Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Жан-ага понимал, настолько опасными и крамольными были его слова, тем более сказанные не оформившемуся еще и незрелому подростку, но промолчать он не мог. Его доверие я до сих пор несу в душе, как высочайшую и не заслуженную мной награду. А я хорошо помню, что незадолго до этого было арестовано несколько журналистов. В их числе был и Беркут ага Искаков, который за руку отвел меня в школу, в мой первый класс.

— Так что же такое шариат, Жан-ага? — спросил я.

— Для основной массы верующих шариат является сводом правил, требующих неукоснительного исполнения. А для людей ищущих и развивающихся шариат служит как бы начальной школой, подготовительным курсом. Это в общем, первый этап на пути дальнейшего духовного восхождения. А когда человек находит свой путь просветления, начинается второй этап — тарихат. Тарихат — это и есть труднейший путь постоянного духовного совершенствования. А затем следует уже третий, заключительный этап восхождения, до которого добираются единицы. Это ахихат, то есть Истина, или Абсолют, или Бог; каждый волен называть истину по-своему, — сказал Жан-ага.

… С тех пор прошло много лет. Нет рядом ни Отца, ни брата. Но мне кажется, что они до сих пор ведут меня по жизни, ненавязчиво указывая путь. Сейчас я начал понимать, что сказанное братом является универсальным ориентиром на дорогах земного существования; нравственность — развитие — просветление. Так же, как и параллельно идущая судьба, которая имеет свои три этапа: возникновение — изменение — сохранение.

… Он всегда старался помочь людям, и многие помнят, как он поддержал их в трудную минуту. Я тоже не забыл о том, как много доброго и хорошего Жан-ага сделал для меня. Но однажды, когда на веранде дачи № 27 ЦК я попробовал завести об этом речь, брат недовольно остановил меня нетерпеливым жестом руки. 

— Я бы не хотел, чтобы ты говорил об этом сейчас и впредь. Разве я искал когда-нибудь твоей признательности? Или требовал, чтобы ты помнил о каждом таком случае? Отец дал мне несравнимо больше, чем ты подозреваешь, но ему и в голову не могло прийти просить хвалы за это или награды. Ты же знаешь, что внешнему он никогда не придавал большого значения. Превыше всего он ценил понимание. Ради этого он раскрывал близким и достойным этого свою измученную и гордую душу, как вход в собственный внутренний мир. И часто закрывал ее на замок, потому что в этот светлый, глубокий, высокий, чистый и бескрайний мир нередко плевали. Мне выпало редкое счастье не просто заглянуть в его мир, но быть там постоянным и бережным обитателем. И если мне удастся показать в своих записях о нем хотя бы крошечную частицу этого мира, то я пойму, что не зря жил на этой земле… Если бы я начал перечислять, подобно бухгалтеру, все, что дал мне на внешнем плане Баурджан Момыш-улы, то получился бы солидный гроссбух. Оставим такую мелкую память маленьким людям. Если бы я на его глазах занялся этим делом, он бы выгнал меня безвозвратно и уже никогда не открыл бы бронированную дверь души. Он хотел, чтобы я помнил о другом и хранил в своем сердце то, что нельзя потерять, но что можно забыть. От такого преступного беспамятства он и предостерегал меня… И ты меня больше не обижай. Я тоже прошу тебя помнить о другом, о том, что я сумел дать твоей душе, твоему сердцу, твоему уму, твоей памяти, — закончил Жан-ага и ласково провел ладонью по моему лицу.

Пока я раздумывал над его словами, брат рассмеялся и сказал:

— Если бы можно было помочь человеку и тут же скрыться неузнанным, скольких ненужных слов и неловких минут можно было бы избежать!

… В Саркандском районе есть аул “Бакалы”. Это родина моего старшего брата, прекрасная малая родина большого человека. Из этого аула вышло в огромный мир много достойных людей. С некоторыми из них я знаком, крепко дружу и даже считаю их своими родственниками, так как но крови они ближе к Жан-ага, чем я.

Жан-ага, который привез меня в свой аул на свое шестидесятилетие, снова прервал мои слова:

— Духовное родство часто бывает тесней кровного. А для тебя вообще нет и не должно быть родовых и прочих ограничений на казахской земле. Не потому что ты сын общего для всех соотечественников батыра, а потому что этому учил меня наш отец Баурджан, а я, как мог, старался внушить это тебе с детских лет. Ты был мал и, наверное, даже не помнишь моих слез, когда я, молодой журналист, остался в Алма-Ате без крыши над головой, без угла, в котором мог укрыться и согреться. Бауке взял меня за руку, привел в ваш дом и сказал твоей матери: -«Прими своего второго сына. Он будет жить в одной комнате с Бахытом. Был у тебя один белесый сын, а теперь появился и другой, чернявый». Восемь лет я оберегал тебя в меру сил своих. Восемь лет я согревал дыханием твои озябшие руки. Восемь лет я следил за тем, какие книги ты читаешь, о чем думаешь, о чем мечтаешь. Я старался незаметно направлять тебя по тому пути, который казался мне верным. Каждая твоя ошибка отзывалась болезненным ушибом в моем сердце. Ну, скажи теперь, брат я тебе или не брат?!

— Жан-ага! Я же никогда в этом не сомневался. Я просто… — стали изливаться из меня неуклюжие оправдания.

Жан-ага словно не слышал меня:

— Юную невесту вводят в самый близкий, то есть в отчий дом. Твою Орынша-женеше я привел в дом Бауке. В нашем с тобой доме справили свадьбу. В доме Баурджана Момыш-улы родился наш первый ребенок. Сейчас у тебя в моем доме трое племянников, которых ты, знаю, любишь. И еще, я рад, что ты моих родичей считаешь своими родственниками. Жалко, что в этот раз вместе с нами не смог быть еще один мой младший брат. Он ректорствует в Актюбинске, светлая голова и чистое сердце. Мне действительно жаль, что его нет сейчас с нами. Я очень хотел познакомить тебя с Мухтаром, и не просто познакомить, а окунуть вас в беседу. Я думаю, что вы поняли бы и полюбили друг друга. Ты бы сумел оценить его по достоинству, понял, какое человеколюбие движет каждым его поступком, какое великодушие зажигает огнем его мысли, какое благородство подпитывает его чувства. Я говорю о нем с хвалой и гордостью не потому, что профессор Мухтар Арынов мой близкий родственник, а потому, что его масштабы осознания и духовные горизонты воистину огромны. Вряд ли ты стал бы полезен ему, но он принес бы тебе большую духовную пользу.

… Однажды в юности я нагрубил постороннему человеку. Страшно было не то, что я обидел его, а то, что я был доволен своим поступком. На какой-то миг я почувствовал себя победителем, настоящим мужчиной, закрытым для мокрогубых слабостей. Это произошло в присутствии старшего брата. Мне казалось, что он оценил мое умение постоять за себя, не давать себя в обиду. Меня немного смущало то, что Жан-ага всю дорогу до дома шел молча и хмуро.

Дома он достал с полки толстую книгу в зеленом переплете, к которой я до этого дня и не дотрагивался, открыл ее и прочитал вслух:

— “Если ты не в состоянии радовать сердца, так по крайней мере остерегайся причинять им боль”.

Я сначала не понял, потом растерялся, а затем вдруг такой жгучий стыд охватил меня, что слезы брызнули из глаз. Я плакал от злости, от злости на себя. Я чувствовал, что в глазах брата выгляжу ничтожеством и хамом, растительным безнадежным существом, грязным, бездумным и глупым. Моя ненависть к себе была больше похожа на жалость.

Я бы еще долго таким постыдным образом ненавидел себя, если бы брат не опустил руку на мое плечо:

— Ну, успокойся! Ты все понял, а это главное. Давай лучше еще немного почитаем вместе. “Если кто-то дурно обращается с вами, извинитесь перед ним! Если кто-то вызывает у вас раздражение, будьте благодарны ему! Если вам выпало испытать горести, считайте это необходимым лекарством…” Скажи, может, это и есть подготовительная миссия человеческой души на пути к вечности? Впрочем, сам этот вопрос уже предполагает ожидание награды в виде бессмертия. А смертному существу никогда не узнать вечности в этом мире снов, где все мы, в сущности, одинаковы.

… Когда остановилось сердце моего брата, его младший сын Батыр сказал, обращаясь к близким:

— Зачем вы так много плачете? Вы думаете, что папа умер? А он жив. Он же с нами. Неужели вы не видите?

Нуртас стоял с закрытыми глазами и слезы бежали по его лицу. Он обнял брата и увел его на балкон. И в этот момент солнце вспыхнуло на оконном стекле.

… Недавно я съездил ранним утром на Кенсайское кладбище, навестил родные могилы, возле памятника отцу почитал, как умел, суры Корана. Затем я пошел к старшему брату. Я смел рукой с могильной плиты засохшие стебли цветов, сел на выступающий у ограды камень, чтобы видеть лицо брата и начал выплакивать молитву. Солнце осветило голову Жан-ага и его чудесная теплая улыбка согрела камень. Мне показалось на миг, что губы брата дрогнули, что он хотел сказать что-то сокровенное, по… ушедшим в истинную реальность не дозволено верховными законами разговаривать с теми, кто все еще спит в иллюзорном мире. Но никаких слов больше не было нужно. Улыбка брата согрела и осветила камень памятника. Значит, существует память по ту и эту стороны света.

Слово восьмое

Он позвал его в даль светлую

День бичевания — каков он, день бедствия?

Что объяснит тебе, каков он этот день?

Бичевание. Сура 101. Стих 1-3

Человеку в жизни не избежать потерь. И хотя мудрецы говорят, что они посылаются нам как испытания, бывают такие утраты, с которыми невозможно примириться.

Я потерял старшего брата, заботливого и ласкового по отношению ко мне. Я отчетливо понимаю, что он был такой же поддерживающей и утешающей силой для многих других людей, но той части сердечного тепла, которую Хайдолла ага излучал на меня, хватило, чтобы согреть всю мою жизнь. И даже после того, как он покинул нас, Ага продолжает освещать мои дни.

На многих встречах с людьми, многолюдных или малочисленных, я неустанно повторял, что в моей судьбе ярко светили три звезды, но это были не звезды на погонах отца, а три моих истинных старших брата: Сатгар ага Больдекбгев, ушедший из мира людей невыразимо рано; Какимжан ага Казыбаев, мой добрый и теплый Жан ага, брат-душа, и Хайдолла ага Тлемисов. А Шерхан ага — это кокарда на папахе отца. Он остался мне в утешение, а остальные трое ушли в небесные просторы истинной родины людей, вознеслись на те высокие космические, росные от звезд уровни, где их встретил наш Отец, Баурджан Момыш-улы.

Я не в силах отделить их друг от друга и все с большей уверенностью прихожу к глубокой и прочной вере, что братья мои и Отец всегда составляли мою истинную семью.

Приход воспоминаний не зависит от нас. Но воспоминания, словно фрагменты фильма жизни, показывают разрозненные кадры, где смешиваются в одно важные и несущественные эпизоды. А память гораздо мудрей; она воссоздает цельную и глубокую картину, полную многоуровневых нравственных учений. Мои братья и Отец до сих пор продолжают учить меня человечности, через которую единственно лежит путь к другим высотам. Именно по этой причине я предпочитаю не предаваться воспоминаниям, а храню память о родных людях. Воспоминания — это нечто личное, а память должна принадлежать всем.

Воспоминания нередко исторгают слезы. Отец стал батыром своего народа, а героями моей судьбы стали мои старшие братья. Когда сердце болит о них особенно сильно, мне почему-то на память приходят стихи великого древнего японца Мацуо Басе:

Летние травы Там,

где исчезли герои,

Как сновиденье.

Летние травы родины тоже хранят память. А сновидящие — это люди, достигшие просветления и понявшие лучше нас, что такое настоящая реальность и где сокрыты истинные ценности духовного плана. Мои братья были именно такими людьми.

Отец ласково называл Хайдоллу ага “қара Дэу”, то есть “Черным великаном”. Но для меня мой старший брат всегда был светлым и великим.

Я помню его редкий по красоте голос, который постоянно звучит во мне, снова и снова открывая для моего городского сердца все грани прекрасного, что таят в себе степи и горы, пески и реки родины. Ведь это Хайдолла ага, Саттар ага и Жан ага преподали мне в свое время первые уроки познания красоты через призму национального видения и впоследствии продолжали учить, развивая слабый росток казахского самопознания в моей истощенной асфальтом манкуртской душе. Вот еще одна из бесконечно многих причин, по которой я благодарен судьбе за то, что она подарила мне таких высоких сердцем и помыслами братьев.

Я помню, какие мудрые беседы вел Хайдолла ага с домброй, которая в его больших руках казалась крошечной, похожей на ребенка. И я не понимал, то ли Ага укачивает младенца, напевая ему песни Степи, то ли домбра утешала черного светлого великана, рассказывая ему о мирах более совершенных, чем земной, дисгармоничный, порой очень холодный и жестокий мир, который, несмотря ни на что, мы любим.

Наверное, сострадание к людям, великое желание привести в соответствие внутренние порывы и внешний хаос, заставили Хайдоллу ага протянуть страдающему казахскому человечеству свои широкие ладони, на которых неоценимым даром для людей лежали и лучились книги песен. И до сих пор эти песни поют везде и всюду, и будут петь вечно, порой даже не подозревая, что подарил им эти книги мой добрый и мудрый брат.

Впрочем, он подарил людям много книг, поскольку был прекрасным издателем, великолепным организатором и руководителем. Об этой стороне его жизни я знаю совсем немного, поэтому основываю свое мнение на словах других людей, которым посчастливилось работать с ним долгие годы. Но даже те, кому пришлось трудиться под его началом совсем недолго, неизменно отзываются о нем с уважением и признательностью. Я убежден, что иначе и быть не может.

Я почти ничего не знаю и о журналистской деятельности брата, хотя все мое детство и юность проходили рядом с журналистом Хайдоллой Тлемисовым. Признаюсь, что меня мало интересовало, какие должности и посты занимал мой брат; главным для меня было то, что он всегда был рядом со мной. Я никогда не спрашивал брата о работе, хотя впоследствии на какое-то время пересеклись и наши творческие пути, когда Ага доверил мне свои произведения, чтобы я перевел их на русский язык. Его доверие было для меня очень высокой наградой. К сожалению, эти рукописи не увидели свет при его жизни. Наверное, для самого Ага земные дела уже не имеют значения, ведь он всю жизнь трудился честно и вел себя благородно, но для его сына Нурлана и внука Армана его книги и станут той самой высокой и мудрой памятью, учебником жизни и верным путеводителем судьбы, в котором, как в дыхании, нуждается каждый человек.

Дела мирские, возможно, не интересны ушедшим, однако для них, как мне кажется, имеет непреходящий смысл духовное развитие потомков, выбор верных жизненных ориентиров, совершенствование осознания. Старшие всегда сеют семена духовности в младших, законно ожидая, что они прорастут прекрасными качествами человечности, чести, благородства, мудрости… Старшие вправе ожидать, что идущие за ними станут лучше их и не повторят их горьких ошибок. Но неисчерпаемость мира щедро оделяет каждого своими взлетами и своими падениями. Старшие понимают это, как знают и то, что взращенные ими лучшие человеческие достоинства помогут младшим устоять в испытаниях и остаться людьми при любых обстоятельствах.

Эту мысль всегда внушал мне Хайдолла ага и, думаю, что то же самое не уставал повторять Нурлану и Арману. Правда, Ага говорил мне, весело посмеиваясь, что Нурлана он растил в строгости, воспитывал достаточно сурово, а с внуком проявлять мудрую жесткость не получалось. Внуку позволялось многое, чего не разрешалось сыну. Но я хорошо знал, что за внешней строгостью Ага таилась безграничная любовь, которую невозможно было спрятать от чутких детских сердец. Хайдолда ага воспитывал их не принуждением, понимая, что насилие вызывает протест, сначала приводит к непослушанию, затем к неповиновению, а потом сломленный человек становится обладателем рабской психологии. Хайдолла ага умел дружить и с теми, кто был младше его, и он знал, что дружба требует дисциплины, что воспитание дружбой неизменно приносит добрые плоды. Ага вспоминал, что об этом ему всегда говорил наш Отец, которому он верил безоговорочно.

— Твой Отец усаживал меня напротив себя, прожигал взглядом до самого сердца и только тогда начинал разговор. Сейчас я понимаю, что обжигая меня огнем своих глаз, батыр ага делал мою душу податливой к мудрости, а разум восприимчивым к духовности. Он наклонялся ко мне и говорил: “Слушай меня, қара Дэу! Слушай и запоминай! Прежде чем повелевать, человек обязан научиться повиноваться. Но главное состоит в том, чтобы приказывать, не унижая, и подчиняться с достоинством. Твои подчиненные должны ясно понимать смысл твоих приказов, поэтому избегай бессмысленных окриков и непродуманных указаний». Эти слова Баурджана ага стали для меня руководством в деле воспитания сына, — рассмеялся Хайдолла ага. — Слава Аллаху, дети выросли неплохими людьми!

А я вспоминал пятидесятые годы, когда мы жили в двухкомнатной квартире на улице Фурманова возле Оперного театра, где вечерами Хайдолла ага сидел рядом со мной возле печурки, которую растапливали саксаулом, и объяснял мне темы по математике и истории, казавшиеся мне непонятными и скучными. Я вспоминал, как его супруга, милая и прекрасная моя Мауле женеше ходила вместо мамы на родительские собрания в мою 56-ю школу, на которых меня хвалили за способности и ругали за лень, безразличие к соревновательности, рассеянность и мечтательность, а также за полное отсутствие чувства честолюбия.

Раньше я не раз задавался вопросом: “Почему в годы моего детства наш дом был постоянным пристанищем для молодых журналистов, джигитов, выросших в аулах разных концов Казахстана. Я понял, что Отец не хотел, чтобы чувство Родины сузилось для меня и стало ограниченным. Он не желал, чтобы корни мои были обрублены, еще не окрепнув. Он не хотел, чтобы я оторвался от своего народа. Именно поэтому он каждое лето посылал меня в аул. Именно поэтому Отец собирал в нашем доме молодых казахских журналистов, зорко различая среди них достойных и внушая мне, что они и есть мои старшие братья. Не имея времени в силу воинских обязанностей постоянно заниматься моим воспитанием, отец доверил это серьезное дело Хайдолле ага, Какимжану ага и Саттару ага. Он понимал, что городской двор не лучшее месте для пробуждения национального самосознания. Мои старшие братья открыли для меня мой народ, показали его красоту, мудрость, доброту, бесстрашие, героизм, беспредельное терпение, мужество, благородство… И тогда впервые во мне затеплились искорки гордости и любви. Не к себе, а к Родине и народу. Вот еще почему во мне постоянно живут чувства признательности, уважения и любви к моим старшим братьям.

Я помню, как однажды, пожалуй, единственный раз в жизни, Хайдолла ага выразил свое недовольство мной. Он отвел меня в дальнюю комнату, положил руку мне на плечо, вздохнул и сказал:

— Меня огорчает твоя беспорядочность, но утешает то, что твоя беспорядочность не является непорядочностью…

Это короткое замечание было для меня содержательней многих лекций и буквально врезалось в память. Оно не просто осталось в памяти, а привело к изменениям во мне. Я знал, что Ага очень любит порядок и мне не хотелось, чтобы он страдал из-за меня.

Прошло какое-то время и Хайдолла ага снова вернулся к этому вопросу. В ожидании водителя, уехавшего на заправку, мы сидели в уютном кабинете брата и тихо беседовали, попивая чай. Я обратил внимание на порядок, царивший на его рабочем столе. Ага усмехнулся и сказал:

— Раньше ты не обратил бы на это внимания, несмотря на то, что Баурджан ага постоянно говорил тебе об этом. А для меня было достаточно одного разговора с ним. Как-то, достаточно давно, он сказал мне: “Порядок есть формула совершенства. Порядок есть путь развития. Сначала человек должен навести порядок в голове, то есть упорядочить мысли, привести в порядок разум. Затем он обязан посредством взращивания лучщих ощущений научиться воспитывать сердце, то есть развивать самые прекрасные и достойные чувства, приводя их в стройный порядок. После этого следует привести в порядок дела. Потом навести добрый порядок в отношениях с родными, близкими, друзьями. Постепенно эти нравственные отношения перейдут на общество, государство, народ. Из порядка вырастает порядочность, если порядок является мудрым. Помни об этом, қара Дңу. Если бы ты не заслуживал, я бы не сказал тебе этих слов”.

— Эту его мысль я узнал от вас впервые, — признался я. — До этого я был знаком только с его высказываниями о дисциплине как о составной части порядка.

Ага встал, подошел к книжному шкафу, достал томик отца, безошибочно открыл его на нужной странице, бросил на меня быстрый взгляд и начал читать вслух:

— “Что такое мужество? Основа мужества — гордость.Оgрятность, чистота тела и души порождают личную гордость и самодициплину, требовательность к себе и окружающим. Внешняя расхлябанность -признак внутреннего убожества человека. Грязь разлагает человека. Неряшливый в быту — неряшлив и в службе, и в работе. Если работник внешне расхлябан, он такой же и в работе; если человек аккуратен, он таков и в работе. Внешняя опрятность — признак внутренней собранности, самодисциплины, требовательности к себе и окружающим”. — Ага внимательно посмотрел на меня, перевел дыхание и продолжил. -”Что такое гордость? Гордость порождает отвагу. Негордый отважным быть не может. Что такое национальная гордость? Национальная гордость — нерушимый закон для каждого человека, это уважение своей нации, гордость за нее. Уважая других, имеешь право уважать себя: являясь полноценной личностью данной нации и гордясь своей нацией, ты можешь достойно относиться и к другим народам. Есть два понятия: национального дух — это благородная черта, и национализм — это порок личности нации. Некоторые с легкостью путают национальный дух или национальный патриотизм с национализмом. Национальный дух имеет прекрасные свойства, познание своей нации, и нам надо развивать эти благородные черты, такой человек глубоко и возвышенно понимает свой долг перед Отечеством, перед своим народом и братством народов”. — Ага закрыл книгу и поставил ее на прежнее место, затем повернулся ко мне и сказал. — Читай и перечитывай отца; в его словах найдешь не один глубинный подтекст, а несколько уровней понимания. И не надуманные тобой сюжеты для так называемой художественной литературы составляют, на мой взгляд, твое призвание, а творческая дорога моего Баурджана ага. Не сделав отчаянной попытки хоть в какой-то мере понять и исследовать его духовное наследие* ты совершишь проступок передо мной и провинишься перед народом. Ты должен понять, что Бауке стал путеводной вехой для нас и является судьбой для тебя. А от судьбы никто и никогда уйти не мог. Иного пути для тебя нет. Это твой крест и твое трудное, может даже мучительное счастье.

Ага подошел к окну, невидящим взглядом посмотрел на улицу и, как бы для себя, сказал негромко:

— Баурджан ага является не только героем войны, но и батыром народа, потому что защищал не только землю, но и духовное пространство нации, его сердце, его язык, его культуру, лучшие обычаи и традиции, прошедшие испытания веками. И говорил он об этом всю свою сознательную жизнь, а публично сказал 19 января 1944 года перед цветом казахской интеллигенции, когда приезжал в Алма-Ату в отпуск по ранению. В те времена высказываться подобным образом было очень опасно. Но опасность, смерть, бой, огонь были его стихией. Во всех сражениях он был одет в кольчугу чести, в броню мужества, а в руках держал меч правды. Мы старались перенять у него хоть какие-то черты характера, хоть какую-то долю мудрости, но, оказывается, подражательством многого не добьешься. Но даже то, что мы провели годы рядом с ним, помогло нам вырасти и стать людьми. Я могу оказать, что его огонь выжег в нас все мелкое и недостойное, а тепло его сердца помогло вырасти тому лучшему, что была заложено в нас, — Хайдолла ага повернулся ко мне и рассмеялся. — Наверное, в нас была все же какая-то хорошая основа и мы казались Баурджану ага не безнадежными.