Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Слово второе

Голос давних глубин и высот

Над бездной пламени стояли вы,

А он вас всех оттуда спас.

Так объясняет Творец свои знаменья,

Чтоб правильным путем могли идти вы.

Коран. Сура 89. Заря

Сказавшему первое слово следует произнести и второе. Преступен тот, кто заточил чистое слово за частоколом зубов в горячем и темном зиндане гортани. Оно должно непременно обрести свободу, если принадлежит только тебе, а не является тайной других. Отец говорил: “Не думай, что отдаешь жизнь врагу; ты отдаешь ее народу. Если тело твое в плену, то в еще большем плену должна быть скрытая в тебе чужая тайна. Выдав ее, навредишь друзьям и убьешь собственную душу. Плоть является собственностью мертвой материи, душа принадлежит Богу, а тайны соратников — небу. Но даже если небо раскроет миру секрет братьев, ты храни молчание, ибо в нем твоя честь. И пусть лишь с позволения хозяев тайны прорежется твой голос”. Но и тогда помни мудрость: “Прежде чем голос может заговорить, он должен утратить способность наносить боль”. Не посылай в свет бездумной стрелы — она бесцельна; отправляй в полет стрелу с посланием к миру — она бесценна”.

От мысли к слову совершает путь душа, возвращаясь от слова к мысли. И если у слова есть сердце, то и у мысли должна быть душа.

Отец мой и Создатель говорил: “Семена лежат в прошлом, плоды -в будущем. А настоящего нет, потому что ты протекаешь сквозь время и время протекает через тебя. Много веков тому назад мудрецы учили: “Не идите дорогой древних, а ищите то, что искали они”. Мне кажется, в земной жизни все ищут собственную душу, а бессмертия жаждут только потому, что боятся не успеть отыскать ее. Люди молят о счастье, смутно догадываясь, что это есть высшая космическая гармония, которой на земле достигнуть невозможно, если поиск обращен вовне, а заглянуть внутрь себя, победить свою двойственность, являющуюся истинной причиной всех бед и несчастий, многие не умеют. Да и труден Путь постижения даже этой, лежащей на поверхности, малой частицы Истины”.

Он много рассказывал о слове и мысли, не забывая оговариваться, что это не его открытия и не его думы, а знания, принадлежащие на земле человечеству, а на небе — Абсолюту. Мне он казался в ту пору очень одиноким, но он, как будто угадав мои мысли о нем, сказал: “Я не буду одиноким, со мной будут мои воспоминания”. Я не понимал тогда, что воспоминания его пронизывают толщу веков и обозревают будущее, а не только воскрешают для него пережитое им самим по воле земной судьбы.

Однажды после долгой беседы я сказал ему:

— Ты много разного мне рассказываешь, а память у меня не очень хорошая. Неужели ты думаешь, что я все запомню?

Он с усмешкой посмотрел на меня и ответил:

— Голоса моего не забудешь. А когда будешь рассказывать другим людям обо мне, то помни правило: “Если так не было, надо было сделать так, как будто это было; значит, можно говорить так, словно все, сказанное тобой, имело место в действительности”. Но все обязано соответствовать правде характера, иначе даже истина станет ложью. Не будь простодушным в отношении меня, а тем более несправедливо жестоким. Даже к преступнику слушатели требуют великодушия, а наивность у нас часто принимают за планомерность. Я не потребую от тебя скрупулезной точности, если ты когда-нибудь надумаешь писать про меня; у нас много пишется протоколов, да мало делается дел. Протокольные деятели — лебедь, рак да щука. Ты далеко не лебедь, но и не щука; ты больше похож на рака, пятящегося от трудностей жизни. Поднявшись над нынешним собой, ты обретешь право говорить о других. Тот, кто не способен подняться над собственными интересами, не способен судить других.

Через многие годы я нашел часть этих записей в его архивных бумагах, но не эти заметки потрясли меня, а короткая запись: “В 4 часа ночи 7.111. 57 г. Сердечный приступ”. Для него предутренний час был все еще ночью. И он никого не позвал и никому не сказал о своей боли, кроме тетради. А я вообще о его болях узнавал слишком поздно.

Но лет через пятнадцать я через стену почувствовал, что ему стало плохо. Дело было глубокой ночью. Я встал и прошел в его кабинет. Он лежал с лицом пепельно-серым, потирая правой рукой грудь в области сердца, а в левой, зажатая между пальцами, дымилась сигарета.

— Тебе плохо? Принести лекарство? — спросил я.

Он покачал головой:

— Не надо, все должно пройти через сердце.

— Выбрось сигарету! Это же безумие — курить, когда сердце болит! Ты же мудрый человек…

— Есть безрассудство, которое стоит мудрости, — перебил он меня.-У меня сейчас сердце похоже на палицу, только шипы на ней не наружу, а внутрь. Я пытался убирать все острые углы, чтобы не давать дуракам пищи для кривотолков, но ничего не вышло, поэтому и проросли, наверное, зубья палицы внутрь. Ничего страшного, вытерплю и это. Жаль только что и тебя ранил ненароком.

Я отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Отец спокойным и ровным голосом сказал:

— Не устраивай репетиций моих похорон. Все равно, неизбежный конец земной жизни близится. Даже по здешним меркам он наступит скоро. А сердце дает мне уже не первый звонок.

— Нет-нет, — испуганно проговорил я. — Это обычное недомогание. С такими признаками люди живут долго. Я знаю много примеров…

Подняв руку, он остановил меня:

— Примеры — не доказательства; они лишь материал, подталкивающий к новым размышлениям. Ты помешал мне, ворвавшись непрошенно в мир моей боли, не позволил мне пронаблюдать за новыми ощущениями в самом себе.

… Был в нашей жизни запомнившийся вечер, когда Отец немного приоткрылся и рассказал чуточку из того, что таилось и зрело в нем, в слове и мысли. Но только ли об этом он тогда поведал…

Он говорил о том, что вдохновение сродни озарению, что в этом состоянии работа обретает крылья, входя в гармонию с космическими силами, вступая на какое-то время в контакт с ритмами Вселенной. Вдохновение — это проявленная энергия, сублимированная в творчество. Дискурсивность в подобном состоянии является лишь неуклюжим инструментом, посредством которого делаются попытки придать материальность Высшему Духовному, то есть тому откровению, о котором говорят, что оно ниспослано с небес. Но высказанная истина уже не есть истина. А не поделиться дареным нельзя, потому что каждый творец чувствует, что дар этот принадлежит не ему одному, а всем людям. Если даже на пять процентов удается воплотить в символы ниспосланное откровение, то можно считать художника мастером. А если реализуется десять процентов, то человека называют гением. Двадцать процентов реализации небесного знамения рождает пророков. Но для того чтобы стать достойным такой работы, надо быть человеком образованным в земном понимании этого слова, обладать горизонтальными, экстенсивными, заимствованными познаниями и определенными навыками владения пером. Озарение приходит к подготовленному. Если оно не придет, человек останется скучно ученым, а вернее, выученным. Это не самая худшая участь для мерцающего сознания, поэтому нужно меньше думать и больше размышлять, жить в бытии, а не в быту. Энергия вдохновения, как условно назвал ее Отец, рождает Слово. А рожденное уже материально. Но слово может оказаться мертворожденным, если в эту тончайшую материальную субстанцию не влить каплю оживляющей антиматерии, идеала, частички души. А мысль — это стрела, сплавленная из дискретных символов, и от человека зависит в пределах его ограниченной на земле свободной воли и закона предопределенности будет та стрела черной или светлой. Но выпустивший стрелу должен помнить, что и добро и зло возвратятся к нему неизбежно, только не всякий способен увидеть это и понять. Вот один из признаков нерасчлененности идеального и реального. Отец дальше сказал, что вполне допускает наличие реальности, лежащей за пределами мысли, в границах незнания, которое выше земного знания. Логическое мышление никогда не даст человеку истинного знания о мире, потому что растекается по внешнему, не проникая в глубинную суть бытия. Если бы не было синтеза интуиции и логики, добавил Отец, он проиграл бы уже первый свой бой.

— Страшно не то, что люди говорят; ужасней то, что они думают, -сказал отец. — И не подозревают, что мысли их не останутся тайной. Догадавшись об этом еще во время войны, я записал вот в этой старой общей тетради, кажется, в пятидесятом году: “Если будешь размышлять глубоко, то станешь посредником и для мыслей.врага”. Надо было добавить: “Сопереживая, узнаешь чувства врага, и станешь его победителем”. Мы часто ошибались, отделяя себя от врага, но когда мы становились нераздельными, то замысел его разгадывался без особого труда. Бой — это тоже творчество. В нем действует тот же закон. Поэтому я всегда говорю: “Не вижу — не стреляю. Не знаю — не пишу”. А видеть я должен суть, знать обязан сущность. Для полноты видения и необходимо вдохновение, которое часто становится просветлением, то есть крупицей истинного знания.

— Ты снова говоришь и не договариваешь, — заметил я.

Он протянул руку за сигаретой, но тут же забыл о ней:

— Может быть, я просто не могу выразить словами то, о чем догадываюсь, и мне еще трудней от того, что я часто пытаюсь объяснять первоклассникам правила высшей математики. К сожалению, озарения посещают меня не так часто, как хотелось бы. И виной тому непобежденный мной эгоизм. Вдохновение — это еще и слияние душ человека и космоса. Для достижения этого нужно преодолеть себя. Тогда и откроется внутренняя сущность мира. Но я думаю, что хватит на сегодня говорить о вещах почти интимных, для меня глубоко не безразличных. Если хочешь, я расскажу тебе о чем-то более простом на первый взгляд. Пожалуйста, только не воображай, что сразу все понял.

Я согласно кивнул головой и он лишь после этого закурил свою сигарету. Откинувшись на подушку, Отец прикрыл глаза, словно для того чтобы ярче вспомнить далекое…

— Ты часто говоришь о моем одиночестве, словно жалеешь меня. Я не нуждаюсь в жалости, но не откажусь от сочувствия. Пытался убедить тебя в твоей неправоте, но ты считал, что я из гордости не признаюсь в этом как будто бы недостатке. Каждый человек внутренне всегда одинок, и это не порок, а закон. Если располагаешь временем, послушай меня…

В тот раз Отец рассказал историю, о которой я, признаться, забыл впоследствии, но спустя годы, перебирая листки его бумаг, я живо вспомнил обо всем, и защемило сердце, когда показалось мне, что я снова услышал голос Отца…

“Детство моего отца (1856-1866 гг.) протекало в период расцвета родовых распрей и вражды с соседними племенами киргизов. Отец рассказывал: “На одном торжественном кокпаре возникла драка, в которой погиб один удалой джигит. Его убили наши. Пострадавшая сторона не соглашалась получать кун (штраф за убийство), говоря в ответ: “Когда убьем такого же человека из вашего рода, тогда лишь будет удовлетворена наша кровная обида”. Наша сторона признавала свою вину и просила соседей разрешить печальный конфликт мирным путем, соглашаясь на уплату большого куна, но противоположная сторона была неумолима. Они избивали наших людей при встречах и часто угоняли скот с пастбищ. Тяжба и ненормальные отношения тянулись несколько лет.

Однажды они угнали до 200 лошадей. Никто не решался поехать в погоню, опасаясь, что будет убит.

… Был в нашем роду бий, уже в летах, бездетный и бедняк. Он один поехал в аул противников. Там были все в сборе и справляли какое-то торжество.

Бий сошел с коня и пошел прямо в ту юрту, где сидели знатные люди киргизского рода. Войдя в юрту, бий отвесил низкий поклон привета. Никто из сидящих не ответил. Никто не пригласил сесть. Никто не уступил ему места, хотя были там младшие по возрасту. Бий опустился на землю у самого порога, на самом непочетном месте, и начал разговор мира:

— Мы все происходим от одного общего предка. Нас объединяет его святое имя и надежда на благополучие потомков нашего общего предка. Неужели мы не в силах уладить миром распри между братьями, возникшие из-за этого печального случая? Следует ли нам и дальше раздувать огонь ненависти и вражды среди нашей молодежи. К лицу ли нам это на склоне наших лет? Разве достойно нас оставить в наследство вражду, а не братскую любовь и дружбу?

— Таит! Перестань! — крикнул самый влиятельный и богатый из сидевших, у которого было девять сыновей удалых, как на подбор, словно средний малец руки. — Укороти свой язык! Ты приехал потому, что одинок и беден, к тому же и бездетен. Тебе нечего терять, не из-за чего оглядываться назад с сожалением. Поэтому твоя жизнь не является равной ценой для кровной мести. Поезжай обратно и продолжай глазеть на свою бесплодную жену!

— А ты наберись терпения и выслушай, что я тебе скажу, баловень судьбы. Говорили же наши предки: “Голову отсечь можно, но нельзя отрезать язык”.

— Говори, бий! — разрешил надтреснутым голосом древний старец, сидевший на самом почетном месте.

— Никто из вас не ответил на мой поклон и приветствие. Разве не говорили наши предки: “Отвечай на почтение почтением, на привет приветом даже тому, кто убил твоего отца”. Разве я убил отца у кого-нибудь из сидящих здесь? Никто не пригласил меня присесть. Или наши предки не учили: “Предложи сесть врагу своему, если он вошел в твой дом”? А мне никто из тех, кто младше меня, не уступил места. Разве наши предки не осуждали непочтения к возрасту? А ты, бий, говоря о моем одиночестве, оскорбил самого Бога, ибо он тоже одинок. Сказав о моей бедности, ты оскорбил пророка, ибо он тоже был бедным. Козы козлятся двойняшками, суки щенятся восьмерыми, свиньи поросятся девятью. Если бы Аллаху угодно было осчастливить меня, разве не нашлось бы у него детей, чтобы послать их в мой дом? А если угодно Богу гневаться, то мне ли роптать на него за испытания? И если он разгневается, то разве не найдет сил наслать беду на тебя и оставить в безутешном горе? Благодари за милость Создателя!

— Ты истинную правду сказал, бий, — проговорил старец. — Ты вогнал меня в краску стыда у самого порога моей могилы, бий. Верните ему все угнанные вами стада! — приказал аксакал своим людям и добавил. — С почетом проводите бия, установите мир и дружбу между братьями!”.

Мне не хотелось передавать рассказ Отца в изложении, потому что могли исказиться присущие только ему интонации, поблекнуть свойственные только ему краски, поэтому я привел эту историю в том виде, какой она имеет в записях Отца. Он говорил: “Если в руках у тебя есть власть, не давай воли сердцу, но держи разум свободным”. “Чего не достигнет взор, туда долетит мысль”, “Нет земли, которой не посетила бы мысль; нет врага, которого не победила бы сила”. И я ищу недоговоренности в высказываниях.

А когда-то я сказал ему, не сумев скрыть обиды:

— Ты меня все время покидал в очень трудные дни.

— Упреки идиотов не принимаются во внимание, — сухо ответил он. — Я тебя никогда не покидал; я тебя просто бросал.

— Но почему?! — с обидой вырвалось у меня.

— Чтобы ты научился бороться с течением и выплывать, чтобы научился вставать на ноги сам. Это одна из причин, хотя на самом деле их гораздо больше, но к тебе они не имеют никакого отношения, поэтому разреши о них промолчать. А сам пока подумай над тем, чем отличаются друг от друга понятия “покидать” и “бросать”, -усмехнулся он,

— Я сейчас не в состоянии думать об отвлеченных вещах, даже если они касаются меня, — признался я.

Он вздохнул и сказал:

— Понимаю, но не принимаю. Ты слишком открыт до сих пор и не научился ставить защиту, поэтому ты уязвим. Я видел, что из тебя растет лентяй, обыкновенный лодырь и лоботряс. Сейчас убеждаюсь, что не очень сильно ошибался. Но как всякая живая сущность ты тоже имел какую-то ценность, хотя и не очень высокую. Но ты был не из тех созерцателей, которых обыватель, обводя поверхностным взглядом, обзывает лентяями, далеко не из тех страждущих уединения для постижения гармонии людей-мыслителей, воздействующих на мир через недеяние, о которых мудрец Чжуанцзы давно сказал: “Все знают, как полезно быть полезным; но никто не знает, как полезно быть бесполезным”. Ты рос бесполезным как для общества, так и для Высшего Разума. Если бы все было иначе, я бы тебя не бросал. Ты был бесцельным в зыбких устремлениях своих, а у меня всегда была цель. Моя цель не стала твоей, поэтому путь к ней для тебя не был бы содержателен. А быть простым попутчиком — значит стать обременительным для идущего к цели. Вот еще почему я не мог постоянно тащить тебя за собой. И сейчас в седло взять не могу, потому что в жизни у каждого свой конь и своя тропа судьбы. Без цели нет и пути. А у меня цель далекая, твоему взору пока еще не доступная. Тебе покажется жестоким мое слово, но я обязан дойти до намеченного… с тобой или без тебя. Чтобы вместе нам дойти, тебе надо перемениться. Ты заставил меня произнести большой монолог и у меня заболело горло. Надеюсь, ты не думаешь: “Говорит много, потому что мало думает”. Ведь ты все же не самый худший из невежд. Но и с тобой спорить утомительно. Оказывается, все земные законы на стороне невежд. Спорить с ними не разрешает философия. Бить не разрешает закон моральный, закон партийный, закон советский. Действительно, мало слов — много дум. Поэтому прости мою усталость от тебя и почитай вот это,- он протянул мне, достав с журнального столика, пачку машинописных страниц.

Я встал и вышел из его кабинета без особого желания читать. Но читать Отца мне пришлось и придется. А почитать его я научился, к сожалению, слишком поздно, как и многие сыновья.

Прошли годы и снова в моих руках оказались те же листки бумаги. В них я нашел как бы продолжение нашего давнего разговора: “У одного казаха был единственный незадачливый сын. В то время казахи совершали набеги на кочевья калмыков. В одном из таких набегов казахи потерпели неудачу. Пришлось возвращаться к себе домой из далекого похода ни с чем. Во все дни похода отец всегда говорил сыну:

— Следи за своим конем и ухаживай за ним. Береги коня и держи его в хорошем теле.

Сын не слушался отца. На всех привалах он первым ложился спать. На пятые сутки они ночевали на возвышенности Косегена. Когда на рассвете все оседлали своих коней, сели и тронулись в путь, истощенный конь сына начал отставать. Отец вернулся к сыну. Конь под сыном упал и больше не поднялся. Не слезая со своего коня, отец сказал:

— На горном хребте пала лошадь твоя. Вина в ее смерти твоя, не моя. Не плачь над своей несчастливой судьбой. Нет добра своего, — и отец вам чужой. Не я ли советовал лошадь беречь? Тебе остается вот здесь и прилечь. Седло, как подушку, возьми и усни. И пусть тебе снятся хорошие сны! Прощай, сын! Хош! — повернув коня, отец поскакал прочь, спеша догнать спутников…

Перехватив мой недоуменный взгляд, отец разъяснил:

— Поход был дальний, Баурджан, а сын — незадачливый и непослушный болван. Если бы они вдвоем поехали дальше на одном коне, то конь бы скоро изнемог и они оба погибли бы в степи. А предстояло еще несколько дней скачки до своих аулов. Если бы отец даже пошел на самопожертвование и уступил своего коня сыну, то сам остался бы на его месте, обреченный на гибель, а сын загнал бы и отцовского коня и все равно отстал бы где-нибудь от путников через каких-нибудь два-три дня. Поэтому отец принял свое такое суровое решение…

— Но это было справедливым решением со стороны отца к такому сыну, — прервал я своего Отца.

— Ты так думаешь? — спросил меня Отец. Я не знал, что ответить под его пристальным взглядом. Отец, подумав немного, сказал:

— Да-а-а, человек прежде всего сам творец своего личного благополучия. Общество и родня до поры до времени терпят, а потом вышвыривают тех, кто становится лишней обузой, как бы говоря им: “Раз ты не считаешься с моими интересами, я не вправе бесконечно обижать себя”. Община и родня отвечают на заботу заботой. Все построено на взаимности”.

Наша беседа с Отцом была как бы логическим продолжением его давнего разговора с моим дедом. Я не буду сейчас говорить, к какой цели шел Отец, потому что не знаю. Но я хорошо знаю, что все же был ему обузой на его пути. И я хорошо знаю, что цель у него была высокая, а дорога к ней — прямая и светлая, но очень не простая.

Видимо, оставив на время догадки о тайном Пути, следует вернуться к его земным дорогам. На него чрезвычайно сильное впечатление произвел рассказ моего деда, потому что Отец уже испытал в своей жизни, что такое быть выброшенным из седла, что значит отстать от тех, кто лишь мгновение назад был твоим спутником. Это очень горькое чувство, достойное сочувствия, и тема, требующая самого пристального внимания. Сколько коней из-за нерадивости нашей пало под нами! Сколько поездов ушло в синие дали, оставив нас на разъездах и заброшенных полустанках! Когда оглядываешься назад, то видишь пройденный путь, но сердце указывает с печалью на непройденные дороги, которые можно было бы одолеть, если бы постоянно не отставал от жизни. Но мудрецы в святости своей утверждали: “Каким бы путем ты ни шел ко мне, я встречу тебя”. Может, то были слова Бога? Но каким бы земным путем ни шел я, отставая, спотыкаясь, падая и поднимаясь, навстречу мне неизменно выходил Отец. Он продолжает встречать меня, давая надежду на то, что и за великим пределом протянет мне руку. А может, и там он оставит меня на холодной высоте возле умирающего коня, за которым я не ухаживал при жизни, как за другом. И бросит Отец меня ради меня же самого, чтобы не заблудился в великих туманностях.

В 1951 году в начале февраля, находясь в Калинине, он писал: “В полдень следующих суток наш поезд прибыл в Чимкент, центр Южно-Казахстанской области, моей родины. Здесь я предался воспоминаниям о школьных годах, о своей юности.

С запада на восток тянулась цепь высоких гор, вершины которых были покрыты снегом. Гора Казыкурт, о которой ходит у нас легенда, будто именно на ее вершине оказался ковчег Ноя после спада вод Великого потопа. Место это считается святым, потому что является еще и первой ступенью в высь, первой вершиной, с которой начинается горная гряда Алатау. И не зря, наверное, выбрал это место пайгамбар Нух, как называют в народе пророка Ноя.

Поезд помчался дальше на восток. Я стоял в тамбуре и смотрел на знакомые и родные места, которые объездил в юные годы, вспоминал, как двадцать лет тому назад я поднимался вот по той лощине, что огибает сады Манкента, ту сопку, похожую на буханку, которую она окаймляет у основания словно синим кольцом.

Мимо окон мелькали сады, сады и сады. Вдруг наш поезд врезался в горы и перед самым носом пронеслись отвесные скалы. Это мы проезжали через бывший масатский туннель, который теперь был вскрыт до самой вершины. Как только мы пролетели через это ущелье, созданное силой динамита, навстречу нам придвинулась гора, вся изрытая. Это была известковая разработка.

Я узнал гору Сас-Тюбе, памятную мне еще с 1926 года, когда мы с моим товарищем-одноклассником Даулетжаном во время летних каникул шли здесь пешком, не имея ни гроша в кармане не только на билеты, но и на пропитание.

Дело было в конце июля. Вначале у нас были все же какие-то гроши в кармане, на которые мы приобрели два детских билета до станции Сас-Тюбе, так как этой мелочи не хватало ни на один полный билет, ни на два детских билета до конца проезда. Я сказал своему товарищу:

— Доедем хотя бы до половины пути с этими билетами. Если кондуктор не высадит, то зайцем дальше проедем. А если высадит, то оставшиеся шестьдесят километров пройдем пешком дня за два. Но зато до начала учебы целый месяц пробудем дома.

Даулетжану нужно было ехать еще дальше, до Аулие-Аты. Я ему обещал, что если сначала заедем ко мне, то мой отец ему не откажет в деньгах на билеты.

Когда мы проезжали Масат, в наш вагон пришел ревизор с торчащими рыжими усами. Когда дошла очередь до нас, мы, разумеется, предъявили свои билеты. Ревизор поверх простых очков посмотрел на нас и приказал нам встать. Когда мы поднялись, он усмехнулся и произнес:

— Ничего себе, дети! — и, сделав суровое лица, крикнул. — Вас, бездельников, пора давным-давно женить, чтобы вы не обманывали государство таким путем!

Мы обомлели и, покраснев до ушей, стояли перед свирепым ревизором ни живые, ни мертвые. Меня особенно задели, словно насквозь пронзили его слова о том, что мы “обманываем государство”. Я действительно в тот миг чувствовал себя преступником.