Код Евразии — Адил Ахметов

Результат этой бездумной, почти инстинктивной деятельности — умножение числа природных и техногенных катастроф, разрастание их масштабов и постоянное увеличение наносимого ими ущерба. Едва ли не самое страшное здесь — нарушение молекулярного состава и физической структуры воды. Как показывают результаты исследований ряда ученых, в результате любых военных действий или испытаний термоядерного, ядерного, биологического, химического оружия становится совершенно непригодной для питья вода из источников, находящихся как рядом, так и в тысячах и тысячах километрах от испытательных полигонов. Хотя колебания почвы в местах взрывов прекращаются довольно быстро, водоемы непрестанно вибрируют в течение 30 дней. Вода, вспомним о выводах Масару Эмото, способная, подобно человеческому мозгу, впитывать любую информацию, при испытаниях оружия массового поражения впитывает информацию чудовищную, порождаемую смертоносными взрывами. Насыщенная разрушительной энергией вода пагубно действует на животных и растения, а также на людей. Употребление такой воды приводит к резкому увеличению количества самоубийств. Вполне возможно, к слову, что факты массовой гибели выбрасывающихся на берег китов непосредственным образом связаны с изменением структуры воды.

Разумеется, человек, живущий по принципу «прибыль как всегда, любой ценой» к подобным доводам равнодушен. Киты, живая, мертвая вода — все это для «яйцеголовых». Но ведь и самые честные, самые встревоженные, самые продвинутые из западных интеллектуалов не в силах преодолеть стереотипы общественного сознания и подсознания того социума, к которому они принадлежат. Мы уже говорили, что сегодня нечего и мечтать о распространении прорывных технологий жизнеобеспечения на основе открытий Грегга Брейдена или Масару Эмото, ибо жрецам и лидерам атлантизма не нужны перемены. Нет сомнений, что по своему интеллектуальному и профессиональному уровню, по финансовому, организационному и инструментальному обеспечению западноевропейская и североамериканская наука могла бы быть в авангарде творцов интегрального знания, творцов новой ноосферной парадигмы. Если бы располагала необходимой для этого энергией. И не просто энергией, а энергией пассионарной.

Но ее запасы на Западе иссякают. Заканчивается созидательный этап Западного цикла развития земной цивилизации. Начинается мощная творческая фаза очередного Восточного цикла. Он начинается с переходного этапа, когда эстафета цивилизационного, планетарного лидерства передается с Запада на Восток через так называемые «срединные» культуры. А они, эти культуры, принадлежат Евразии. Евразия — та самая гумилевская Евразия, главное «действующее лицо» нашего посильного исследования, нашего интереса, нашей книги, — вновь выходит на авансцену истории. Мы вправе назвать этот переходный этап евразийским этапом или, условно, Евразийским циклом (хотя «этап» или «фаза» — точнее). Его основные события будут разворачиваться в пространстве и во времени Казахстана и его соседей по Евразии, главным из которых, безусловно, является Россия.

Наш, евразийский выход на первые роли, конечно же, не первый. На самые активные фазы предыдущего Восточного цикла приходится расцвет великих степных империй — Тюркского каганата в VI — VIII веках нашей эры и Империи Чингисхана. Кочевники-тюрки дошли до Византии, до Волги, они на протяжении как минимум трех веков держали в напряжении Европу, а когда закончился отпущенный им срок, отступили в тень. Вторая степная волна накатила на Европу из Азии в XII — XIII веках, во времена подчинившего полмира Чингисхана. Исполнив свое предназначение, степняки ушли, а Европа поспешила забыть о пережитом страхе и унижении и вычеркнуть из памяти эту не слишком лестную для себя страницу. К тому же начинался апогей Атлантического цикла и Европа, получившая пассионарный толчок, испытавшая прилив творческой энергии, смотрела не назад, а вперед, подсознательно готовясь к предстоящим векам лидерства.

Можно предположить, что нечто подобное происходит сегодня и с нами, евразийцами. Не исключено, что мы уже начали примериваться, пока в большинстве своем неосознанно, к тем делам, к тем свершениям, что назначила нам история. Не потому ли, например, создаются международные организации, призванные интегрировать евразийское пространство, — ЕврАзЭС, Таможенный союз и прочие, необходимость которых очевидна пока далеко не для всех (ведь не секрет, что у Таможенного союза есть немало противников?) Не оттого ли столица Казахстана неожиданно для многих и многих переносится в самый, что ни на есть, географический центр Евразии, и здесь почти мгновенно по историческим меркам возникает насыщенный серьезной и точной символикой новый город Астана? Не потому ли эта молодая столица быстро и успешно превращается в признанный перекресток мировых путей, в «степную Женеву»? Не по этой ли причине здесь звучат слова о ноосферном будущем цивилизации и обсуждается небывалый документ — Ноосферная конституция человечества?..

Похоже, что так оно и есть. Похоже, что все эти вехи обозначают начало Евразийского цикла. Более того, можно видеть, что подспудные приготовления к передаче эстафеты лидерства Евразии идут уже давно, что начались они уже тогда, когда намеки на грядущие перемены не улавливали даже самые интуитивные умы и самые чуткие души. Они просто слышали неясный зов. Мы угадываем его сегодня в идее евразийства, в его философии, да, собственно, в самом термине.

Это идея объединительная, идея сложения сил, появления синергического эффекта ради достижения общей цели. Впрочем, чтобы ее достичь, не обязательно было облекать в слова идею и создавать утонченную философию. Естественная синергичность действия была для казахов и русских органична. Как отмечал Г.Д. Гачев, осмысливая «эллипсы и стрелы кочевья», его вертикальная ось, то есть стрела, направлена на Север, где Русь. Он же размышлял об устройстве «порубежной зоны между русскими и казахами». Русские, пишет Гачев, по двум рекам — Уралу и Иртышу поставили казачьи станицы на 20 километров по обе стороны рек. Эти заставы стали местом встречи двух миров и отсюда шло дальнейшее русское проникновение на юг, а казахское — на север. Переходя к оседлости, казахи селились к северу — в Прииртышье, даже в Приволжье, вплоть до самой дельты Волги.

Мост между Азией и Европой казахские кочевники «строили собственными ногами». Кочевые аулы продвигались на Европу, что поддерживалось русским государством. Экономически казахское население сочетало и тюркские, и монгольские правила ведения хозяйства. По мнению некоторых исследователей, казахи единственные из тюркоязычных народов сохранили в наиболее чистом виде вместе с исконноскотоводческим образом жизни все те базовые элементы, которые характерны для тюрков вообще. Суровый режим кочевников оставил неизгладимый след в подсознании потомков. Возможно, именно благодаря ему во всех испытаниях сохранились нравственные ресурсы нации.

На кочевом скотоводстве, кажущемся для стороннего взгляда однообразным монотонным занятием, держалась многоотраслевая национальная экономика — производство продуктов питания, одежды, утвари, кустарные народные промыслы. К тому же, это подвижная экономика, способная приспосабливаться к капиталистической модернизации. Более одного миллиона кочевых хозяйств, то есть практически весь казахский кочевой мир на рубеже XIX -XX веков активно втягивался в товарно-денежные отношения. Рождался новый тип кочевника. Он знакомился с европейскими ценностями, выбирая из них соответствующие его духовному складу, перестраивал свой быт, приобщался к русскому образованию, культуре, искусству [40].

В XX веке Казахстан — вернемся к анализу Г.Д. Гачева — стал пространством вселения, а не просто кругового переселения, как было в кочевом прошлом степняков. Сюда переселили целые народы — миллион немцев из Поволжья, чеченцев, крымских татар, эвакуированных украинцев и русских. Так что здесь, по словам философа, образовался «реальный интернационал и рассеянный Вавилон» (рассеянный, надо полагать, из-за огромных степных пространств), соприкоснулись «все народы, языцы и культуры». Им предстояло принять друг друга на глубинном уровне, провариться в едином котле и сотворить общее будущее. «Призвание к этому ощущают в себе нынешние творческие казахи. Они готовы совершить синтез евразийства. Отсюда жадность на культуру, на новые идеи». На какие — добавим от себя: на комплекс ноосферных пред-ставлениий, на учение об устойчивом развитии, на идеи рождающейся интегральной науки, такие, как Закон Времени Аргуэльеса.

А синтез евразийства по силам Казахстану потому, продолжает Гачев, что прагматическая установка — претворять мысль в дело — присуща казахскому Логосу в отличие, например, от русского, где часто отсоединены мысль и дело, теория и практика, где, по словам Герцена, посев от жатвы отделяет целое десятилетие. Если для казахстанской части евразийской степи характерны круг или эллипс, то для русской — бесконечность. Здесь иные диапазоны пространства и времени. Круг или эллипс — реализуемы. Бесконечность — невоплощаема, неосуществима. Что же делать? Ничего не остается, как синтезировать разные умы, что притекают в казахстанский космос. И как ни болезненна порой эта операция, но она расширяет опыт, кругозор понятий, набор ценностей. И этому надо идти навстречу, как шли всегда просвещеннейшие из казахов: аль-Фараби, Абай, Мухтар Ауэзов. В этой же традиции Олжас Сулейменов, Мурат Ауэзов, Гадильбек Шалахметов и другие.

Казахстан, как и Америка — плавильный котел народов, место для сотворчества. Что же может стать его результатом? Казалось бы, раз Казахский ум, Логос склонен сводить концы с концами, закруглять, а Русский Логос, имеющий дело с Космосом, с гигантскими незакругленными просторами, стремится к беспредельности и крайностям, то при столкновении двух этих векторов развития могут высечься искры и… И — смена взглядов, мировоззрений, новые крайности? Или же — прозрение. Новая истина — интегральная, ноосферная.

Все это можно считать предпосылками к Евразийскому циклу. Или даже большим — подготовкой к его началу. Как и нынешние неординарные события, скажем, Всемирный форум духовной культуры во Дворце независимости в Астане-Женеве. Возможно, к ним мы вправе отнести и такое событие, вернее, всемирный катаклизм, как распад Советского Союза. Для реализации идей евразийства нужна крепкая свежая сила, нужна энергия когорты пассионариев. В Советском Союзе к моменту его исчезновения уже не было ни того, ни другого, а пассионарии, оставаясь невостребованными, впустую пережигали творческую энергию, растрачивали пассионарность и нередко превращались в «вырожденцев».

На месте Советского Союза — с позиций реализации евразийской идеи в начинающемся Евразийском цикле — должны были появиться другие государства. И они появились как раз к тому времени, когда Евразия созрела для лидерства.

ГЛАВА 16. С ЗАПАДА НА ВОСТОК — В ЧЕТЫРЕХМЕРНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

Цикличность развертывающихся в мире процессов — непреложный факт. Примером служит один оборот Земли вокруг Солнца, один обыкновенный земной год, известный всем годичный цикл природы, на протяжении которого сменяют друг друга четыре времени, четыре сезона — весна, лето, осень, зима. В масштабах Вселенной земной год — лишь проекция одного из несметного числа частных космических циклов. Подобные проекции, по утверждению метафизиков, и есть главные факторы эволюции планеты и человечества.

Проекции, которые российский ученый, философ, инженер Сергей Сухонос назвал Западным (атлантическим) и Восточным циклами [49], есть земное отражение каких-то несравненно более масштабных и значительных космических циклов, сопоставимых с Великим годом Платона или с галактическим циклом майя. Поэтому предположение о том, что за окончанием этого последнего 21 декабря 2012 года на нашем планетарном плане должно следовать именно начало очередного Восточного цикла, конкретно, его Евразийского этапа, не выглядит ни спекулятивным, ни чрезмерно фантастическим.

Объективность существования космических циклов подтверждается астрономическими наблюдениями и математическими расчетами, объективность их влияния на земную жизнь — повседневной практикой, житейским опытом, историческими свидетельствами, археологическими находками, религией, мифологией и психологией. Судьбы государств, народов и всех нас, людей, одолевающих обыкновенные наши жизни, связаны с движением Вселенной. Человек видит его как падение метеоритов, пролет комет, возгорание и угасание звезд, вращение галактик, но ближе и нагляднее всего — как движение планет.

Сам цикл — вполне осязаемый, измеряемый промежуток времени, выраженный в тысячелетиях, годах или, скажем, секундах, его земная проекция тоже имеет определенную длительность, но главное — она имеет определенную «окраску», несет в себе определенный эволюционный смысл, проявляющийся через определенные события с определенным содержанием. Возьмем самые наглядные из циклов — климатические. Достоверно установлено, что Земля уже переживала глобальное потепление 8200 лет назад, но переживала и периоды глобального похолодания. Так называемое «Малое оледенение» закончилось, по историческим меркам, совсем недавно — в 1850 году. Оно продолжалось примерно 550 лет, заставило людей уйти из Гренландии, разрушило цивилизацию викингов. Теперь, видимо, наступает время новой смены периодов: планетарная зима уступает место планетарному лету.

Западный и Восточный циклы С.И. Сухоноса — не просто промежутки времени, но периоды, в которые решаются совершенно определенные задачи планетарного развития. Двенадцатилетние космические циклы современного российского исследователя Г.С. Кваши и производные от них имперские циклы отчетливо делятся на политические, экономические и идеологические. А раньше Сухоноса и Кваши в России и СССР проблему цикличности исследовали Н.Д. Кондратьев («волны деловой активности»), А.Л. Чижевский («циклы солнечной активности»). «Исследовали» — значит, выделяли, фиксировали. Но не больше. Потому что циклы разворачиваются, достигают максимума и затухают независимо от нашей воли, они объективны и непостижимы; мы обнаруживаем их, но не знаем их подлинных причин и не понимаем их предназначения и смысла. Одна из современных теорий циклов рассматривает их как периодические жизненные процессы в «едином теле мироздания». Стоит ли говорить, что этот образ превосходит наше понимание?..

Бессилие человеческого разума перед грандиозностью загадок мироздания, с одной стороны, и признание существования этих великих тайн, с другой, подвело русского философа-космиста С.Н. Булгакова к идее метаистории. По мысли Булгакова, сквозь процесс, воспринимаемый нами как история, всегда что-то «просвечивает». Это просвечивающее «что-то» названо «метаисторией». «Метаистория есть, — говорит Сергей Булгаков, едва ли не единственный русский мыслитель, поставивший эту проблему ребром, — ноуменальная сторона того универсального процесса, который одной из своих сторон открывается для нас как история». Так пишет Даниил Андреев в «Розе Мира». Прикосновение к метаистории, продолжает он, вызывает чувство, замечательно переданное Тютчевым: личность ощущает себя участницей некоторой исторической мистерии, участницей в творчестве и борьбе великих духовных сил, мощно проявляющихся в роковые минуты истории [41].

Назвать нынешний исторический период роковым, разумеется, Нельзя, переходным, переломным и потому очень важным, разумеется, можно. Можно даже критическим в полном смысле слова — ведь он наполнен негативными ожиданиями, подпитываемыми катастрофически -ми пророчествами. Но дело не только в них. Налицо и объективные причины кризиса.

Во-первых, это кризис развития всей человеческой культуры, связанный с очередным переходом доминанты с Запада на Восток. Такие кризиса уже случались и приводили к кардинальному изменению облика мира. Россия и Казахстан, главные сопряженные территории Евразии, соединившие в себе Восток и Запад, ощущает этот кризис очень остро, как внутреннюю проблему, в отличие от чисто восточных или чисто западных стран.

Во-вторых, это не имеющий аналогов в истории кризис перехода человечества в новое космическое состояние, которое сопровождается выходом на ноосферный уровень существования. Этот процесс начался именно в Евразии или воспринят здесь с наибольшим пониманием, как, например. Движение в поддержку Закона Времени Аргуэльеса.

И тот и другой кризис не случайны, они порождены цикличностью мироздания, отражают фундаментальный факт цикличного развития мира. Осмысление объективной ситуации приводит к появлению разнообразных теорий циклов, в их числе уже ставших классическими теорий Чижевского, Кондратьева, Шумгфтера. Можно вспомнить и работы О. Шпенглера, А. Тойнби и нашего современника С. Хантингтона по сравнительному анализу цивилизаций. В ряду имен современников стоит и имя Сергея Сухоноса.

Сравнительный анализ цивилизаций — это поиск в различных исторических процессах некоторого подобия, дающего возможность строить прогнозы по аналогии с прошлым. Ведь если одни и те же закономерности неоднократно проявили себя в прошлом, то, найдя правильную точку привязки к этим закономерностям в настоящем, можно прогнозировать будущее с достаточной степенью вероятности. Подобный метод осмыслении истории, по мнению С. Сухоноса, как раз и использовал Л. Н. Гумилев, вводя понятие пассионарности. Он предположил, что любой этнос, испытавший пассионарный толчок, проходит через ряд одинаковых стадий, которые аналогичны этапам развития любого индивида: рождение, рост, активность, затухание, старость и угасание. Гумилев предположил, что этот цикл занимает 1200-1500 лет, хотя у него встречается и больший срок — 2000 лет. Он хорошо согласуется с данными интегральной науки, которая говорит нам, что периодизация, основанная на 2000-летнем астрологическом ритме, согласуется с одним из ведущих геофизических ритмов: с периодичностью около 2000 лет колеблется содержание кислорода в земной атмосфере, и, следовательно, этот ритм может лежать в основе этногенеза [53,54]. На две тысячи лет указывает и исторический анализ С. Сухоноса, пришедшего к выводу, что каждые 2000 лет «Восточный» цикл уступает место «Западному» или наоборот [49].

Путем расчетов и сопоставлений точных статистических данных исследователю удалось «с достаточной степенью достоверности» выявить пять цивилизационных циклов продолжительностью в 2000 лет каждый.

1. Древнеегипетский — от 3000 года до н.э. до 1000 года до н.э.

2. Античный — от 1500 года до н.э. до 500 года н.э.

3. Восточный — от 500 года до н.э. до 1500 года н.э.

4. Западноевропейский (атлантический)—от 500 года н.э. до 2500 года н.э.

5. Пятый цивилизационный цикл — от 1000 года н.э. до 3000 года н.э.

Этот последний цикл пока не имеет адекватного названия. Если иметь в виду чередование «востока» и «запада», признаваемое не только Сухоносом, то его следует назван «восточным». Однако исследователь называет его также «славянским», имея в виду, что славянский мир и есть «восток» по отношению к миру атлантическому.

Каждый цикл состоит из четырех этапов по 500 лет. Первый этап — пробуждение и становление цивилизации. Второй — обучение и подготовка. Третий — создание новой культуры мирового уровня. Четвертый — подведение итогов и распространение культуры по всему миру [49].

Исходя из этой периодизации, видим, что 2000 год был переломным одновременно для двух цивилизаций: Западноевропейская (атлантическая) вступает в четвертую, завершающую, имперскую фазу своего развития, пятая, или вторая Восточная, переходит в третью, самую плодотворную и пассионарную созидательную фазу.

Если опираться на эту логику, пишет С. Сухонос, то в ближайшие 500 лет мир ждет, с одной стороны, высший взлет и последующее угасание Атлантической империи, а с другой — создание и подъем той культуры мирового уровня, которую должна подарить человечеству цивилизация пятого цикла. Эта та самая «срединная», переходная культура, которая должна быть создана в третьей — пассионарной — фазе этого цикла пробуждающимися творческими силами Евразии. Ее черты мы уже обозначили, Это ноосферная культура, важнейшей частью которой будет интегральная наука.

Передача эстафеты планетарного лидерства с Запада на Восток, по прогнозам С. Сухоноса, будет весьма непростым делом. Никогда еще за всю историю человечества не происходило наложения двух таких мощных этапов различных культур не только во времени, но, учитывая все возрастающую связанность планеты, развитие транспорта и связи, практически в одном географическом пространстве. Столкновение двух цивилизаций со сравнимой социальной энергетикой и с различной мировоззренческой основой может поставить планету на грань катастрофы. Спасением явится вступление в эру четырехмерной парадигму для которой будет характерен синтез всех предшествующих культур. Поэтому, если раньше каждая из культур нового цикла отвергала многие ценности циклов-предшественников, то новая евразийская культура будет увязывать все предшествующие культуры и циклы в единый Логос истории. Отрицать она будет только монополию атлантической культуры на окончательную истину.

Но что такое «четырехмерная парадигма»? Пространство, в котором мы живем, трехмерно, четвертой координатой условно считается время. Разве континуум современной науки — {х, у, z, t} — не четырехмерен? Ученые, пусть и с некоторой условностью, считают его таковым. О чем тогда речь? О том, что простая истина о «длине, ширине и высоте» была доступна сознанию людей далеко не всегда. Удивительно, но представление о трех координатах появилось лишь в эпоху Возрождения. Анализ истории развития космологических моделей показываем говорит С. Сухонос, что до XV века человеческое сознание не воспринимало окружающий мир как трехмерный. В Средние века пространство представлялось коллективному разуму исключительно двумерным. Недаром на арабском Востоке в то время запрещалось изображать что-то кроме абсолютно плоских орнаментов. Об объемах, скорее всего, не имели понятия и кочевники Центральной Азии, обитавшие на плоских поверхностях степей, фактически в двумерном мире.

Странно? Но еще более странно выглядит восприятие древних египтян. Египетская цивилизация вообще одномерна. Искусство Древнего Египта абсолютно линейно, отчего фигуры на фресках, расположенные вдоль одной линии, имеют неестественные, с нашей точки зрения позы, а общение между обитателями разных линий совершенно исключается.

Восприятие объемов принесло Возрождение. И, собственно, не глазное восприятие, поскольку человек все-таки не видит третьей координаты, наш глаз фиксирует поверхности, а объемную модель строит мозг. Возрождение открыло духовное зрение. Что это такое, попробую объяснить на примере.

В Риме, близ площади Республики, стоит одна из, наверное, сотни или, может быть, тысячи римских базилик, посвященных Деве Марии. Снаружи церковь выглядит как неказистое, невысокое строение с узкой дверью. Входишь — застываешь в изумлении. Внутри это огромный, величественный, отделанный мрамором и золотом храм. Каким образом он поместился в тот объем, что задан внешними габаритами постройки, совершенно непонятно. Булгаковский Воланд сумел вписать дворец в трехкомнатную московскую квартиру, но здесь его не было. Зато здесь потрудился Микеланджело Буонарроти. Он перестроил античные римские термы — бани в католическую базилику. Вернее, он «только» изменил внутреннее пространство терм, не тронув их внешнего облика. И изменил не только как архитектор. Он широко использовал космические образы, астрономические мотивы. Он устремил храм ввысь, в Небеса, к Богу, подобно Создателю, вдохнул в него Творческий Дух…

Видимо, замысел Микеланджело состоял в том, чтобы подчеркнуть и утвердить великолепие и пышность католицизма в сравнении со скромным язычеством. На замысел работал разительный контраст между неказистым внешним обликом и внутренним великолепием храма. И все же, не умаляя гения Микеланджело, мы должны сказать, что контраст при соединении-противопоставлении античности и христианства не мог не быть разительным. Ибо античность — это две координаты, а эпоха Возрождения — три. Античность — это двумерный мир, эпоха Возрождения — трехмерный. И разница между ними огромная. Символически она измеряется величиной качественного скачка.

Первыми прорвались в трехмерность зодчие, живописцы, скульпторы. Затем объемные модели стали сменять плоскостные в астрономии, математике, физике. Потом началось развитие трехмерной техники, благодаря чему человек поднялся в воздух и практически освоил третье измерение. Плоды прорыва из двумерности в трехмерность мы пожинаем в виде научно-технического прогресса, который дал новую механику, новую энергетику, новые ресурсы. «Нет более глобального изобретения в человеческой культуре, чем «изобретение» новой, более совершенной модели пространства!» — восклицает С. Сухонос [49].

В XXI веке на смену этой «более совершенной модели» должна прийти еще более совершенная. Собственно, четырехмерная реальность всегда существовала, существует она и сейчас, но мы пока ее не воспринимаем, как во времена господства двумерной реальности наши предки не воспринимали трехмерную. И вдруг — именно вдруг! — она откроется. Внезапно для подавляющего большинства людей в пространстве обнаружится четвертый пространственный вектор, дающий дополнительное измерение… Вряд ли удастся описать его сейчас, пользуясь «трехмерными» понятиями. И представить его себе тоже очень трудно, потому что мозг тоже пока строит картину окружающего мира в системе трех координат и привычно на нее опирается.