Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Воспоминания в совокупности с точкой зрения составляют субъективное мнение о том или ином человеке. Когда многие мнения начинают в главном совпадать, рождается память, содержащая нравственный урок. Чем сложней характер, тем притягательней он для исследовательского взора и писательского пера. В тигле разнообразных суждений кристаллизуется истинная суть образа, все еще мало доступного для понимания окружающих в силу своей многомерности. Измерения сына не являются исключением, поскольку ни один сын не может с уверенностью и предельной честностью сказать, что он знал своего отца. Однако попытки узнать хотя бы одну грань своего родителя являются частью сыновнего долга. Это неоплатный долг перед поколением отцов.

Слово первое

Он еще не пришел

Он от Себя послал тебе Святую

Книгу; Иные в ней аяты открытый

смысл несут, Другие же значений

тайных полны, и объяснений ждут.

Коран. Семейство Имран. Сура 3

Начинаю свое негромкое сыновнее слово в Двадцать девятую звезду месяца Наурыз 1400 года по исчислению предков и в год 1991 от рождества пророка Исы. Да будут благословенны их имена!

Когда жив был мой Отец и Создатель, он находился рядом со мной, но, оказывается, существовал в ином, более высоком и мудром мире. Я мог прикоснуться рукой к его плечу, но сейчас понимаю, что не доставал ему и до колена. Я слышал повседневно его голос, но не в силах был уразуметь его слов. Я видел его лицо, но не замечал света, исходящего из его души. Пока длилась земная жизнь Отца, уши мои были глухи, глаза слепы, а сердце — немо. И только на тяжком пороге полувека отпущенного мне времени мой взгляд как будто стал проясняться, а ушей начали достигать его слова, уже наполненные доступным для меня смыслом, но я чувствую, что есть еще в Отце безграничное содержание, которого осилить я уже никогда не смогу. Я так ничтожно мало знаю о нем, что душа гневается на меня. Горечь и раскаяние охватывают меня; ведь я при жизни Отца не использовал и миллионной доли того, что было даровано судьбой. Но пусть в меня бросит камень тот сын, который скажет, что он полностью знает своего отца…

Когда меня просят рассказать о нем, мне хочется спросить: “А есть ли у тебя уши, чтобы слышать?”. Когда говорят: “Покажи нам истинного Баурджана!” — я молча вопрошаю: “А есть ли у тебя глаза, чтобы увидеть его?” Мне не поверят, что понадобилась почти вся жизнь, чтобы немного научиться слышать и видеть Отца. От меня отвернутся, если признаюсь, что не знаю его истинного, потому что лишь теперь ощущаю вечную принадлежность Отца Абсолютной Нравственной Идее.

Легко возносить хвалу, даже тому, кто в ней не нуждается. Еще проще возводить хулу, особенно на того, кто к ней привык. Но невозможно сказать всей великой правды о человеке, который даже в мертвом материальном мире, одухотворенном искорками животворящей антиматерии, являлся неисчерпаемой личностью. По этой причине истиной о нем владеет только Абсолют, из которого исходит все изначальное знание.

Как же осмелился я, не совершенный и малознающий, браться столь самонадеянно за описание хотя бы малой частицы души того человека, между мной и которым проходят дороги космических измерений, где я стою на самой низшей ступени земного горизонтального знания, а он принадлежит уже Вселенскому Разуму и идет среди звезд, не забывая в пути своем о несчастных людях и все время возвращаясь к своему народу, который он любил и продолжает любить, которому всегда хотел отдать весь жаркий и светлый, бесстрашный огонь своей души.

Говорят, огонь являет жизнь. Утверждают, что человек является трансформацией огня. Огненное слово Отца несло прозрение незрячим. Громовой его голос пробуждал от преступной спячки сердца тех, кто забывал о народе, но помнил о себе. Острый, как клинок, взгляд его пронизывал омраченные темные души и звал к свету, то есть к жизни огненной, честной и очищающей. Мне кажется, что огонь был его родной стихией, поэтому при жизни он не боялся ни ада, ни рая. Ада не боялся, потому что сам был пламенем. Рай он презирал как место, населенное бездельниками. Эти мои утверждения не являются голословными и не требуют доказательств, потому что об этом уже давно говорит его народ.

Но если сын решился все же писать об Отце, то ему необходимо, наверное, по мере слабых сил своих попытаться осмыслить глубинные истоки миропонимания и мировидения своего Создателя, хотя бы на том участке Пути, который принято называть земной жизнью. И нужно, конечно, постараться понять для начала, какими человеческими, высшими, верховными и космическими законами он руководствовался во время существования на нашей планете.

Млечный Путь для человека начинается, наверное, с молока Матери. Но ученый-гулама сразу скажет, что Млечный Путь — это исполинское крутящееся сонмище звезд, но что и он является всего лишь маленькой юртой в бескрайней степи Мироздания. И юрта эта носит название мегамира. А юрт таких миллиарды и миллиарды. Серой душе легко заблудиться в таких гигантских звездных дебрях. Но просветленные обретут свою истинную космическую прародину. Только нельзя торопиться покидать свой аул, называемый Солнечной системой, даже если находится он на окраине. Преступно покидать земную родину, даже если понимаешь, что живешь в мире перевернутых ценностей. Время справедливости грядет и шаг его несоизмерим с бегом иссеченного человеческого летосчисления. Так говорил в одной из бесед Отец и добавлял:

— Мы уроды, но в нас заложены семена красоты, поэтому, наверное, нам дарована жизнь, поэтому, видимо, мы еще не стерты с лица неприглядной земли. Мы смотримся в кривые зеркала и считаем себя писаными красавцами. Мы обмениваемся банальностями и гордимся своим слабоумием, которое почитаем за ум, который путаем то с мудростью, то с хитростью, то с изворотливостью. Запомни, в нашем обществе многое перевернуто, но ради удобства глупцов и нравственных калек я не собираюсь вставать на голову.

В ту пору я, конечно, не мог даже предощутить ясновидения или даже зорковидения им нашей действительности, поэтому промолчал, в душе не согласившись с ним. Но когда в наше время ворвалась реконструкция, все аберрации стали настолько очевидными, что собственная наивность потрясла меня с силой землетрясения. И тогда я начал учиться уходить в прошлое, чтобы хоть как-то предвидеть будущее. Но это оказалось тщетным.

Я блуждаю в потемках даже на земле в сравнительно мирные для человечества времена. Я нередко теряю себя в привычных, казалось бы, буднях. А сейчас не устаю удивляться тому, как Отец находил верный путь среди исторических катаклизмов, как он сохранял свою человеческую сущность и в смертельных сражениях и в застойном быту, которому не давал засосать себя. Когда я спросил его об этом, он усмехнулся и сказал:

— Теряется тот, кто боится заблудиться. Искреннее же заблуждение все равно приводит к истине, ибо обогащает Единое.

Я почувствовал себя совершенно глупым и ни на что не годным, как это, впрочем, и есть на самом деле. Заметив, что я ничего не понимаю, он рассмеялся и продолжил:

— Все подвластно верховным законам движения: ходьба, бег, полет, война, мир, сон… Даже во всякой системе элементарных частиц не найтись двум, движущимся одинаково. Даже в солдатском строю на параде ни один воин не движется одинаково. Одинаковость является кажущейся. Дорогу знает душа, а помогает ей в движении мысль. Смерть тоже есть движение.

— Тебе поэтому было не страшно на войне? — простодушно спросил я.

— Боялась моя физическая оболочка. Но истинной моей сущности было даже, как помнится, любопытно заглянуть за последний рубеж. Не сочти это за цинизм и пренебрежение к великому таинству. Я жалел каждого из своих солдат. Я переживал то же, что и они, но панического ужаса перед физической кончиной не испытывал никогда. Впоследствии я писал в своих книгах о страхе, рассказывал о нем добросовестным и недобросовестным переписчикам, но сказал людям не все, потому что меня не поняли бы и еще сильней осложнили бы мое пребывание на земле. Запомни, если в силах, что есть всегда два вида учения: одно, почти истинное для посвященных и подготовленных душ и есть второе, упрощенное, адаптированное, разжеванное для масс. В этом нет ничего обидного, потому что у каждого свое движение. Я, пожалуй, расскажу тебе о небольшой части того, что вынужден был скрывать. На войне каждый нормальный человек испытывает страх, и это естественно. Но бойцом становится тот, кто свой страх перебарывает. Об этом я уже не раз говорил. Но как-то в тиши я задумался о разнице между страхом и ужасом. Это оказалось очень интересной темой для размышлений.

Отец потянулся в кресле всем своим могучим телом, закурил сигарету, вставив ее в длинный мундштук, и снова заговорил:

— Ужас проявляется в оцепенении, оледенении всего тела, в непослушной твердости конечностей. Ужас не может быть длительным, он кратковремен. У него всегда есть форма. Ужас нагляден, потому что любая форма видима. Это критическое состояние. Оно мгновенно, а потом разрушается. Впрочем, разрушается все, что имеет форму. А страх внешне более слаб, текуч, но зато постоянен. Он не разрушается, а разрушает, потому что аморфен. И получается, что страх более могуч, нежели ужас.

Я покрутил головой, стараясь осмыслить сказанное, но он жестом крупной костистой руки остановил меня:

— Вода мягка, но разрушает камень. Ветер мягок, но превращает скалу в песок. Огонь тоже, как ни странно, мягок, но он уничтожает твердое дерево. Выходит, мягкое, в конечном счете, всегда оказывается могущественней твердого.

Я задумался, подперев щеку ладонью, и вдруг вздрогнул всем телом, потому что Отец смотрел на меня яростно и выкрикивал мне прямо в лицо какие-то ужасные и несправедливые, ничем не заслуженные мной слова гнева:

— Ты спать сюда пришел, идиот?! Вон отсюда! Немедленно!

У меня задрожали от обиды губы:

-Т-ты что-о-о?!

А он весь уже трясся от злости:

— Я уже трижды просил тебя об услуге, а ты все сидишь!

— О ч-чем? — я привстал с места, а он гаркнул:

— Сейчас же принеси мне спички и больше не показывайся мне на глаза, щенок!

Я поплелся на кухню за спичками, глотая невольные слезы. Принес, положил рядом с ним на столик, повернулся, не глядя на него, и пошел к двери. И вдруг меня окликнул его спокойный голос:

— Вернись, Черновик! Сядь и успокойся!

Я увидел, что он смеется, и заплакал, вытирая глаза рукавом. Он потрепал меня по щеке и сказал мягко:

-Ну-ну, выпей воды! Все? Успокоился? Вот видишь, я жестко велел тебе выполнить мой приказ и ты подчинился, но с обидой, протестом, со слезами. А если бы я попросил тебя об этом мягко, ты бы с радостью в сердце пошел выполнять мое поручение. И сделал бы все охотней и лучше. Теперь ты убедился, что даже в человеческих отношениях мягкое почти всегда сильней твердого. Наш народ говорит: “Если ласково позвать, то и змея из норы начнет выползать”.

— А сам ты груб, — не скрыв обиды, заметил я.

— Когда-нибудь ты поймешь, что я не груб, а просто брезглив ко всему нечистому, — сочувственно посмотрел он на меня.

Я прерывисто вздохнул и решил переменить тему:

— Ты говорил о постоянстве страха. Люди не всегда испытывают его.

Он покачал головой:

— Страх многолик. Когда ты переходишь улицу, ты боишься быть сбитым машиной. Чиня проводку, боишься, что тебя током ударит. Есть страх перед незнакомыми людьми. Это ксенофобия. Кто-то боится смерти. Это чувство называется танатофобией. Клаустрофобия. Боязнь замкнутых пространств, высоты, водобоязнь. Есть страх перед вышестоящим начальством, перед продавцом в магазине, перед завтрашним днем, перед увольнением, разорением, пожаром. Кто-то всегда боится быть оскорбленным, другой страшится быть избитым, третий опасается порицания близких. Словом, у страха много масок, так что человек не всегда его и узнает. Страх разрушает медленно, но верно. Он коварней ужаса.

— Интересное открытие ты сделал, — заметил я.

— Об этом люди знали задолго до меня. И не просто знали, а боролись со своим страхом, который не давал им выйти на разговор с иными мирами. Лишившись страха, люди обрели бы беспредельность познания и узнали бы, что смерти нет.

Выходя от него, я не удержался и сказал:

— А во мне ты надолго оставил страх перед бранью.

— Ничего, это тоже неплохое лекарство для дураков и лодырей, -ответил он.

Вспоминая тот давний разговор, я сейчас отчетливо понимаю, что со мной он и в тот раз беседовал на доступном мне языке, потому что иного я не заслуживал и не был подготовлен к речи посвященных. Да и теперь я не считаю себя вправе говорить с ним на равных.

Прошло еще совсем немного времени и случился у нас с ним еще один интересный для меня разговор. Я что-то такое написал о нем и дал ему почитать. В то время слово “отец” я писал еще с маленькой буквы, полагая, что грамматика всегда права, и не видя в Отце своею Создателя. Отдав ему свой опус, я ушел в другую комнату и стал в нетерпении ждать, когда он позовет меня. Время тянулось медленно, напряжение росло и, когда Отец появился в дверях, я невольно вздрогнул. Он сердито посмотрел на меня, протянул руку, в которой были зажаты листки с моим так называемым очерком, и сказал с леденящим презрением:

— Забери своего бумажного героя!

У меня от обиды в глазах что-то вспыхнуло, горло перехватило и я с вызовом спросил:

— А каким еще должен быть герой очерка?

Он с жалостью поглядел на меня:

— Пойди сначала в ванную, вытри сопли, успокойся, а потом зайди ко мне.

… Когда я вошел в его кабинет, он лежал, потирая болевший локоть, и все так же странно смотрел на меня.

Указав мне рукой на кресло, он подождал, пока я усядусь, и глухим голосом заговорил:

— Ты отнял у меня самое ценное — время. Ты обидел меня, заставив читать свою оду, посвященную мне, а сам обиделся за то, что я не стал тебя благодарить за лестные слова. В твоей писанине слишком много лжеблагородного. Но даже когда бывает слишком много благородного, перестаешь верить в благородство.

— Я хотел как лучше…, — начал оправдываться я, но он тут же перебил меня:

— На протяжении столетий люди не устают повторять одну великую правду: “Благими намерениями вымощена дорога в ад”. Повторяют, но не следуют этому правилу. Революции не выполняют своих обещаний не потому, что вожди лгут народу. Лидеры верят в утопии и потому топят инакомыслие в крови. Но у великой инволюции свои законы, которые не нарушить даже миллионам солнц, подчиняющихся беспрекословно тем же верховным законам.

— Мы все время говорим только об эволюции,- заметил я.

— Мы все время говорим… Да! Ты уже имеешь представление о великом Абсолюте. Это ядро, то есть та золотая песчинка, которая слой за слоем наворачивает на себя перламутр духа, сознания, материи… И когда один слой достигает критического состояния, начинает набирать обороты второй слой. Так появляется, упрощенно говоря, исполинская жемчужина мироздания. А потом, когда цель эксперимента достигнута, все снова устремляется к Абсолюту. Вот этот процесс и есть эволюция. И так все идет бесконечно, но все время совершенствуясь. А совершенству нет предела. Возможно, я ошибаюсь, но кто докажет мою неправоту? — он рассмеялся. — А революция есть зло, порожденное злом, и к этому следует относиться без особой предвзятости. Высшие силы управляют движением, и каждое действие их — созидание, даже если, на первый взгляд, это видится разрушением. Если гаснет звезда, значит, миссия ее кончилась, и тут же зажигается сверхновая. Среди людей происходит то же самое. Если человек завершил свою миссию здесь, он уходит для исполнения новой задачи. Куда? В жизнь через смерть. В мироздании тоже идет снос старых домов и постройка новых. Все как у людей. Или, вернее, у людей все, как у звезд. Когда я понял это, я не пожалел, что был солдатом.

— Ты счастливо сочетал в себе качества и борца и творца, — выпалил я.

Отец поморщился:

— Когда ты излечишься от красивостей, похожих на кликушество наших идеологов? Говори проще или молчи. Неужели тебе не понятно, когда глотничают депутаты, музы молчат. Но музы не молчат, когда гремят пушки. Кто-то сказал эту ложь, и все поверили.

— Но ты сам только что красиво сказал про жемчужины? — задетый возразила.

— Это было наглядным пособием, сказкой для несмышленого ребенка, — вздохнул Отец, а потом спохватился. — Да! Ты же спрашивал, каким должен быть герой?

— Не бумажным,- быстро вставил я.

Отец улыбнулся:

— Ты прав. Для героя нужно прежде всего подобрать материал.

Я оторопел, но промолчал. Он заметил мое недоумение и сказал:

— Наша беда в том, что мы часто говорим, не задумываясь. Например, попробуй сказать “Деревянный Суворов”, “Чугунный Дмитрий Донской”, “Медный Жуков” и ты сам увидишь, как это нелепо. Но это еще и оскорбительно для памяти героев. Они должны быть не в памятниках, а в памяти. Памятники через неделю теряют свою новизну, а потом мимо них проходят, как мимо аптеки, сквера, гастронома. Да и то, в магазин зайдут по надобности, а к памятнику завернут разве что приезжие, да начальство по знаменательным датам. Золотой герой, серебряный герой, каменный герой — какая чушь и безобразие!

— Но из какого материала должен быть герой все-таки? -нетерпеливо спросил я.

— Из человеческого, — просто ответил Отец, но лишь годы спустя я понял, каким непростым был его ответ.

Уже выходя из его кабинета, я остановился и спросил:

— Ты говорил о том, что благими намерениями рождается зло. Но люди из благих намерений создали города, дворцы, картины, бессмертные книги. По твоему, выходит ничего здесь и делать не нужно, на земле!

— Рядом с величием ходит ничтожество, рядом со счастьем — горе, рядом с гением — бездарность, рядом с высоким семенит карлик, ненавидящий его. Люди заблуждаются, думая, что создают великие произведения живописи, зодчества, литературы для себя. Их творения принадлежат Высшему Разуму и входят в копилку все того же Абсолюта, никогда не являясь завершенными. Им еще предстоит совершенствоваться до бесконечности. Но творцы на земле часто думают, что здесь становятся бессмертными, и лишь немногие из них понимают иллюзорность этого мира. Главная работа происходит не на холсте и бумаге, а в душе, которая растет и готовит себя к новым уровням созидания. Пусть тебе мои слова не покажутся проповедями; я не верю в вульгарных богов, но я являюсь верующим в высший смысл, — сказал Отец.

— Но ты сказал о частной, творческой деятельности, — замялся я.

— Каждый считает свою деятельность творческой, — усмехнулся Отец. — Строитель атомной станции не думает, что готовит медленное, но верное самоубийство для тысяч сограждан. Он уверен, что делает благо. Перепахивающий пастбища убежден, что даст родине много хлеба, и не хочет думать, что отнимает у той же родины мясо, шерсть, молоко, сыр, кожу для обуви. Заводы сливают ядовитые отходы в реки, убивая все живое, не созданное их руководителями. Бездумное действие преступно. Человек разучился жить в согласии с природой, обходясь самым необходимым для поддержания жизни. В наши дни исполинские действия, великие стройки, социалистические начинания, носящие к тому же признаки мании величия, являются не результатом прогресса, а порождением масштабной жадности. Поэтому внешнее недеяние похвально, если внутри идет колоссальная работа души. Во всяком случае, человек не становится соучастником глобальных преступлений.

— Отчего же все-таки происходят эти беды? Ведь все понимают огромность надвигающейся катастрофы и все же ничего толком не делают, чтобы ее предотвратить,- мне стало грустно.

— Причин много и ты сам о многом догадываешься, поэтому я не стану читать тебе лекции о состоянии планеты на сегодняшний день. Многие несчастья от того, что мы привыкли оперировать категориями знания, в то время как следовало бы умело использовать категории незнания, в которые входят и нравственные категории духа, — закончил отец и махнул рукой, отпуская меня.

— Подожди, ты сказал еще о социалистических начинаниях, — я все еще мялся в дверях.

-Я говорил о псевдосоциалистической шумихе, — поправил он.

… Я не жалуюсь на свою память, могу забыть детали, но всегда помню атмосферу событий и главные мысли бесед, упуская то, что казалось мне незначительным, поэтому за правду давних бесед, особенно с Отцом, готов нести ответственность. Но вот недавно, обратившись к его архиву, я встретил записи, сделанные рукой Отца, которые в какой-то мере подтверждают истинность рассказанного мной сейчас. И это даже не в оправдание мне, а в радость, потому что, оказывается, я не исказил этот образ, не совсем, может, привычный для людей, мало с ним знакомых и имеющих представление о его характере лишь по книгам известных авторов, где предстает он боевым офицером, думающим и инициативным службистом, немного писателем, человеком, служившим Родине. А о том, где его истиная прародина, он сказал мне в один из редких вечеров глубоких откровений, очень счастливых для меня.