Во имя отца — Бахытжан Момыш-Улы

Ревизор потребовал от нас уплатить штраф. Мы от этого растерялись еще больше, забормотали что-то невнятное и вынуждены были признаться, что у нас нет ни гроша за душой. Ревизор рассвирепел еще больше и снова закричал на нас:

— Ах, бездельники! На махорку, небось, деньги есть, сызмальства себя отравляете!

То, что он нас обозвал бездельниками, до того меня оскорбило, что я отважился ему ответить:

— Нет, дяденька, мы не бездельники, а ученики. И махорку не курим.

Ревизор погрозил мне пальцем:

-Ты у меня еще поговори! У меня такой же лоботряс растет, как и ты!

Я хотел было еще что-то сказать ему, но тут Даулетжан предостерегающе дернул меня за рукав, молчи, мол.

На повторные требования ревизора уплатить штраф мы отвечали столь упорным молчанием, что толстая крестьянская баба в цветастых широких юбках сочла нужным вмешаться:

— Чего ты, старый, так разошелся? Не видишь, что ученики они. Откуда у них гроши?!

Ревизор поверх очков поглядел на нашу неожиданную заступницу и покровительницу, которая в это время, дожевывая варенец, расплылась в широкой улыбке, как бы прося пощадить нас. Рыжий дядя что-то промычал, а потом отчетливо произнес:

— Ну и баба же! Чего тебе надо?

— Ничего мне не надо. Я ничего, просто хлопчиков жалко. Не мучай ты их, пожалуйста! — принялась она уговаривать его дробной скороговоркой…

После этой сцены не могло быть и речи о том, чтобы нам ехать дальше этим же поездом. Мы вылезли из вагона подавленные и весьма угнетенные. У самого подножья покрытой известняком горы одиноко торчало станционное здание из красного кирпича с прилепившимися к нему глинобитными пристройками.

Мы очутились в безлюдье на пустынном полотне железной дороги, в том месте, откуда минуту назад отошел поезд, вслед которому были устремлены наши печальные взгляды…

Поезд остановился. Станция была завалена строительными материалами, лесом, трубами, какими-то агрегатами. Здесь вырос большой рабочий поселок с двухэтажными домами, гора была вся изрыта, достраивался крупный цементный завод. Сас-Тюбе стал промышленным районом.

Когда поезд снова тронулся, я посмотрел налево, в сторону долины реки Арысь, по которой двадцать четыре года назад мы плелись с Даулетжаном пешком, держась обочины пыльной дороги и угощаясь у бахчеводов арбузами и дынями. Сейчас я не узнавал наш прежний путь; вся долина была изрезана квадратами хорошо спланированных плантаций и садов. Они лежали ровными прямоугольниками до самого Тюлькубаса, тоже утопающего в садах.

Во время стоянки я сошел с поезда и стал взглядом отыскивать знакомых, но ни одного так и не встретил. За шестнадцать лет моих скитаний вне пределов Казахстана и люди здесь сменились. Никого из местных пассажиров я не узнавал и меня тоже никто не узнал… Дойдя до конца перрона, я увидел громадную ветвистую липу Мне она показалась моей давнишней знакомой, только и она в ту пору была не такой, а маленькой. Я остановился и вспомнил с болью, что в 1932 году именно здесь было мое последнее свидание с моей первой любовью. Она была полтавской украинкой и звали ее Евгения Гарнага. Я тогда провожал ее на этой станции. Она уезжала в Ташкент. И оба мы не подозревали, что расстаемся навсегда. Мы бродили по перрону, все время возвращаясь к этой липе. Мы о чем-то говорили, смеялись, мечтали о нашей с ней будущей жизни. В те дни ни Женя, ни я не знали, что через два месяца меня призовут в армию, и с этого начнется мое вечное одиночество…”

Отец говорил: “Я не буду одинок; со мной будут мои воспоминания”. Многие из них были горькими. Но мне кажется, что самым томительным, горестным и незабываемым было постоянное воспоминание об украинской девушке. Это было, наверное, даже не воспоминание, а незаживающая рана. Почему судьба не дала им новой встречи и уже на всю жизнь? Не для того ли, чтобы по верховным законам предопределенности зачем-то появился на свет я? А зачем множить сумму одиночеств на бесконечность? Я не ропщу, хотя и не считаю свое рождение достижением космоса. Я просто надеюсь на то, что в запределье есть такая же липа, такой же перрон, такая же девушка, вернее, та же девушка Евгения, с которой Отцу уготована встреча среди звезд. Не зря же Френсис Томпсон говорил: “Все сущее во все века без счета верст невидимый связует мост, и не сорвать тебе цветка, не стронув звезд”. У физиков существует фантастическая идея о существовании призрачного мира, являющегося призрачным только для нас. Призрачная вселенная взаимопереплетена с реальной Вселенной, но во многом остается незаметной. Однако призрачная планета, пролетая через Солнечную систему, оказалась бы способной столкнуть Землю с ее наезженной орбиты. Космологи давно уже знают о наличии во Вселенной невероятно большого количества невидимого вещества, вызывающего гравитационное возмущение, но в остальном остающегося незаметным. Совершенно не обнаруживаемым. Возможно, говорят строгие физики, это и есть призрачная материя. Мне думается, что тяжелые мыслеформы ненависти выпадают в осадок, а в космос уходят волны любви, способные притягивать к себе тех, кто был бесконечно любим на земле. Гравитационные возмущения вызваны потоками любви. Они обещают чудесные встречи там, за великой чертой. Не зря же гениальный Ли Бо сказал: “И снова в жизни одному мне предстоит брести до встречи той, что между звезд, у Млечного Пути”. Не к этому ли Пути был устремлен Отец в вечном одиночестве гордого сердца своего? Создатель, дай ему встречу!

Появилась, кажется, и у меня своя цель, гораздо, конечно, более меньшая, чем у Отца, но очень важная не только, надеюсь, для меня; лучше узнать Отца своего и Создателя. Через это подвижничество я научусь, возможно, понимать немного и себя самого, хотя это уже дело десятого плана. Отец даже после физической смерти своей помогает мне в выборе пути, и я постоянно слышу его голос, ведущий меня и не бросающий. Я глубоко ощущаю неправоту свою по отношению к нему, но до покаяния еще не вырос. Я думаю, что когда придет пора истинного покаяния, а не бытового раскаяния, будет явлено знамение и о прощении, и о понимании. Даже если это наступит в последний час, придет, наверное, настоящее умиротворение и очищение. Но в ином мире я все же не хотел бы встречи с ним, потому что, подозреваю, он жил на земле ожиданием единственной встречи, готовя себя к ней через высокую и достойную любовь, обращенную к своему народу.

— Пути разлук подобны смерти. Дороги встреч трудны и долги, -сказал как-то Отец.

— Я, наверное, не совсем готов уразуметь сказанное тобой, — развел я руками.

Он рассмеялся как-то странно, почти судорожно:

— Живым с мертвыми не дано видеться на земле, разве только в странной реальности снов. Дороги мглы и света проходят по разным мирам и только память способна преодолевать чуждые измерения. Если есть предопределенная связь судеб, то встреча неизбежна, несмотря на неверие существующих на земле. Разлученные не видят друг друга. Расставшиеся не ищут друг друга. Но помнящие всегда обретут встречу. А дороги встреч трудны, потому что требуют верности. И долги, потому что каждому отпущен свой срок жизни; продлить его невозможно, а сократить — преступно. Вот и все, что я хотел сказать.

— Все ли? — усомнился я.

— Все, что смог разжевать для тебя, так что глотай. Но когда-нибудь все же придется тебе самому перемалывать зубами крепкие коренья и носить на шее жернова забот. В рабском напряжении ты забудешь и о дорогах встреч, и о путях разлук. Если все же будешь помнить о встрече, память сама поведет тебя верным путем. И лучше знать заранее, с кем бы ты желал встретиться за пределами земли. Но ты ленив и слаб для того, чтобы хранить верность. Тебе смешно, что об этом говорю именно я? Ты усмехаешься только потому, что самодовольно строишь заключения из вереницы внешних событий, случайных для меня встреч, которые так и не тронули душу. Когда ты научишься ограждать ее от чужих прикосновений и заглянешь в мир внутренний, целомудренный и чистый, тогда ты, может быть, если не поймешь меня, то, по крайней мере, перестанешь насмехаться. Впрочем, если ты еще раз позволишь посмеяться надо мной, я попросту набью тебе морду. Со мной можно шутить, но играть со мной — опасно, — в глазах Отца начали зажигаться багровые огоньки наступающей ярости и я поспешил уйти со словами каких-то неубедительных оправданий…

Странно, но мне в последнее время все чаще начинает казаться, что Отец, страдая от несовершенства, глупости, подлости и жестокости внешнего мира, упорно пытающегося прорваться в мир внутренний, и мир истинный, в мир чистый, все же сумел поставить между ним и собой какое-то могучее защитное энергетическое поле, какую-то невидимую постороннему глазу стену, сохранив душу свою верной, незапятнанной и целомудренной.

Главный ПУТЬ в земном отрезке жизни совершала душа, а все остальное было лишь средством прохождения внешних дорог, на которых человеческая самость призвана была расти и совершенствоваться. Может, поэтому душа вложена в такое хрупкое и крепкое, сильное и слабое, упорное и уязвимое, уродливое и прекрасное тело, чтобы через боль человек познавал себя, чтобы через радость возвышался над собой, выполняя свое основное назначение. Белково-нуклеиновая форма дана как носитель и хранитель души на срок, достаточный для выполнения задания высших сил. Человечество пошло технологическим путем развития, все Польше отделяя себя от природы и добровольно выставив себя за двери великой эволюции. Наверное, оно стало бы куда более совершенным, более приближенным к вселенскому разуму, обрело бы бессмертие даже физическое на земле, если бы избрало путь гуманитраного совершенствования. Оно бы избавило себя от большинства пороков, уберегло бы от войн, пламя которых раздувает вскормленная нами же жадность, сколько бы мы не теоретизировали это явление, деля войны на справедливые и несправедливые. Война -кульминация глобальной жадности. Война — квинтэссенция горя, через которую обязан был бы прозреть человеческий ум. Но люди спят и не не хотят  пробуждаться, хотя в сомнамбулическом состоянии идут через бездну, наполненную огнем, по раскаленной проволоке босыми ногами. На планете лунатиков все состоит из риска, созданного самими людьми. Всюду опасность, всюду страх, всюду горе и страдание, а искорки радости мимолетны, и быстротечны. Говорят, за восемьдесят семь лет человек лишь семь часов бывает счастливым. Все остальное время он воюет. Война не обязательно должна иметь внешние формы и смертоносные проявления; ее виды многолики; мы воюем с соседями, с начальством, с подчиненными, с партнерами, с классами, с идеологиями, но главную войну ведем с самим собой.

И истинного успеха добиваемся, когда побеждаем себя. Это настолько очевидно, что кажется уже банальностью с глубоко наезженной колеей, однако кто прошел до конца эту дорогу, на первый взгляд кажущуюся проселочной, когда шли мы все время в общем строю магистральными путями, заводящими либо в тупики, либо к безднам приводящими. Об этом мне сказал Отец на последнем десятке своей земной жизни, когда устал от парадного марша, от которого сводит судорогой мышцы ног и рук, от которого деревенеет спина, горбится грудь и каменеет лицо, зато глаза наполняются мутным светом рабской преданности, а сердце полно готовности отбивать шаг, сметая все на своем пути. Слов разума не слышно из-за грома оркестров. Мозг озабочен одной только мыслью: как бы не выбиться из строя, как бы встать впереди колонны… Древний мудрец говорил: “Умеющий ходить не оставляет следов”. Для бесед с душой и звездами нужна тишина, нужны своя тропа и свое уединение. Но все это нужно заслужить, отслужив долгий срок все в том же общем строю, даже если приводит он к войне. Отец заслужил покой, но эта награда пришла к нему, когда он уже захлопнул за собой дверь земной жизни. А может, и там ему покоя нет…

Он записал: “У природы нет для человека запасных частей. Она умеет мастерски создавать, но не способна пока еще искусно ремонтировать. Она права; она создала человека не для войны, а для счастья. Неблагодарный род человеческий сам себя изуродовал и пытается искалечить саму природу, изуродовать своего Создателя…”.

Может, не вина омраченных людей в том, что они искалечили себя, а беда? Может, трагедия слепого человечества и в том, что оно обрекло на гибель свой дом, могущий дать все для счастья. Может, вовсе и не грех человека в том, что он изуродовал богов, низведя их до своего уровня? И хочется верить в пробуждение рода людского, который, прозрев, исцелит себя, оздоровит природу и вернет богам их истинную сущность.

Но прежде нужно победить себя. И чем больше станет победителей, тем скорей произойдет истинная гуманная революция. Пока же одерживают победы над собой единицы, не разрушавшие храмов в своей душе и на ладонях земли. Победители уводят от бездны, полной пламени, слепых и беззащитных. Отец был победителем и внешне и внутренне. Он знал, что литература — это Путь совершенствования, и путь очень тяжелый. Отец, не придававший большого значения внешнему, как бы сказал: “Подвиг виден со стороны. Тот, кто думает, что совершил подвиг, тот ложный человек”. И добавил: “Умен не тот, кто ждет почета, а тот, кто почитает достойных. Достоин не тот, кто почитает себя, а тот, кто стыдится принимать почести. В славе много страдания. Она мешает иметь друга. А твой друг — это непримиримый враг твоих недостатков”.

Помню разговор отца с одним литератором, которого он возмущенно бранил. Часть этого разговора оказалась записанной в тетради. Запись датирована 24 декабря, его днем рождения, 1973 года.

— Почему ты стесняешься ставить его выше себя, тогда как он на самом деле стоит выше тебя?! — кричал я на автора.

— Ну… так надо было.

— Вот этим “так надо было” ты облил грязью самого себя. Ты не хотел, а получилось то, чего ты не хотел.

А мне он сказал:

— Держись ниже — будешь выше, — помолчал и добавил.-Уязвленное самолюбие ослепляет человека. Не перед отдельным человеком держи голову низко склоненной, а перед народом. Народ — это вовсе не абстракция, как полагают иные, а монолит, имеющий исполинскую душу, огромный живой организм, которому бывает больно, обидно, но и радостно… хотя бы изредка. Но не совестно склониться в поклоне и перед отдельным человеком, достойным почитания… не за пост, конечно, а за рост; разгляди, насколько вместительно для благородства его сердце, насколько выросла его душа. А этому я сказал: “На высоком посту не будь слугой своего честолюбия, но будь слугой народа… не депутатом, а сыном”. Но для них каждая новая клевета на высоких, видимо, нужна для подтверждения своей изначальной клеветы. Клевету цитируют клеветники. Но даже в своре воров, оглушительно кричащих в сторону честного человека: “Держи вора!”, честный останется чистым. Просто, нужно время для того, чтобы каждого оценить по-настоящему и расставить все по своим местам, а не по чужим углам. Только для одних это время приходит при жизни, а для других наступает после смерти. Справедливость идет медленной поступью, но зато приходит она неизбежно.

— О ком же вы с ним говорили? — полюбопытствовал я.

— О том, кто выше, — усмехнулся Отец. — А имени его не спрашивай. Что в имени его тебе? Из добрых побуждений ты можешь необдуманно причинить ему еще большие страдания. И без тебя дураков хватает. А ему сейчас очень сложно жить.

— Из-за чего пострадал этот человек? — спросил я.

— Из-за честности, которую у нас называют глупостью, — с горечью отозвался Отец.

— А гость твой про него рассказ написал? — предположил я.

— Он думает, что написал статью, а состряпал подметное письмо, клеветнический донос и собирается разоблачить себя публично. Даже этого не понимает, — он недоуменно пожал плечами. — Надеется унизить того, перед кем сам низок.

— Зачем? — удивился я.

— Затем, что тот талантливей и порядочней. Из зависти замарать старается. А зависть рождается из жадности. Не только богатству и счастью завидуют черные души, но и в алчности своей хотят чужое дарование присвоить, к чужой славе примазаться, а то и вовсе отнять ее у достойного. Вот тебе пример еще одного проявления низменной войны, которую постоянно ведут люди, войны не прекращающейся. Слава не очень хорошая штука, беспокойная, полная искуса. Кто-то использует ее себе в корысть, но кто-то относится к ней спокойно, чтобы она не мешала трудиться. А без труда и праздник — тюрьма. Я никого не хочу винить, но они осуждают сами себя, приговаривая к позору в будущем, часто становясь несчастными не по своей воле, а по собственной глупости. Конечно, самый несчастный человек тот, кто не имеет самого близкого друга и самого заклятого врага. Однако при этом следовало бы помнить, что многие из наших врагов придуманы нами самими, что обиды наши часто надуманны, что самым страшным врагом для человека является он сам. Врага в себе и нужно прежде всего взять в полон, а потом побеждать медленно, уверенно, всю жизнь. Страшно, когда человек не мил человеку, но еще ужасней, когда он не мил самому себе, когда к себе теряется уважение, — говорил Отец, глядя куда-то мимо меня. Вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на меня:

— А ты себя не уважаешь, проявляя это неуважение даже во внешнем, — помолчал немного и сказал грустно. — Впрочем, тебе, наверное, и не за что себя уважать. Уважение к себе приходит через уважение других, складывается из достойных поступков и в конце концов составляет жизнь. Ты не жаден, и это меня радует. Но ты глупо расточителен, а это меня огорчает. Пожалуйста, разбазаривай все, если у тебя есть что-то, что принесет кому-нибудь радость и облегчение, но ведь ты навязываешься со своими услугами, большинство из которых не в силах исполнить. Отдавай то, что накоплено твоим трудом, добыто твоим потом, а ты раздаешь даже то, что не принадлежит тебе, не тобой заработано. Так не приобретается уважение. Конечно, я говорю о какой-то собственности весьма условно, понимая ее относительность в этом мире, и ты должен понять, что я больше говорю не о материальном достатке, а о духовном богатстве. А ты в обоих отношениях нищ. В Коране сказано: “Сирот не чтите вы! Не побуждаете ближних дать пищу голодным. И алчно поглощаете оставленное не для вас добро. Достаток любите чрезмерной страстью”. Ты не очень сильно отличаешься от того, на кого я кричал. Святая Книга говорит: “Среди людей писания такие есть, кому доверив все свое богатство, вы с легкостью вернете все обратно. Но существуют те, кому отдав хранить лишь жалкую монету, с трудом огромным сможете вернуть”. А дальше говорится: “И возопят они надменно перед вами: “Для нас нет никаких установлений быть слову верными перед лицом глупцов!”.

Я хорошо знаю, что Отец был бессребреником, но чужого он не тратил. В стопке машинописных страниц есть такие слова: “Я не из тех, кто копит состояние; мое богатство — это мои бумаги”. В жизни он не раз повторял это, и поступки его не расходились с делами. Как-то отец признался:

— Я ничего тебе не оставлю в наследство, кроме своего, не очень удобного имени. Может, несколько книг… Но мое богатство — этр мои тетради. Конечно, в них материал еще сырой, как песок на дне ручья. Но мне кажется, что песок этот — золотоносный. Я был стрелком^ но не был охотником. Я не добывал себе пищи, проливая кровь, но, проливая кровь, я добывал для всех нас победу. Потери мои велики, но есть и приобретения, которые я обязан вернуть людям, написав правду о войне. Но мне до сих пор не известно, какой ущерб понесла моя душа.

Вспомнив об охотнике, он рассказал мне один случай, который в давнем прошлом имел место в ауле моего деда Момынали. Это не забылось со временем, потому что и эта история записана Отцом:

“Как-то в первые годы женитьбы моего отца приехал к нам в гости старый знаменитый охотник. Дома продукты были на исходе. Отец, несмотря на протесты старика, зарезал в честь его ягненка. После угощения охотник сказал:

— Ты возьми сильного вола и пойдем со мной в горы. Даст Бог, к ужину привезем молодой хозяйке мясо из божьей отары.

Отец в душе отнесся к предложению гостя не очень одобрительно, потому что мясо еще оставалось, можно было поесть его и отдохнуть в тени юрты, а если есть мясо, зачем лишать жизни другую сущность. Но возразить старшему по возрасту он не посмел. Как казахи говорят: “Нет языка, чтобы высказать — старший человек”. Но все же отец сказал:

— Вола не поведем, все добытое я принесу сам, на своих плечах.

Гость окинул его оценивающим взглядом, но промолчал.

Не задерживаясь долго, они отправились в горы. Дорога была не очень легкой, но привычной, и вскоре они уже карабкались по изломам каменистой тропы.

С высоты скального выступа они увидели, что в ущелье пасется целый гурт диких горных коз. Могучие самцы с рогами длинными, как сабли, резвились, устраивая между собой поединки. Они сталкивались с разбега лбами, снова кидались друг на друга, отскакивали в сторону, мотая головой, и опять бросались в схватку. Но по всему было видно, что это не настоящие бои, а игрища вольных животных.

— Ты обойди стадо с наветренной стороны, обогнув скалу, и пугни их, бросив камень, — велел охотник. — Они побегут через вот эту лощину всем гуртом. А когда вожак выскочит па вершину сопки, он замрет на мгновение, чтобы осмотреться и понять, откуда им грозит опасность. В это время остановится и стадо… Я буду сидеть вот за этим валуном. Погоди, надо выбрать, какую из коз подстрелить. У козлов запах шайтана; их мясо жесткое. Надо стрелять в самку. Но в желтогрудую или серогрудую, вот в чем вопрос. Желтогрудые козы -это еще не покрытые самцом. У них мясо нежное. А у серогрудых мясо рыхловатое и немного горчит.

— Вам лучше знать, аксакал. Что пошлет Создатель, тем и будем довольствоваться, — ответил отец.

… Карабкаясь на скалу, отец чувствовал какую-то досаду и в душе осуждал охотника: “Зачем нужно было говорить о груде мяса, да еще требовать вола тащить в горы, как будто старик своим фитильным ружьем в состоянии перебить половину стада. Да еще спрашивает, какую из коз пристрелить. Не слишком ли самоуверен старик? Да и меня втянул в ребячью забаву, от которой нечего ждать успеха”. Отец ворчал про себя, но вслух высказать свои мысли при охотнике не мог, потому что “нет языка — человек старший”.

Отец наконец добрался до вершины скалы и столкнул оттуда ногой камень величиной с голову человека. Камень покатился вниз, ударился о твердую землю, покрывающую склон, подскочил в воздух, как мяч, описал крутую дугу и, снова упав на землю, покатился, увлекая за собой другие камни, которые понеслись книзу, обгоняя друг друга, сталкиваясь, прыгая. Вскоре уже в ущелье грохотал камнепад.

Стадо дрогнуло и стремительно помчалось за круторогим сильным самцом. Вожак, выскочив на темя сопки, резко остановился, тревожно и гордо оглядывая зоркими глазами даль, таящую неведомую ему опасность.

В это время и грохнул выстрел. Гурт на мгновение смешался. Раздались один за другим еще два выстрела и лишь после этого стадо лавиной устремилось вниз с быстротой вихря. Но на вершине сопки остались темнеть три пятна…