Беспредельность духовного развития человека является даром небес не только для него, но и для всего человечества. Попадая в поток этого процесса, дикарь становится обладателем первичного осознания, невежда превращается в знающего, знающий — в понимающего, понимающий — в гражданина сознательного, гражданин — в личность… Но для беспрепятственного развития необходим мир, как важнейшее условие процесса. А для сохранения Мира нужна армия. Конечно, до тех пор, пока существует угроза войны. В мирном и теплом доме расцветает душа, и этот кров надо уметь беречь и надо уметь любить.

Из пламени прошедшей войны отец говорил: “Патриотизм -любовь к отечеству (государству) — осознание прямой зависимости личного благополучия от общественно-государственной безопасности, признание своей зависимости от государства, того, что укрепление государства есть укрепления личности. Короче, патриотизм объединяет понятие государства во всех его отношениях с личностью, с ее прошлым, настоящим и будущим. Только любовь к отечеству может служить моральным оправданием убийства на войне, нравственным основанием военного дела.

Всегда следует избегать толкования патриотизма отвлеченными словами, общими местами без связи с интересами личности -подданного государства.

Необходимо отметить один из важнейших элементов патриотизма, неизбежно сопутствующий ему. Это национальный дух или национальный патриотизм — любовь к своему народу, с которым личность связана кровным единством и общностью происхождения, территорией, языком, бытом, нравами, психологическими и этнографическими особенностями, имеющими вполне определенные и самостоятельные, отличные от других качества и особенности. Со всем этим нужно обязательно считаться и знать, для того чтобы направить это чувство в общее русло понятия патриотизма, любви к отечеству, к нации, используя его как могучее средство воодушевления войск”.

— А существует ли понятие выше патриотизма? — спросил я.

Он хмуро посмотрел на меня и сказал:

— Выше, наверное, нет. Но есть понятие, стоящее рядом. Если патриотизм включает в себя исторические, культурные, этические, нравственно-политические, военные, государственные категории, то следующее понятие содержит в себе более близкие, духовные, сердечные, человечные уровни. Именно эта сила заставляет любить близких, заботиться о той земле, на которую пролилась кровь с пуповины, почитать старших и оберегать младших, относиться с уважением к женщине, привязываться душой к каждой былинке… Я бы назвал это понятие “матриатизмом”, ведь именно матриатизм рождает патриотизм. Мы говорим “мать-земля”, мы называем матерью Родину, так почему бы не ввести этот неологизм.

Может показаться, что такие слова, в общем-то, несвойственны отцу, но его боевой друг Дмитрий Федорович Снегин говорил: “В часы духовного подъема речь Баурджана расвечивалась афоризмами, игрой светотеней, глубиной мысли, обнаженной открытостью. А сколько было скрыто и за семью печатями! Помнишь, читатель, мое утверждение: Баурджан был глух к картинам природы. И вдруг, роясь в хаосе его дневниковых записок, натыкаюсь на взволнованные строки: “Ночь. Я — угрюмый, усатый старик. Боже мой, как прекрасно смотрятся ночью деревья — удивительные произведения природы… И сам тоже неплохое произведение природы… Слава Аллаху!”

Мне кажется, что это было одним из тонких проявлений матриатизма. Вдрут подумалось, что матриатизм и есть та могучая и скромная подземная река, благодаря которой на земле выросло высокое дерево патриотизма.

Дядя Митя указал мне на одну из привлекательных черт характера своего друга:

— Как ни странно, Баурджан был скромным человеком. Он страдал от того, что не мог стать подземной рекой. В Актюбинской области есть речки Жем и Сагыз, которые то вырываются на поверхность, то снова скрываются в песках. Он был чем-то похож на эти реки. Когда искренность прорывалась в нем, он как будто стеснялся этого и скрывал свою открытость за шуткой. Но то, что было до шутки оказывалось при углубленном внимании то признаком патриотизма, то показателем матриатизма и всегда — героизмом. Мужественный человек — это всегда человек совестливый. А если он герой, признанный народом, то это всегда человек чести.

Когда бремя нравственных долгов вырастало до неимоверных размеров и Отец чувствовал вину за то, что сделал для народа, отчизны, поколений, памяти меньше, чем мог, он гневался на себя. Дмитрий Федорович с грустной улыбкой вспоминал об одном из таких моментов:

— Баурджан погасил сигарету и сказал как бы для себя: ’’Самое ужасное — это неоправданное доверие… Я не умею отдыхать. Мне очень грустно. Кто не умеет по-настоящему печалиться — недоумок… Чингисхан приказал убить своего сына Джучи-хана. Как жаль, что на этом свете нет моего отца. Если бы он был жив, то, наверное, приказал бы убить меня”.

… Я снова и снова слышу грохочущий голос Отца. Он говорит о том, что настоящий гений не подозревает о своей гениальности, как снег не ведает о своей белизне, что истинный мудрец не знает о своей мудрости, потому что мудрость в отличие or ума всегда нравственна, что герой не видит в себе героя и стыдится, когда его называют батыром, потому что подвиг совершили тысячи, а тысячи героев вышли из народа, что патриот не носи в в кармане справку о том, что он патриот; он просто больше своей жизни любит Родину.

Я снова и снова ощущаю за своей спиной присутствие Отца. Мне от этого становится тревожно и хочется что-то сделать для людей. Его постоянное присутствие не приносит покоя. Но как благословенно его присутствие!

Слово седьмое

Мы все едины в мире снов

Когда неотвратимое событие наступит,

Не будет ни одной души,

которая в приход его не верит.

Оно унизит и возвысит многих.

Неотвратимое событие.

Сура 56. Стих 1,2,3

Мы идем через время, не в силах остановиться. Мы бредем сквозь годы, теряя и обретая себя через близких людей. У нас нет свободных часов, чтобы пристальней посмотреть в лица тех, кто шагает рядом. Мы не можем найти даже минуты, чтобы сказать ближнему доброе слово, идущее от сердца. Или просто улыбнуться ему.

Мы спохватываемся только в тот миг, когда обнаруживаем, что родного человека уже нет рядом, что сердце его внезапно остановилось в пути. И тогда мы как бы возвращаемся назад, и как бы вглядываемся в образовавшуюся пустоту, и чувствуем свою вину и холодящую осиротелость. Мы всматриваемся в вакуум, наполненный виртуальными частицами первоматерии, до тех пор, пока силой собственного намерения не создаем из этих частиц любимые мысле-образы и обращаем к ним свое запоздалое покаяние и склоняем голову перед сослагательным наклонением.

Эта горькая чаша никого не минует. В первые дни, недели, месяцы, годы перед глазами протекают внешние события, незначительные эпизоды, мимолетные факты, связанные с потерянным человеком. Примерно через десять лет возникает настоятельная необходимость увидеть его внутренний мир, попытаться понять саму сущность того, кто был дорог при жизни. Внешнее отступает, поскольку является просто воспоминанием, а внутреннее выдвигается на первый план, потому что оно и есть память, несущая в себе воспитательный урок. Внешнее же начинает служить формой, в которую заливается металл, расплавленный в тигле сердца.

В тяжелое время бесконечных тревог и беспросветной нужды, равнодушия и бессердечия трудно говорить о светлом. Но разве время виновато в наших рукотворных бедах? Люди сами выбирают свои пути и часто расплачиваются за этот выбор. Если страшное становится повседневностью, то оно уже перестает пугать. А светлое всегда дарит надежду.

Именно таким светом для меня являлся мой старший брат, потерянный и заново обретаемый. Это он впервые рассказал мне о разделенности и единстве человеческой сущности, о глубоком отсутствии в вещном мире и присутствии номинальном, необходимом для выживания через приятие нескольких социальных правил общежития, о привязанности к обусловленному, то есть земному и непривязанности к материальному окружению, добавив, что этому научил его наш отец — Баурджан Момыш-улы.

… Это было в середине пятидесятых годов. Наш дом стоял в Алма-Ате на пересечении улиц Фурманова и Калинина. Основное свое время я проводил во дворе с ребятами, но в свободные от игр минуты все-таки почитывал книги и газеты, возможно, к более или менее вдумчивому чтению меня приучила журналистская среда. Мама работала старшей машинисткой в редакции “Лениншил Жас”, а старший брат Какимжан Казыбаев, которого я называл Жан-ага, был литсотрудником той же газеты.

Сидя в беседке городского двора, я читал “Правду”, в которой была напечатана информация о том, что в одной из восточных стран были казнены по законам шариата мужчина и женщина, осмелившиеся полюбить друг друга, несмотря на то, что принадлежали разным конфессиям. Возмущенный и недоумевающий, я прибежал домой и сразу бросился к брату.

Жан-ага внимательно выслушал меня, покачал головой и грустно сказал:

— Шариат — это закон человеколюбия. Шариат — это свод обязательных для правоверного этических норм, согласно которым мусульманин обязан проявлять терпимость к чужим убеждениям, уважать веру других людей и не должен никого осуждать. Не верь тому, что это злодейство было совершено с благословения шариата.

— Но так написано в газете! — вскричал я.

Жан-ага тоскливо посмотрел мне в глаза. В то время его затаенная и глубокая печаль была еще для меня не понятна. Он тяжело вздохнул:

— Газета — рупор определенных сил. Может, кому-то нужно было бросить тень на ислам. Может, кто-то, используя шариат как оправдательный щит, выплеснул неумирающую человеческую злобу на несчастных молодых людей, возможно и то, что фанатики, опираясь на каменно застывшие догмы, лишили жизни влюбленных, искренне считая, что свершили правое дело. Они умерщвляют все светлое и развивающееся, превращая цветущее и доброе в холодный и жесткий камень. Это относится не только к исламу, христианству или любому прогрессивному гуманистическому учению… Это справедливо применимо и к нашей жизни.