Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

… Он был одинаково дорогим для всех, кто любит свет, и всегда будет принадлежать каждому чистому человеку, независимо от того, в каком селении качала материнская рука детскую колыбель. Каждый дом стал для акына отчим, каждый аул — родным, каждый город -своим. Каждый аксакал был для него отцом, каждый джигит — братом, каждая девушка — сестрой, а сам он всю свою жизнь мечтал быть чистым и добрым ребенком, приносящим радость всем. Но ведь Мукагали и был удивительным, прекрасным, мудрым и доверчивым ребенком, владевшим богатырским песенным даром, который он так боялся не до конца отдать людям и остаться в долгу перед народом своими неспетыми песнями. Слава Аллаху, такой беды, кажется, не случилось, потому что он допел главные песни свои. Но горько сознавать, что не услышали мы, может, самых прекрасных его стихов. Зато, верю, слышат их небеса.

Тому, кто все отдает людям, принадлежит все. Мукагали не делил радостей и бед времени на свое и чужое, кроме добра и зла. Он был настолько любящим сыном земли, что все горести, несправедливость, обиды хотел забрать и унести с собой в небытие, чтобы мир стал чистым и прекрасным навсегда, пусть даже без него. И такая самоотверженная верность дала ему право без боязни войти, в любой дом и с открытым сердцем приблизиться к каждому человеку, не страшась, что его оттолкнут. Не потому ли его сердце было беззащитным перед вероломством. Но он великодушно прощал близоруких, оглохших к слову доброты людей. Многие эзотерические учения и даже официальные религии призывают человека освобождаться от мирских привязанностей, которые условны, скоротечны и не могут существовать вечно с людьми, и это должно делаться ради очищения тех каналов восприятия, которые загрязнены земными страстями и мешают потокам высшей энергии проникать в человеческое сознание и общаться с верховными мирами. У Мукагали все эти каналы были открыты для общения с тонкими сферами. Мне иной раз кажется, что если бы Отец не проливал кровь на войне, то и он смог бы войти в такие области сознания, которые мне и не снились. Но кровь прочно закупоривает все духовные каналы, и меня до немоты изумляет то, что родитель сумел разрушить эти заторы…

Однажды ко мне пришли неожиданные гости в лице вербовщиков иеговистской веры. Они говорили, что попы коварно скрывают имя Бога, хотя оно точно названо в священных книгах и имя его Иегова. Они критиковали христианство и в качестве аргумента привели слова Христа о том, что он явился в этот мир, чтобы разрушить дома и построить храмы. Я возразил им, сказав, что пророк Иса, которого глубоко уважал пророк Мухаммед, имел в виду те дома, которые мы построили внутри себя и в которые тащим без разбора свои страсти, пороки, слабости, зависть, ненависть, жадность. Мы натаскали в свои кладовые столько барахла, что уже не видим света Божьего. А Иса хотел разрушить дома нашего ограниченного сознания и построить в душе каждого светлый храм, изливающий свет доброты и мудрости на все окружающее, так что не жилища наши приходил разрушить Иисус и не застроить всю планету одними церквами, а пробудить людей к духовной жизни, заставить их обратить внимание на вечные, а не на преходящие ценности.

Я далек от мысли сравнивать Мукагали с пророком, но иногда мне кажется, что в чем-то его миссия, была пророческой.

Учения зовут людей стать чистыми, как дети. Я вспомнил одну вычитанную историю о том, что у одной маленькой девочки родился братик. Вскоре она начала приставать к родителям с настойчивой просьбой разрешить ей побыть с младенцем наедине, но взрослые, боясь, что из-за детской ревности дочь может нанести увечье ребенку, не позволяли ей этого. Но девочка так слезно упрашивала, что в конце концов они сдались, однако все устроили так, чтобы можно было все видеть и слышать. Из укромного места, надежно спрятавшись, родители наблюдали за дочерью и сыном.

Девочка осторожно, на цыпочках подошла к колыбели брата, нежно склонилась над ним и дрогнувшим голосом спросила:

— Малыш, скажи мне, как выглядит Бог. А то я начала забывать. Но ты же помнишь?

Сейчас мне кажется, что Мукагали помнил, каким является Создатель, но не мог сказать об этом огрубевшим людям. Да простит меня Аллах, если я не прав!

— Правящие атеисты хотели сдать Бога в архив, но им удалось только еще более глубоко внедрить Всевышнего в сердца людей. Отказавшись от внешних ритуалов, человек остался наедине с Богом. Наказывая за обряды, атеисты усиливали свой собственный страх перед Творцом. В наши дни их лицемерие доходит уже до критического предела. Но Космос любит символические действия. И высшей молитвенной обрядовостью является искусство, потому что каждое талантливое произведение художника — это молитва. Когда-нибудь будущие поколения поймут тайнопись наших дней, составят глоссарий, раскодируют наши произведения и, оставив себе все ценное, откажутся от бесталанного. Я немного понимаю тайнопись Абая, Хафиза, Руми, Хайяма, поэтому догадываюсь и о скрытых смыслах стихов Мукагали, — сказал однажды Отец.

Я пока еще не добрался до глубинных секретов поэзии Мукагали и довольствуюсь первым уровнем прочтения и тем состоянием, которое он всегда дарит мне. Не думаю, что мне удастся проникнуть глубоко в тайны смыслов Отца, Мукагали и других больших и крылатых, но даже знание того, что эти смыслы существуют реально, а не только в моем воображении, наполняет меня радостью. Наверное, по этой причине я то и дело впадаю в патетическую тональность, чтобы привлечь внимание людей к тем высоким носителям вечности, мимо которых они так часто проходят, вовсе не замечая великое. Я продолжаю голосить, как балаганный зазывала, с ужасом наблюдая, как потоки подобных мне существ проходят мимо утесов и устремляются к аляповато раскрашенным и вульгарным воротам ярмарки тщеславия. А ближе к вечеру я начинаю видеть, что уставшие от базара люди возвращаются к высоким вершинам. Наконец я замолкаю и вдруг обнаруживаю, что кроме меня на перепутье тоскливо голосило великое множество сущностей…

Радовалось сердце Мукагали. Он понимал насколько богаче станет родная земля, когда придут на нее одаренные поэты, музыканты и художники, и он страстно мечтал о таком пришествии, уже в то время с горечью догадываясь, что перед этим будет пришествие торгашей и спекулянтов. Но потом придет мессия и иэгонет торговцев из храмов.

Он предчувствовал появление лучших поэтов, чем он, ирадовался этому. И для такой радости ему не нужно было побеждать себя. Но он ошибался, потому что каждый из лучших хорош по-своему и что сравнения здесь не умест ны. Отец однажды сказал:

— Я прогуливался по скверу с одним человеком. Неожиданно он спросил: “Бауке, скажите, кто по-вашему лучше, Олжас или Мукагали?”. Я сначала удивился, а потом показал ему рукой на две заснеженные горные вершины и спросил: “Какая из этих высот лучше?”

… Конь его светлый скачет по горам, звезды стекают с рукояти плети, а голос растекается по степи, и тот, кто задержит дыхание, услышит его ясным и чистым, полным любви к жизни. Он сказал, что глаза его первым увидели синее небо и что последним увидят тоже высокое небо. И он верил, что это небо способно осветить самое хмурое сердце.

Слово двенадцатое

Дыхание памяти

В знак утренней зари, и десяти ночей,

в знак четных и нечетных чисел,

и ночи, что вершит свой бег! Не в них ли

кроется свидетельство для тех, кто разумеет?

Заря. (Сура 89. ст. 1 — 5

В моей жизни все перемешалось, оставив неизменной лишь веру в доброту и справедливость. Бесценным капиталом нашего дома как была, так и осталась честность, хотя смутное время даже это единственное наше сокровище поставило под сомнение. Но даже это не заставило меня разочароваться в людях, к которым я продолжаю испытывать не ожесточение, а сострадание. Думаю, что если бы я солгал, для меня закрылись бы ворота памяти, без которой дни мои стали бы серыми. Утешением служит то, что тучи наветов рассеются, что грязь не пристает надолго к чистому, что перед памятью Отца, перед совестью и небом дом наш бел и безгрешен. В перевернутом мире не осталось, кажется, имени, на которое тучи не бросили бы тень и только внутренний голос говорит тихо, но убедительно, что придет час, когда все вокруг снова встанет с головы на ноги.

Прочней всех, как представляется мне, стоят на ногах солдаты, крепко упершись сапогами в родную землю. У них сейчас самая ясная жизнь, но даже их качают неистовые и непонятные ветры перемен. Но я верю, что воины выстоят.

Меня отчаянно вертят смерчи реформ, и если сегодня я стою на голове, то завтра непременно встану на ноги. Наверное, стоять хоть какое-то время на ногах помогает память. И я хватаюсь за нее, как за якорную цепь, потому что от нескончаемых вихревых потоков уже подступает тошнота и кружится голова. И нет сил удежать даже ручку в руке. Сегодня ручка писателя не кормит, чернила высохли и перо проржавело. Но я знаю один рецепт, следуя которому можно очистить перо и снова привести его в рабочее состояние. Для этого нужно взять пузырек слез, флакончик крови, перемешать их с испарениями отчаяния, протереть тряпочкой боли и перо засверкает, как кинжал. А дальше все зависит от позиции писателя; если он хочет сражаться, то может пускать кровь другим, а коли он человек мягкий, добрый и мирный, то может смазать перо оставшимся от лучших времен жиром и спрятать в ящик стола, как в гроб.

— Испытания обрушились не только на тебя одного и, видимо, стезя у тебя проселочная, пассивная. Ты и при Советской власти норовил идти обочиной, а те, кто гарцевал по шляху на красном коне, сейчас красуется на синем в желтую крапинку. Но ты, кажется, об этом не жалеешь, больше всего на свете оберегая свой покой и наполняя кладовку рукописями, у которых, возможно, никогда не будет читателя. Нытье не является борьбой. Жалоба не является жалом. Неудачник пахнет не ладаном, а неладами, поэтому люди стараются обойти его стороной. Тяжело, конечно, быть самому себе единственным читателем и собеседником. Но уверен ли ты в том, что нет у тебя в этом мире опоры и осветчика? — лениво заворочался в мозгу монолог.

Я встряхнулся, прогоняя от себя все мелкие, злые и никчемные мысли. Я знал, конечно, в душе, что я вовсе не одинок, что в этом мире кому-то нужны и мои книги, раз мне дозволено было небом написать их. Тем более, что никого я учить, а тем паче поучать не собирался, а просто пытался в чем-то разобраться и делился с бумагой своими сомнениями, потерями и приобретениями. И если срывался на менторский тон, то виноватил только себя, казня себя же тем, что мог отпугнуть читателя. И я всегда, конечно, знал, что есть у меня Отец, к которому всегда можно прийти и за советом и за подзатыльником. Оказывается, затрещины с того света бывают еще больней…

— В народе говорят, что если дитя не плачет, ему и сиську не дают, -раздался насмешливый голос Отца. — Понимаю, в твоем возрасте стыдно клянчить титьку, а твое бумагомарание оказалось в жесткое время неразумно невостребованным, но когда-нибудь даже твоя писанина может оказаться нужной. Раз уж ты выбрал своей судьбой бумагу, то оставайся верной ей одной. Другого у тебя все равно не получится. Не живи с повернутой назад головой, а бери из прошлого только самое ценное. Не всхлипывай над воспоминаниями, а живи памятью, потому что она имеет протяженность во времени и может пригодиться в будущем. Воспоминания — это нечто преходящее, бытовое. А память — бытийна. Она содержит урок. Брать же уроки у памяти мало кто умеет, поэтому учись, учись и учись.

… Отец хотел расшевелить меня, пробудить хоть к какому-то действию, но я так запутался в джунглях каждодневных перемен, что не в силах был пошевелиться. Может, письма помогут мне изменить вялость моих дней, ведь они тоже содержат память?

… Все старые и новые письма, слетевшиеся к Отцу, тихо спят в заветном месте, как уставите птицы в теплом гнезде. Наверное, пришло время разбудить их. Но как сделан» э го, если сам я продолжаю спать, хотя и понимаю, что и памяти нашей постоянно должны звучать голоса, не дающие заснут», совести. Это голоса чистые и строгие, ободряющие и укоряющие, умолкшие и живые, но все очень человечные. Мы слышим их, перебирая старые письма.

Есть у этих писем удивительное свойство обжигать сердце. Прикасаясь к ним руками, ощущаешь горячее дыхание людей, писавших их, чувствуешь биение их пульса.

Письма от солдат говорят о том, что у воина всегда прямой путь, куда бы ни заносила его судьба. Как жаль, что я не воин, что избранный мной путь оказался не Волоколамским шоссе, а кривой проселочной дорогой. Но даже этой дороге надо сохранять верность, потому что и на ней происходят интересные события, удивительные встречи и открываются сказочные виды. Даже на эту дорогу слетаются письма, как бабочки на цветы. И вдруг обнаруживаешь, что все эти письма бесценны и необходимы.

Мне кажется порой, что наш дом переполнен памятью; она живет здесь постоянно, а воспоминания приходят и уходят, как случайные гости. Даже если бы мы захотели вдруг обеспамятеть, нам бы этого просто не позволили. Вот и живем мы одной только памятью, нежданно ставшей нашей судьбой.

Я встал с места и медленно двинулся к заветному шкафу. И вдруг я понял, что встреча с памятью меня пугает. Может потому, что вместе с ней порой приходят и непрошенные воспоминания…

Я взял желтую папку, лежавшую на самом верху полки и присел на стоявший рядом жесткий диван.

В первой попавшейся связке лежала сверху открытка, подписанная маршалом Гречко. Ну, и конечно, нахлынули воспоминания, как я и ожидал.

… Димаш Ахметович, грустно посмотрев на меня, сказал:

— Делалось много попыток восстановить справедливость. Я сам несколько раз обращался к Брежневу лично с вопросом о присвоении Баурджану звания Героя. Леонид Ильич сначала выслушивал все доброжелательно и благосклонно. Но однажды, когда я затронул снова этот вопрос, он с заметной холодностью сказал: “Димаш, не будем пересматривать историю”. Я понял, что на него оказали влияние какие-то противоборствующие силы. Через некоторое время мне удалось узнать, что против присвоения звания Героя Советского Союза Баурджану Момыш-улы категорически и раздраженно выступил маршал Гречко, бывший в то время министром обороны.

… Боевой друг и побратим Отца Дмитрий Федорович Снегин рассказывал, как на одной из встреч с Кунаевым Димаш Ахметович спросил:

— Скажи, Дмитрий, чем мог разгневать министра обороны твой фронтовой друг?

Я молчал. Не мог же я открыть, что мой фронтовой друг величает министра обороны то душкой, то маркизом, а то и сладкой ехидной. “Выскочка” звучало в его интонации высшей похвалой. О высказываниях Баурджана по поводу талантов маршала Гречко, о его боевых подвигах, к которым прибегал ординарный профессор в своих лекциях с кафедры Военной академии тыла и в личных перепалках, ходили легенды. Не дождавшись моего ответа, Д. Кунаев продолжал:

— Гречко слышать о нем не хочет, всех членов Политбюро настроил против, склонил на свою сторону Леонида Ильича. Рассчитывать на положительное решение в ближайшем обозримом не приходится…

… Долгое время я об этом ничего не знал, да и не мог знать, потому что ни Отец, ни дядя Митя не сказали бы мне ни пол слова. Мне кажется, что не личные, а принципиальные позиции привели двух военных людей к непримиримости, что речь шла о судьбе Армии, о перестройке в ней, о профессионализме кадров… Кто знает, на каком вопросе вспыхнула искра. Может, гнев возник из-за отношения маршала к жизни солдат, которыми дорожил Отец? Я не знаю и не могу судить.

И снова пришло воспоминание. Однажды меня пригласили выступить на телевидении в прямом эфире. Девушка, ведущая передачу, была интересной и умной собеседницей. Она в ходе передачи заметила, что Баурджана Момыш-улы часто называют казахским Суворовым. Я ответил, что сравнивать генералиссимуса с гвардии полковником не корректно хотя бы потому, что полковник Момыш-улы не топил в крови крестьянские восстания. По моему, ведущая немножко обиделась на меня…

А сейчас я держу в руках открытку и читаю: “Уважаемый Баурджан! В годы суровых военных испытаний Вы находились в рядах активных защитников нашей Родины. Ваши заслуги в Великой Отечественной войне будут вечно в памяти нашего народа. Желаю Вам крепкого здоровья, счастья в жизни и успехов в труде на благо социалистической Отчизны.

Министр обороны СССР, маршал Советского Союза А.А.Гречко”.

В связи с украинской фамилией маршала пришло на память еще одно воспоминание. Димаш Ахметович рассказывал:

— Командующим Среднеазиатским военным округом был назначен к нам генерал Лященко. Однажды мы вышли с какого-то совещания и шли по коридру ЦК, как увидели идущего нам навстречу твоего папу. Он поднял руку, останавливая нас, а потом, ткнув пальцем в генерала, сказал:

— Димаш! Вот с этим мы учились в Академии Генерального Штаба. Он был троечником, а я отличником. Он генерал-полковник, а я -полковник. Доклад окончен! Честь имею! — и пошел себе дальше.

Все мы были смущены, сложилась довольно неловкая обстановка.

— Димаш ага, как вы поняли слова Отца? — решился спросить я.

Он рассмеялся, словно заново переживая тот случай, а потом

сказал:

— По-моему, я понял его правильно. Баурджан хотел сказать, что если бы его фамилия была не Момыш-улы, а Момыш-уленко, то он тоже стал бы генерал-полковником, а то и выше. Впрочем, речь шла о гораздо более важном, чем звезды на погонах; твой Отец говорил о том, что все большее пространство в государстве занимает психология имперского отношения к окружающему, поднимает голову и армейский шовинизм. Он понимал, что ни к чему хорошему это не приведет.

… Каждый солдат страстно хочет рассказать о виденном, пережитом, выстраданном, передуманном, чтобы ни крупица золотой памяти не пропала даром, чтобы этот богатый и трудный опыт получили в наследство идущие следом поколения. Если сердце готово принять, то воин отдаст детям все, чем богата его душа, все, чем переполнено сердце: боль и радость, лица и голоса друзей, дым далеких пожарищ, стоны сел и городов, слезы матерей, гордость побед. Горькая пища, ровесник? Так ведь без этой великой горечи не было бы сладости жизни. Вот почему мы, наверное, не вправе забывать. А отцы всегда готовы поделиться последним, но почему-то внуки не хотят делиться с ними ничем. Не хочу обижать ни сыновей, ни внуков несправедливыми обобщениями, но среди нас есть такие, а глазам видеть не запретишь, и умеющий слышать услышит. А имеющий сердце?…

Я заметил, что уже держу в руках другое письмо: “Многоуважаемый мой фронтовой командир Баурджан! К Вам обращается с приветом и любовью Ваш воспитанник — пулеметчик Алексей Иванович Блоха… Обращаясь к Вам, убедительно прошу изыскать возможность вызова меня в город Алма-Ату, где бы я мог встретиться с Вами лично и с другими литературными работниками, изложить обо всех мне известных боевых делах за годы войны… Всегда уважающий Вас, обнимаю. Ваш Алексей. 29 июня 1970 года”.

… И вновь я услышал голос Отца:

— Скромнее солдата существа нет. Будьте чутки, внимательны и справедливы к нему… Многих, в том числе даже военных, раздражает, когда пехоту справедливо называют основным родом войск, а нас -общевойсковыми командирами… Пехота, сочетая в себе мощный огонь с ударной живой силой, штурмовым ядром способна выполнять боевые задачи в самых разнообразных условиях местности, погоды, в любое время года и суток.

Назначение пехоты — ближний бой. Она начинает его, оказывая на противника огневое воздействие, подавляет и завершает, окончательно уничтожает его страшным штыковым ударом в грудь с глазу на глаз. Она самостоятельна в маневрах, огневом состязании и штыковом ударе. Она — основной и универсальный род войск ближнего, самого жестокого и жуткого этапа боя, она способна завоевать и прочно удержать завоеванное.

Ни от одного солдата других родов войск не требуется такой выдержки и отваги, почти нечеловеческих усилий, напряжения, как от пехотинца. Никто так остро не испытывает моральную, психологическую и физическую жестокость боя, как пехотинец… Никто такие осознает опасность и уверенность в превосходстве или обреченность своего положения, как пехотинец… Никто так остро не испытывает сладкую радость боевого подвига и горечь неудач, как пехотинец… Ни от кого не требуется такая внутренняя душевная стойкость, хладнокровие, сохранение разума, сознающего долг, чтобы встретить несущееся стальное чудовище, плюющее в него огнем, способное раздавить в блин все преграды на пути, как от пехотинца, который свою обнаженную грудь противопоставляет средствам большой разрушительной силы, как будто его тело плотнее, непробиваемое, чем любая толстая броня.

Как бы относительно ни был слаб огонь пехотинца, но благодаря тому, что ничтожной винтовкой управляет человек, его разум — огонь его точен и губителен. Укус пехотной “пчелы” смертелен наверняка и вернее Изрыганий огнедышащего дракона — царь-пушки и прочих мощных: орудий, которые в большинстве своем нагоняют страх, как гроза. Но как ни громка гроза, а молния-разряд — наверняка поражает не всех, на кого гневалось небо, а лишь одну точку. Кроме того, пехотинец владеет оружием боя — штыком вплотную, что и венчает успех боя… Никто так не испытывает экстаза близости с противником в бою, атаке, как пехотинец, в самый жуткий и решающий момент боя, когда собственноручно штыком ощущает не только тело, но и нутро неприятеля. Итак, пехота -решающая сила. Подумать только, как многогранна обстановка и психологическое воздействие ближнего боя, как глубоко сложен и одновременно прост образ скромного человека — пехотинца в этом котле боя с топливом самой высшей калорийности — термитом.

Ни в ком так отчетливо не проявляются естественная красота и естественное безобразие человека, его моральный облик, высокий нравственный уровень, его неукротимая воля, неиссякаемая энергия, мужество, храбрость, совесть и честь, разум и безумие, правда и ложь, ни в ком так не сочетаются человек и зверь, как в пехотинце.

Пехотинца многие знают очень плохо… Образ солдата-пехотинца широк, как необъятный стенной простор… Видимо, все эти мысли и чувства переполняют Алексея Блоху, который имеет право говорить о боях не только от своего имени, но и от имени всех солдат, которые были рядом.

… Я отложил в сторону письмо пулеметчика и взял следующий конверт. Письмо было уже от офицера 9-й Гвардейской стрелковой дивизии майора Александра Олимпиевича Шарыпова. Он обращался к своему комдиву с вопросом, будет ли писать Баурджан Момыш-улы о боевых действиях дивизии, взявшей за горло эсэсовцев в Прибалтике.

Я не знаю, почему Отец не написал об этом периоде военной судьбы; наверное, были на то свои причины. И тут снова раздался голос родителя:

— Всему нужно время для созревания, и этой теме тоже. В 9-й Гвардейской был стабильный героизм и совершались подвиги, равноценные панфиловским, хотя нет ни одного одинакового подвига и чей-то подвиг невозможно повторить. Но что делать, если несмотря на обилие материала сама тема не созрела во мне. А натужно, с глубокими придыханиями призывать вдохновение я не умею, да и не стану. Одно могу сказать; каждый мой боец был первым для меня в строю, даже если стоял во второй шеренге. А вот ты первым ни в чем не стал.

— Ну что ж, — ответил я. — Если не будет второго, тропа зарастет и не станет дорогой, а имя первого забудется. Быть вторым тоже почетно.

-А если ты станешь сотым? — поинтересовался Отец.

— Не страшно, если я при этом буду с уважением помнить о первом, втором и третьем, — сказал я.

И вдруг меня охватила тоска по нему, такая сильная, что я воскликнул:

— Скажи, где сердце верное найду?

— Ты в сорок черном поищи году, — ответил он мне.