Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

В сердце каждого человека есть, наверное, тайные списки состоявшейся и несостоявшейся любви, которые он невольно перечитывает перед сном наедине с собой, не всегда ясно понимая, что подсознание производит отбор тех, с кем ему суждено идти вместе по Бесконечности. Иногда чье-то имя воскресает в дневные мгновения бодрствования и обжигает нежностью или раскаянием. Имена — это символы, по которым души будут узнаны друг другом за Великим пределом, кажется мне. Поэтому имя человека даже на земле должно быть по возможности чистым, чтобы легче было ищущему узнать родную душу в Запределье и не разочароваться. Есть имена и все стоящее за ними, с которыми хотелось бы странствовать на путях инволюции и эволюции вместе, и есть души, с которыми желалось бы путешествовать рядом. Существуем видимо, в подсознании и такой перечень имен, которые хотелось бы всегда иметь возле себя. И есть, конечно, такие, с которыми не хотелось бы встречаться вовсе, ни на том, ни на этом свете. Видимо, эго души совсем из других, чуждых измерений. Но светлые списки всегда в свитке сердца…

Может, миссия человека и заключена в накоплении встреч. Или такое накопление является частью человеческого предназначения? Может, в целое входят, кроме встреч, еще и поступки, деяния, мысли, творения, открытия, чувства, отношения друг к другу… Я не знаю, но все перечисленное должно быть мудрым и добрым, то есть нравственным, и тогда, наверное, все самотворчество собственной судьбы не будет раздираемо противоречиями внутреннего характера и пройдет свой Путь от замысла к инкубации, и от созревания к воплощению самым достойным образом. А внутренняя наполненность не оставит места для вторжения внешнего. Но разве не через внешние впечатления идет процесс, внутреннего наполнения? Внешнее является раздражителем, побудителем, положительным катализатором для внутреннего развития. Иного воздействия я, в силу собственной малоосведомленности, не вижу, хотя другие пути, наверное, существуют. Добрых побудителей память зовет к себе постоянно; злых раздражителей она по-возможности отбрасывает как можно дальше прочь и старается стереть их имена, которые не уходят совсем, а прячутся глубоко в подсознании, чтобы неожиданно возникнуть и ударить в спину ножом. Но раны приходят залечивать те, которых признает измученная душа.

В Тулькибасе обитают близкие сущности, способные исцелять заболевшую душу, не подозревая об этом. Имена их проходят чередой в ночные часы и приходят по первому зову в дневное время, ведя за собой добрые образы своих носителей. С каждым из них связаны искорки воспоминаний. Искры освещают мглу ночей повседневности и согревают сердце. Они не гаснут даже на ветрах Чакпака, валящих всадников вместе с лошадьми с ног. Это вечные искры человечности, летящие из пламени большого костра Истории, не поделенной учеными ради удобства на стадийность и вехи, не выделяющей чьи-то имена в ущерб забытым, не называющей одни события великими, а другие мелкими, ибо она едина и беспрерывна, и все имена одинаково значимы для нее, и у нее свои нормы оценки душ, поступков и мыслей. И еще она не подвластна людям и не объять ее разуму человеческому к великому конфузу ученых. История часто перемешивает все их карты, и люди видят, что черное стало белым, а белое — черным, что ложно возвышенные низвергаются, а униженные возвышаются могучей силой правды. Но много еще среди народов неистребимых любителей создавать идолов и устанавливать их на различные постаменты. Они молятся на них до посинения, но первыми же топчут низвергнутых кумиров, павших с пьедестала. Не хотелось бы, чтобы меня посчитали лепщиком демиурга, но я верю, что люди поймут, что дело не в Отце как физической сущности, а в его мыслях и, наверное, в том, какое место дано ему в себе его народом. Какое предназначение хотел он передать мне? А может, не мне, а кому-то другому, и это не суть важно, кому, а важно — что. И был ли этот невысказанный прямо завет похож на то наследие, которое Саутбек передал Бельгибаю? И кому в Турки-басе завещал Бельгибай ценное духовное предназначение? От чего-то нужно отталкиваться, раз умеешь задавать вопросы, но не знаешь, где найти ответы. От чего? От огня, наверное. От — это огонь. На пиру жизни он ПИРР, и луч его ПИРАМИДА, а пирамида — это символ Вечности в просветленном разуме. СВЕТ же — Хур, либо Хорс, и есть он Хораз, будящий солнце, дающее КУТ — Благоденствие, и благословляет народ свой От-иеси Хоркут, отец Наш, покровитель всех отцов, которым передал он предназначение. И мой Отец волей Дада Коркута, возможно, поручил мне собирать в кошелку памяти те встречи и имена, которые должен буду вручить Верховному Отцу и молить о том, чтобы позволено было этим встречам не кончаться, а именам -не гаснуть. Может, я призван собирать такие вот искорки, дающие тепло жизни.

До той поры, пока не отданы имена Верховному Судье, они в какой-то мере принадлежат мне, и я достаю их из хранилища сердца, чтобы немного согреться. Алгабаев Асылбек, брат мой, чье имя определяет драгоценность души, а имя отца его указывает на устремленность вперед. АЛАС отводит беду от ближних, изгоняет злых духов, стоит только позвать в отчаянии: “А-А”. И его Отец — брат моему Отцу, и один отец у них — Кулый, и дальние и ближние предки у нас с ним одни. Но главное, что души наши кровно родственны, а это не частый дар, когда души настроены в лад.

Брату моему нужны хранители, потому что долгое время окутывала его липкая паутина, вяжущая по рукам и ногам. Он чуть не погиб, едва не задохнулся от горя, но сыновья уберегли отца. РА -Райхан, цветок жизни, солнце очага, жена Асылбека и мать Мади. Махди — седьмой пророк, пришествия которого с верой ждут люди. Кто знает, может неспроста имя пророка получил малыш. О великий бог Ра, неужели ты в счастливую минуту дал частицы своего жизнедарящего света этому дому! И если это так, то я падаю ниц перед твоим ликом. Но брату моему нужно после всех потрясений двойное внимание, доброе и мудрое, поэтому, наверное, внук его получил имя Биназар. Би — двойной. Назар — внимание, Би -справедливый судья. И кто знает, может, именно этот малыш скажет свое слово, которое по иному осветит судьбу его деда — мальчик должен вырасти красивым лицом и душой, у него прекрасные родители — Сын Асылбека Роберт и дочь иранцев Фарзия. И снова невольно связываешь иранское происхождение невестки с ожиданием прихода седьмого пророка Махди, ибо в Иране ждут появления Мади. Странный мир открывается, когда играешь именами, и вырисовывается удивительная аура, не видимая людьми, не умеющим сживаться с именами и сближать их. Я думаю, что в каждой семье можно отыскать своих хранителей, если заставить говорить имена.

Мы ехали по горной дороге, вдоль которой синели камни и розовел можжевельник. День был солнечным и теплым, пронизанным лучами искренности и родственности. Асылбек рассказывал о семье, о рождении внука:

— И дали ему имя — Биназар.

— С ума сошли! — я пришел в притворный ужас — Как можно маленького мальчика называть Динозавром?!

Асылбек растерянно посмотрел на меня, а потом рассмеялся. Дорога поднималась в аул байсов, праздновавший сегодня свое переименование. Отныне он будет носить имя воина, заслужившего три солдатских звезды Славы. Мы ехали поздравить батыра, его близких, родной аул.

Это был май месяц 1991 года. Незадолго до этого вышел Указ о присвоении звания Героя Советского Союза нашему Отцу, Баурджану Момыш-улы. Я говорю “нашему”, потому что не имею права присваивать себе Отца единолично, и люди правильно понимают меня. Само выражение “наш Отец” позволяет мне считать братьями многих и многих людей, независимо от джузовой, родовой, племенной, национальной, расовой принадлежности, по безошибочному признаку духовного родства. А Асылбек был очень близким человеком и по крови, и по джузу, и по роду, и по племени, и по географии, и по душе. Как и многие другие, с севера и юга, с запада и востока Казахстана, он мог называть себя сыном Баурджана, не предавая и не умаляя имени своего родного отца.

Мы ехали к родным людям и Асылбек рассказывал, что однажды на утренней заре руководитель района Заутбек, наш младший брат, выйдя из дома, увидел освещенные алым и золотым светом вершины гор. Прохладный ветер из ущелья перехватил дыхание и волнение стиснуло горло. Он не сразу понял причину своего беспокойства, но что-то продолжало томить его. Заутбек огляделся по сторонам: теплый свет заливал окружающий мир, высветляя все темные ложбинки, саи и арыки, ворота ущелий и глубокие складки гор. Лишь одна вершина оставалась темной, грозной, принахмуренной, словно была недовольна его непонятливостью. “Она похожа на забытого предка, обойденного вниманием беспамятных потомков, оставленного без упоминания, без молитв. А нас учили аксакалы, что нельзя перешагивать через аруахов, что если не будут довольны души усопших, то не видать благоденствия их живущим потомкам. Эта сердитая суровая гора кого-то мне напоминает! О Создатель! Да это же Баурджан ата! А золотой свет исходит от лучей его Звезды… Какую жертву мы принесем великому Аруаху? Надо устроить одновременно поминальный ас и праздничный той, — подумал Заутбек. — Именно здесь, на родине, в Тулькибасе”.

В тот же день, не откладывая, он пригласил самых уважаемых и мудрых аксакалов Тюлькубаса, посоветовался с ними, получил одобрение и благословение их. Сложнейший вопрос организации праздника он поручил Асылбеку Алгабаеву, сказав ему:

— Коке, это первый в республике ас. Мне хотелось, чтобы он прошел на самом высоком и достойном уровне. Меня, возможно, пожурит руководство, но дело не во мне. Да и кто из понимающего начальства решится упрекнуть меня за это, если речь идет о нашем общем для всех отце, всемирно известном батыре, чести и совести нации? Все районы Чимкентской области будут говорить: “Тюлькубас устроил ас в честь Батыра”. Все области Казахстана станут говорить: “Чимкент дал большой ас в память нашего Баурджана”. Соседние республики скажут: “Казахстан чтит память своего батыра и не дает его имени упасть в реку забвения”. Ни вас, ни меня не упомянут, но разве это важно для нас с вами, когда речь идет о чести народа? Асеке, я вам верю. Я буду спокоен, если за такое ответственное дело возьметесь вы.

… Озабоченное лицо Асылбека все еще выражало тревогу; праздник должен был начаться через день, а сейчас мы ехали в аул родных людей из рода Байе, чтобы отдать дань уважения воину-герою.

Утром Заутбек заехал в гостиницу и сказал:

— Бахытжан ага, я сейчас уезжаю в один аул, где состоятся торжества в честь солдата с тремя орденами Славы. Этот поселок будет носить его имя. Вы пока отдыхайте, а я постараюсь быстро вернуться.

— Заутбек, если можно, мы бы тоже хотели поехать туда и поздравить родичей,- сказал я и лицо Заутбека просветлело.

… Отшумел той, но долго еще держался праздник в душах людей, и это было хорошо видно по освещенным лицам людей. Асылбек устал, но чувствовал себя умиротворенным. В его теплом доме мы наконец могли отдохнуть. Пришло время разговоров, по которым мы так соскучились.

— Праведный и честный путь Баурджана-коке наполнился для меня смыслом, когда я понял, что он дал нам направление и наших жизненных дорог. Свою жизнь он прошел в одном солдатском мундире, не оставив в наследство больших денег и высоких хоромов, но сумел дать нам ориентиры в судьбе, большую ответственность перед народом, завещал любовь к отчему краю, к большой Родине, уважение к предкам. Он оставил нам так много, что невозможно перечислить сейчас. Но мы должны помнить все его заветы сами и обязаны передать это наследие детям. А еще он, вслед за Абаем ата, предостерегал нас от разъединения и отчужденности, — сказал Асылбек, задумчиво глядя на вершины из виноградного палисада. -Смотри, брат! Ни одной мрачной горы не осталось! Все они освещены солнцем. Надо сказать об этом Заутбеку. Я думаю, это обрадует его.

Наверное, любовь к Родине — это боль и радость, сплавившиеся в сердце одновременно и навсегда. Я люблю родной край Отца, люблю живущих там достойных людей, а недостойные, я понимаю, встречаются, к сожалению, всюду. Я слабый человек, умоляющий всех помнить моего Отца и часто забывающий, что любовь и уважение не выпрашивают. Я просто не в силах понять, что есть люди, которые равнодушны к своему прошлому, которые презирают собственную память.

— За это их никто не упрекает сейчас, — сказал Асылбек. — А тебе забвения не простят. И это тоже твой крест. Неси его достойно. Вытирай с лица пот, кровь и плевки, но неси свой крест. Спрячь в дорожный хурджин гордость и самолюбие, но неси свой крест дальше и выше. Или ты забыл древнюю истину о том, что нет пророка в своем Отечестве. Великие настолько высоки, что узнаются только издалека. А многие люди привыкли смотреть не в высь и не в даль, а под ноги, или в замочную скважину, или в карман соседа. Не вини людей. Загляни в себя. Может, именно в тебе находится разгадка твоих неудач. Может, ты сам ошибаешься во многом, идешь к людям не тем путем, которого они ждут от тебя, и поэтому ты стучишься в глухую стену.

Я не знаю. Может, Асылбек прав. Может, скоро я останусь совсем один и только Отец будет приходить ко мне иногда. Но даже это не будет одиночеством, потому что Отец всю жизнь был с народом и будет еще не раз востребован им, не как официальный Герой уже не существующей державы, а как народный батыр, оставшийся в памяти поколений. Тогда, может, и я на что-нибудь пригожусь. Не хочу для себя ни недостойного торжества, ни внешних наград, а единственно желаю памяти тому, кто недооценен. И не ради его имени, а ради того наследия, которое оставил он детям своим, которых, смею думать, миллионы.

Слово пятое

Звезда брата

“Клянусь звездой, летящей с небосклона, —

Ваш верный друг с пути не сбился… ”

КОРАН. Сура 53. Звезда

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Для меня путь моего брата был праведным и прямым.

Какимжан-ага не был в моей жизни ни наставником, ни проповедником; он был просто братом, который на протяжении почти сорока лет внимательно и пристально следил за путем моей судьбы. Он скупо одобрял мои верные шаги в земной жизни, радовался моим самым ничтожным успехам. Он становился больным, видя глупости и слабости мои. А энергию мудрости вливал в мое сердце во время доверительных и теплых бесед. И еще, он отдавал мне много ласки и доброты, которых мне всегда очень не хватало. Когда я падал па дорогах жизни и расшибался в кровь, он поднимал меня и говорил: “Это не страшно, малыш. Есть падения, будут и взлеты. Все чередования и жизни черного и белого, горячего и холодного, сладкого и горького, радостного и печального имеют свой смысл, поэтому не надо роптать на судьбу — Она всегда справедлива”.

— У справедливости шаги слишком медленные, а судьба часто дает то, чего у нее не просишь,- возражал я. Он грустно смотрел на меня:

— У справедливости космический отсчет времени, а у тебя -нетерпение мотылька. Судьбу тоже не упрекай; ведь ты сам слеп и не знаешь, что в этой жизни тебе необходимо, а что принесет вред.

Кому-то может показаться странным, что свое слово о коммунисте я начал с суры Корана. Но для меня в этом нет ничего противоречащего и противоестественного. Мы с братом за долгие годы имели много бесед на разные темы и, конечно, на религиозные тоже. Я хорошо помню, как он однажды сказал:

— Общество катастрофически быстро теряет духовность. С каждым днем все больше гаснет свет в глазах людей. Страшно то, что утрачивается вера в социализм, в коммунистические идеалы.

— Когда слова расходятся с делами, идеалы умирают,- заметил я.

Какимжан-ага горько вздохнул:

— Деформации уродуют не только быт, но и калечат души людей. Редкие личности умеют понимать, что вина не в социализме и не в идеалах коммунизма. Коммунизм — это не просто изобилие еды и одежды. Коммунизм — это изобилие любви и милосердия. Коммунизм -это восхождение к космическому разуму, который на несколько порядков выше нашего. Наша ошибка была в том, что мы отверхли помощь религий в деле воспитания человека. А ведь всякая религия является проповедником коммунистической морали, поддерживает человека в тяжелейшие минуты его жизни, оберегает нравственность. Каждая религия по сути своей является коммунистическим учением, призывающим взращивать человека с космическим сознанием. Религия вносила огромную долю труда в развитие звездного сознания людей. Все религии помогают друг другу, прорабатывая каждая свой поток знаний. Коммунистическое же учение, сочетая в себе бытовое, освобождающее благоденствие и бытийную духовность, старается вывести человечество наиболее гармоничным и прямым путем к братству космического Разума. К сожалению, мало кто сейчас осознает эту великую цель. Все пытаются объяснить с позиций вульгарного материализма,- он грустно улыбнулся.- Поэтому ортодоксальные атеисты порой кажутся мне либо недоумками, либо лицемерами.

— Кого же винить за то, что народы остались без веры? Кого судить за то, что мы лишены духовности? Маркса? Ленина?- затомился я.

Какимжан-ага молча поднялся с места, подошел к полке, достал с нее книгу в красном переплете, раскрыл и прочел вслух: “Лучше быть неправым, защищая Авиценну, чем правым, проклиная его”. Это еще в XVI веке сказал Микеланджело.

— Защищать, даже уже зная неправоту?- усмехнулся я.

Он внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Убежденный, искренне верящий человек даже ложную веру делает истинной. Кстати, ты заметил, что у великих людей свое братство, свой высокий интернационализм?

… Я, по натуре своей слабый и малодушный человек, однако умел проклинать живых недоброжелателей и ненавидеть враждебных мне мертвых. Я и сам понимал низость и недостойность таких чувств, но ничего не мог с собой поделать. Уважать ушедших и сочувствовать живущим научил меня тоже мой Жан-ага.

В течение многих лет несколько раз в год мы ездили с ним на мусульманское кладбище в урочище Кенсай, и с каждым разом все больше становилось там родных могил. На Кенсайском зирате лежат наш общий Отец батыр Баурджан, моя мама, старший брат моего Жан-ага -Ахметжан-ага, мать Орынши-женеше, лучший друг и самый близкий Отцу человек папа Курманбек Сагындыков, Рахимжан-ага Кошкарбаев. Мы клали четное число цветов на каждую могилу и Какимжан-ага, покрыв чем-нибудь голову, читал суры Корана. Однажды, когда мы возвращались, я не совсем умно и уместно заметил:

— Жан-ага, вы член партии, а читаете Коран. Совместимо ли это?

— Дань уважения мертвым и очищение собственной души моей партии вреда принести не может, — рассмеялся он. — Самые высокие руководители партии возлагают венки на могилы павших и склоняют головы перед их светлой памятью. Это акт человечности, а не религизоного фанатизма. Вообще-то, фанатизм омерзителен во всем. Только не следует путать его с идейной убежденностью.

В своей книге “Восхождение к отцу” я уже писал, каким образом появился в нашем доме молодой журналист Какимжан Казыбаев. Мне бы не хотелось повторяться, но для тех, кто книгу эту не читал, считаю необходимым сказать, что в те давние годы, когда я был еще мальчишкой, бесквартирного газетчика привел к нам Отец и сказал повелительно и резко, что этот юноша будет жить у нас в одной комнате со мной. Мама возразить Отцу не посмела, да, кажется, и не хотела. Она всей душой приняла своего нового сына, а я всем сердцем признал в нем себе брата. В выборе людей Отец был суров и предъявлял к каждому человеку очень высокие требования, а к Какимжану как-то сразу проникся доверием, сказав прилюдно;

— У меня есть два мальчика. Один смуглый, другой — посветлей.

Мне он приказал уважать и всегда почитать старшего брата,

считать его не названным, а родным. Кажется, этот завет Отца я сумел выполнить до конца. До невыносимо больного и печального конца осени 1989 года, когда мой брат ушел от нас по дороге бесконечности. Но для меня он жив, и будет живым всегда.

Помню, на пороге юности я, как и многие, наверное, влюбился в молодую учительницу, которая пришла в наш класс преподавать английский язык. Я маялся, томился, болел, мечтал и совсем забросил учебу. Заметив мое ненормальное состояние, Жан-ага, когда мы остались дома одни, участливо спросил;

— Ты кого-то полюбил, жеребенок мой?

Я вздрогнул, начал что-то врать, отнекиваться. А он с нежным удивлением посмотрел мне в глаза и сказал:

— Не нужно стыдиться любви, надо стыдиться ненависти.

— У меня все скоро пройдет, Жан-ага,- пообещал я.

Он нахмурился и покачал головой:

— Любовь на время — безнравственна. Запомни это, малыш.

И тогда я заплакал, потому что не понимал, что со мной происходит, отчего так больно в груди и почему мне не хочется жить. А брат встал, наклонился ко мне, погладил по голове:

— Ты просто становишься взрослым.

Признаться, я до сих пор не понимаю, что такое быть взрослым, хотя мне уже далеко за пятьдесят лет. Просто, жить стало трудней, ответственней и душней, а сердце, кажется, все такое же глупое и душа мечтательная, как и прежде. У меня было три настоящих брата: Жан-ага, Саттар и Хайдолла-ага. Двое покинули меня. Остался один. Если бы вы знали, как мне страшно при мысли, что я смогу потерять и его! Вот тогда я, наверное, стану настоящим сиротой. И в ночной тишине я безумно мечтаю о том, чтобы мои братья всегда были со мной…

Вы знаете, что сын приводит невесту в отчий дом. Жан-ага привез Орыншу-женеше в дом своего отца Баурджана. У нас сыграли свадьбу. Я был первым, кто назвал жену брата ласковым и родным именем “жеңеше”, и она расплакалась, потому что совсем еще юной невесте было это звание чужим и пугающим. Я, мальчишка городского двора, почти полный манкурт, испугался, что обидел ее, и не знал, как исправить свою вину. А Жан-ага посмеивался:

— Ты сказал ужасное слово, которое говорится только древним старухам. Стыдно, брат. Придется тебе изучать родной язык, чтобы не попадать больше в такие нелепые положения.

За шуткой скрывалась горькая правда, которую я осознал лишь годы спустя. Лишенный родного языка становится чужим для всех. Он все дальше уходит по дороге страшного небытия от собственного народа. Корни его перерублены. Они не пьют живительные соки родной земли. По стволу не струится своя горячая кровь. Листья увядшие отзываются шорохом лишь на дуновение посторонних ветров. И сердце превращается в лед или в черный камень, не способные дать тепло своему народу, не умеющие болеть за него.

Жан-ага почти насильно водил меня в театры на казахские оперы и драмы, все больше увлекая меня красотой поэзии “Кыз-Жибек”, “Ер Таргына”, “Жалбыра”, где впервые от от родных напевов защемило мое невежественное сердце. Очарование волшебных песен незабвенного Мади тоже открыл для меня Жан-ага. И до сих пор душа становится гордой и горестной, когда я слышу: “Атың нан айналайын Қарқаралы! Сенен бүлт, менен қайғы тарқамады”. И величественные напевы Абая-ата перелились в меня голосом моего Какимжан-ага, который и дома часто брал в руки домбру, чтобы, как чудесным ключом, открыть мои заросшие сорняками, оглохшие для родных мелодий уши.

Он говорил со мной на родном языке, я отвечал ему на другом. И так длилось очень долго. А потом я постепенно начал говорить на своем наречии, ломая язык. Надо мной смеялись и я замыкался в себе. Но Жан-ага утешал меня, гладя по плечу:

— Ничего, светоч мой, пусть смеются. Ты все делаешь правильно. Лучше пусть люди смеются, чем народ будет проклинать.

И однажды я заговорил почти легко и свободно, чувствуя, как возвращаюсь к своему народу, ощущая, как оживают мои иссохшие корни. Воскресала вековая память, я переставал быть манкуртом. Но я не могу сказать, что легким и безмятежным был путь возвращения. Я все еще на пути к родному дому. Но за то, что указал верный путь, я на вечные времена благодарен брату…