Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

Сборник содержит автобиографическую повесть “Перед далью”. Ключевая идея повести — это взаимопостижение немецких переселенцев и казахов. Вводя целый калейдоскоп казахских героев, Бельгер высвечивает суть казахского характера, его проявление в моменты общения, выказывания благородных черт, в стойкости, в борьбе с опасностью, со смертью, олицетворением которой стала для жителей аула война.

Литература, переводы, публицистика требовали от Бельгера немалой отдачи сил, в минуты редких пауз Бельгер размышляет над трудностью избранного им пути: “30 января 1977 года. Все те же назойливые думы: как рапределитъ мне свои нищенские силы ? Направить все усилия на немецкое? Нужен ли я там? Или всецело бить на переводы с казахского? Или все же попытаться самому всерьез писать? Где оно мое предназначение? Пока что гоняюсь за тремя зайцами, но ведь ясно, что дальше так не пойдет”.

Львиную долю его времени поглощали переводы, Бельгер все чаще задавал себе вопрос: неужели перевод — его единственный удел?. . И это все чаще огорчало писателя. “20 марта 1979 года. Уже несколько лет только и мечтаю написать три повести и один большой рассказ. В голове все давно созрело. А писать — не получается. № Заели переводы. И все же, выкроив два месяца, компоновал книгу “Брат среди братьев ”. Целый год что-то просит перевести Ду-кенбай (Досжанов — Ж. Е.), все бросаю, перевожу “Дарию ”. За один подол хватется Гассельбах, за второй — Әбе. Вчера перетолмачил две главы романа Дукенбая, а уже заводит разговор Абиш (Кекилбаев — Ж. E.). Как ему откажешь? Все бросаю и перевожу Абиша. В это время с ножом к горлу пристает Әбе со своим романом. Бросаю Абиша — приступаю к Әбе. Тут звонит из издательства Калдарбек (Найманбаев — Ж. Е.), просит перевести статью Ауэзова для срочного издания. Как тут отвертишься? Бросаю Әбе — принимаюсь за Ауэзова. А на дворе весна, солнце. Вокруг — жизнь. Давно у речки не сидел, как удят рыбу только во сне вижу. Радостей ни духовных, ни телесных. Жизнь уходит. Сиднем сижу за столом как отшельник, как монах — писарь. Сплошной цейтнот. Успеть бы, успеть… На Дукенбая надо бы чистых три месяца. На Абиша -полгода. На Әбе — год-полтора. Потом… Потом… Потом… господи, может, потом доберусь до самого себя, попишу, не торопясь, переписывать буду не раз, не два, подумаю, поразмышляю, оглянусь… Э, вряд ли… Всю жизнь, видно, продлится эта собачья гонка…так под напряжением и сковырнусь когда-нибудь… ”.

Случалось, напряженные будни сменяли сезоны посетителей и гостеприимный дом Бельгеров принимает всех: визитеров из Северного Казахстана и Джамбулской области (и те и другие считают Бельгера земляком), отечественных немцев и гостей из Германии, друзей-писателей. Хозяева -молоды, общительны и радушны. Речь казахская, речь немецкая, речь русская день-деньской не смолкают в кабинете Бельгера, лишь ранние утренние часы полны прозрачной тишины.

Остальное время уже было посвящено многочисленным делам: перевод, написание рассказа, повести, рецензии, составление сборников, ответы на письма… Часто писатель, прежде чем войти, в нерешительности останавливается перед кабинетом: “25 марта 1980 года. Иногда боюсь заходить в свой кабинет. На диване лежит кипа газет и журналов. Надо читать, делать выписки. В столе слева лежат начатые переводы: романы Әбе и Дукенбая, повесть Абиша, пьеса III., справа — собственные незаконченные штучки. Надо бы дописать. На первом шкафу лежат 15 книг, их надо бы прочесть срочно. На втором шкафу 12 книг, необходимые для доклада и рецензий. Надо одолеть. На третьем шкафу — 7 книг писателей — немцев 20-30-х годов. Это ценные книги, их надо законспектировать, проштудировать, кое-что переписать».

Невзирая на нехватку времени, Бельгер в 1980 году завершает психологическую повесть “Голос осени”. В ней образ главного героя — литератора Роберта Александровича синтезировал черты самого писателя и его друга Оскара Гейльфуса. В произведении выразительно доносится тема любви и верности, измены и вероломства

Постепенно годы зрелости приносят признание, опыт и умение работать. Работа — это единственная стихия, покорная Бельгеру, ее он согласно собственному рецепту сформировал из четырех стойких принципов:

1. Работай каждый день. Без перерывов.

2. Работай так, чтобы и на завтра оставались силы.

3. Чтобы не уставать, меняй направление работы. Не пишется — займись переводом. Не идет перевод — пиши рецензии, статьи. Или составляй книги, редактируй. Или читай. Или — на худой конец — решай шахматные этюды. Постоянно загружай голову. Миллиарды клеток мозга бездействуют, дремлют.

4. Ставь перед собой задачи и цели всегда большие, нежели по твоим физическим возможностям. Лишь тотальная мобилизация сил приводит к успеху. Умеренность хороша во всем, но только не в творческом труде.

Бельгер все более осознает — именно драгоценные часы работы в залитом солнечной тишиной кабинете, терзания мысли ему особенно дороги, и в минуты крайней усталости писатель шепчет про себя слова утешения, как это делали много лет назад труженики Вольгаланд: “Arbeit macht das Leben suess — Работа услащает жизнь”.

ГЛАВА IX

“ЧТО НЕ ОБЩЕЧЕЛОВЕЧНО, ТО И НЕ НАЦИОНАЛЬНО”

Знание казахского языка позволило Герольду Бельгеру не только легко общаться с коллегами — писателями и переводчиками из Узбекистана, Туркмении, Азербайджана, Киргизии, но и при случае насладиться возможностью прочесть газеты, книги на татарском, башкирском, узбекском, киргизском, каракалпакском, карачаевском языках. В многочисленных командировках по республикам Средней Азии он непременно первым делом покупает газеты на национальном языке. Еще с начала переводческой деятельности он размышляет о том, как разъединяет тюркские языки отсутствие единой письменности. Славянский шрифт — кириллица делала на бумаге одинаково звучащие в разговоре слова тюрков — непохожими, было одной из причин “разрушения единого некогда тюркского эля”. Например, писатель отмечает, что казахи, узбеки и киргизы одно и то же слово “су” (вода) произносят одинаково, а пишут по-разному. Казахи — “су”, узбеки — “сув”, киргизы — “суу”, что ведет к разночтению и отдалению письменности. Или при идентичном произношении слова “тау” (гора) казахи пишут “тау”, узбеки — “тог”, киргизы — “тоо”. Опытный переводчик, он видит, как снижается качество произведения от того, что коллеги — переводчица из Узбекистана и киргизский поэт переводят трилогию Абдижамиля Нурпеисова “Кровь и пот” по русскому подстрочнику, а не по тексту оригинала, близкому их родному языку. Латинский шрифт помог бы устранить пропасть между братскими народами. Он сам в детстве читал на казахском стихи Жамбыла, набранные латинским шрифтом. Как переводчик, знаток языка и человек близкий казахскому народу, он видел большие перспективы в использовании латиницы: единение свыше двадцати тюркских языков, их возрождение, выявление общих корней, основ и формул, повлекло бы за собой единство, взаимопроникновение культур.

В 1981 году издаются книги Бельгера на немецком языке — “Der Verwandtschaft traute Zuege” — (“Живые приметы родства”), и на русском — “Брат среди братьев”. Они объединили плоды многолетних трудов — очерки с уникальными фактами о развитии советской немецкой литературы и созданные Бельгером портретные очерки о казахских литераторах и немецких писателях старшего поколения: А. Нурпеисова, А. Кекилбаева, Д. Досжана, В. Клейна, Р. Жак-мьена, Д. Гольмана. Данный цикл портретных очерков с натуры изобилуют фактами, интересными деталями, строгой документальностью.

Обогатилась палитра жанров в творчестве Бельгера: в газете “Друг читателя” вышло эссе “Свет книги”, где через призму личного восприятия ценности книг и воспоминаний он рассуждает о существующем кризисе. Кризис — следствие разгула “халтуртрегерства” в писательской среде превратил творческий и благородный процесс создания книги -сокровищницу памяти и мыслей человека в кипы бессодержательных романов. Людям свойственно задумываться о конечном результате своих деяний — об испытании произведений временем размышляли многие коллеги-литераторы. На собрании Союза писателей Казахстана, где обсуждался изданный роман, один из критиков обмолвился: “Интересно, смогут ли вспомнить этот роман через 50 лет?”. Сидящий подле Бельгера Ильяс Есенберлин иронично воскликнул: “Пятьдесят лет?! Если Бог даст жизни нашим произведениям хотя бы 20 лет, то и этого немало”. Бельгер согласился с этим критическим замечанием Есенберлина, он слишком трепетно относится к книге — хранительнице памяти человечества, а как утверждал Платон: “Память — дивный дар, ее надо поддерживать”.

Когда возникала необходимость поделиться самым сокровенным, Бельгер устремлялся к Аскару Сулейменову. Как и в студенческие времена они в полушутливой манере обсуждали новинки литературы, рассуждали о писателях, предметом живейшего интереса друзей была эволюция творчества. Как-то говоря о творчестве Чингиза Айтматова, они пришли к общему выводу: Чингиз из числа “писателей, которые растут от произведения к произведению, написал он ведь не так много, к плодовитым его не отнесешь, а ощущение такое, что создал он много и это потому, что каждое его произведение — этапное, выше предыдущего. А как он далеко ушел от первых своих повестей”.

Отпуск Герольд Бельгер с Раисой Закировной нередко проводили в отчем доме. Осенью 1981 года Г ерольд Бельгер с супругой решили отметить 47-й день рождения писателя в кругу родных и близких. В конце 1970-х годов семья Бельгеров: Карл Фридрихович, Анна Давидовна с дочерьми перебрались в Ташкент, в просторную усадьбу в тупике улицы Байсунской, окруженную тенистым садом. Октябрь в Ташкенте напоен необычайным теплом, ароматом плодовых деревьев и осенних хризантем. Празднование дней рождения, по заведенной традиции, в семье Бельгеров, проходило пышно и весело. Утром виновника торжества как обычно чествовали всей семьей, с торжественным маршем и песней вручали подарки. Вечером под сенью деревьев огромный стол ломился от немецких кухов, брецелей Анны Давидовны, и блюд принесенных интернациональной родней. На праздник собирались и стар и млад — пели песни, танцевали, под аккомпанемент скрипки и гитары, шутили, веселились.

После шумных посиделок с родными Г ерольд Бельгер по привычке уединялся в обустроенном им самим в миниатюрный кабинет заброшенном курятнике. Любящий уединение и тишину, он и здесь работает над очередными переводами, статьями, планирует завершить здесь давно намеченную повесть “Завтра будет солнце”. Но очарование родного очага, желание насладиться теплом родных сердец сводили железную дисцилину на нет и нарушали график. Писатель испытывает тихое счастье от того, что может просто посидеть под яблоней во дворе, залитом солнцем, наблюдать за тем как просыпается с первыми лучами солнца все семейство. Без четверти шесть утра, дом оглашает трезвон старого будильника — семейной реликвии, обретенной еще в Энгельсе. Анна Давидовна неустанно хлопочет по хозяйству, отправляется выполнять ежедневные общественные дела в партийной комиссии Хамзинского райкома партии города Ташкента неутомимый Карл Фридрихович, идут на работу сестры, спешат в школу племянники. Бельгер отдыхает здесь душой и телом, впитывает черты родных лиц, мелодию голосов: “Мне необходимо посидеть с мамой, вслушиваясь в монотонный треск ее прялки, в немудреный рассказ про близких и дачеких родственников, подолгу глядя как из под ее крепких, смуглых, в старческих крапинках рук, бесконечно тянется-струится ровная нить шерстяной пряжи”.

В отчем доме, именуемом писателем “точкой опоры” он может отрешиться от всего. Он аккуратно вносит не без помощи Анны Давидовны коррективы и имена новорожденных представителей клана Бельгеров-Гертеров в схему раскидистого генеалогического древа. Десятки поколений переплелись в родословном дереве, где: “…внизу, у основания, на раскидистых толстых ветвях расположились многочисленные Бельгеры и Гертеры, потом, уже погуще, идут Михели, Кексели, Вальтеры, Риффели, в третъем-четвертом поколениях, наряду с немецкими фамилиями, пестрят русские, украинские, а еще выше — в глазах рябит от Сорокиных, Размазиных, Кирилъчиковых, Скобликовых, Ефремен-ковых, Тимченковых и прочих, прочих потомков, на которых одновременно с гордостью и недоумением взирают снизу, из своего небытия, далекие предки — Фридрих Бельгер и Давид Гертер — уроженцы села Мангейм, Саратовской области…

Прекрасная память мамы хранила имена и даты, талантливая рассказчица, она рассказывала неповторимо-живописные истории о нелегком пути, выпавшем на долю ее родных. Анна Давидовна помогает сыну составить полную картину судеб пяти-шести поколений его предков по отцовской и материнской линиям: “При этом не надо ничего приукрашивать, присочинять, домысливать, обобщать и типизировать. Честно опиши жизненный путь каждого, сложи эти главы в книгу, — получится, ей-ей, достоверная картина, отражающая нелегкий путь нашего государства”. Мамины рассказы воскрешают образы ныне живущих или погибших в трудармии, на войне двоюродных братьев и сестер, с кем Герольд Бельгер общался еще в далеком Мангейме. Дни в Байсунском тупике заряжали Бельгера бодростью, что было крайне необходимо. Весь предстоящий год он посвящал непрерывной работе.

В 1982 году в издательстве “Казахстан” была издана трехтомная “Антология советской немецкой литературы”. Результат многолетней работы — “Антология”, включила уникальные произведения немецких авторов за 60 лет. Первый том антологии включил в себя сведения о немецкой литературе довоенного времени, в частности о творениях российских немецких литераторов, большинство которых было репрессировано. Процесс создания антологии был долгим и напряженным. Вместе с Э. Кончаком, В. Эккертом и К. Эрлихом Герольд Бельгер проделал поистине титанический труд.

Сведения добывались из самых различных источников: из старых журналов, газет, искали и находили родственников погибших литераторов. Порой эти поиски заканчивались неудачей — семьи репрессированных подвергались гонениям, многие погибли в АЛЖИРе, ГУЛАГе или в труд-армии. Неизвестно насколько продлилось бы создание “Антологии”, если бы составителям не помогло редчайшее везение — в библиотеке имени Пушкина, в отделе румынской литературы случайно обнаружили подборку советской немецкой довоенной прессы. Неожиданная находка казалась чудом, словно дело не обошлось без участия высших сил. Читая драгоценные листы, составители невольно вспоминали слова Булгакова: “Рукописи не горят”.

Параллельно с работой над “Антологией” Г ерольд Бельгер исправно выполняет обязанности “фри-информанта”. В Германию из Алма-Аты аккуратно поступают материалы, ведется обмен мнениями. Леонгард Кошут вопреки многим идеологическим препонам издал в ГДР сборник “Десять советских немецких писателей” с послесловием Герольда Бельгера. Когда из далекой Германии приходили экземпляры книг, пахнущие типографской краской, немецкие литераторы праздновали триумф. Слишком много сил прилагалось на распашку целины литературы руссланддойче. И обходить молчанием выход журнала, книги или газеты было непозволительной роскошью. Самый первый экземпляр издания неизменно попадает в руки Г ерольда Бельгера — он первый кто оценивает готовый труд, и после тщательного анализа выносит свой строгий вердикт в критической или обзорной статье.

В 1982 году немецкая диаспора радостно отметила рождение нового литературно-художественного альманаха на родном языке “Хайматлихе Вайтен” — “Родные просторы”. Сразу же на страницах газеты “Нойес Лебен” появляется обзорная статья Бельгера, им проводится подробный анализ и критика новых произведений. Редактор нового альманаха Гуго Вормсбехер прекрасно знал: положиться на Бельгера-значит сделать заведомо правильный выбор. На протяжении 10 лет-с 1981 по 1991 годы, пока существовал “Хайматлихе Вайтен”, Бельгер содействовал альманаху, где публиковались статьи крупных российских немецких писателей: Д. Гольмана, А. Закса, В. Гейнца, А. Дебольского, А. Рейм-гена и других.

Жадный до новых впечатлений, лиц, перемен Бельгер считает новые веяния одним из наиболее интересных моментов в жизни. Новые знакомые составляют предмет особого интереса для писателя. Он накапливает жизненные впечатления, образы, лики в своей творческой кунсткамере, дабы потом переплавить все это в литературном жерле. На проходившем в 1982 году празднике переводческого искусства в Армении, состоялось знакомство Бельгера с известным русским поэтом Михаилом Дудиным. Михаил Александрович, при взгляде на которого Бельгер припомнил строки из стихотворения Олжаса Сулейменова — “поэт красивым должен быть как Бог”, очаровал писателя своим обаянием, живым артистизмом и невероятной любовью к поэзии. В долгих прогулках по живописным окрестностям Кавказа Михаил Александрович читал громко и торжественно свои стихи и стихи Пушкина на том самом историческом месте, где Александр Сергеевич встретил катафалк с телом своего тезки и близкого друга А. С. Грибоедова.

Осенние, солнечные дни в Армении были пронизаны возвышенным, дружеским настроением. Встречи с давними друзьями-переводчиками из всех Союзных республик на интернациональном празднике в Ереване, на конференции в Матенадаране вдохновляли и радовали. В эти минуты Бельгеру казалось, что искомая им гармония, воплощенная в единстве духа самых разных народов уже сбылась. Сей бесконечный поиск гармонии в межнациональных, межкулътурных отношениях все более обретает смысл в жизни Бельгера. Излюбленная идея нашла свое воплощение в книге “Созвучие. Gleichklang. Үндестік”. Она вышла незадолго до поездки в Армению и содержала эссе-исследование о духовной перекличке и созвучии подлинных поэтических шедевров.

Премия газеты “Қазақ әдебиеті” в 1983 году была вручена Бельгеру за уникальность статьи “Фауст қазақша қалай сөйлейді?”. В ней писатель на казахском языке приглашает читателя совершить увлекательное путешествие в казахский вариант “Фауста”. Талантливый переводчик Медеубай Курманов проделал немалую работу, дабы герои Гёте зазвучали на сочном и гармоничном казахском языке, что снискало ему признание в среде немцев из ГДР. Уважающий коллегу писатель угадывал в облике Курманова “Нечто неуловимо немецкое — должно быть печать профессии, многолетних занятий германистикой”. Обстоятельно и всесторонне изучив перевод “Фауста”, Бельгер отметил, что в казахском и немецком варианте “Фауста” чувствуется: “Один ритм, одно дыхание, одна интонация. И таких удач у переводчика немало”.

Премия “Қазақ әдебиеті” была не единственной. Почти ежегодно публикации писателя отмечаются премиями изданий: в 1982 году газета “Фройндшафт” премировала статью “Долгий-долгий путь надежды, добра и дружбы”(1982), а лирическое эссе “В отчем доме”, синтезировавшее в себе мысли и впечатления писателя за время пребывания в Байсунском тупике, было удостоено премии “Нойес Лебен”. Публицистические работы Бельгера искусно сочетают в себе глубину анализа, живой стиль и уникальный, свежий взгляд на соотношение понятий национальное и интернациональное. Соотношение и гармония этих понятий вдохновляет Г ерольда Бельгера. Он не признает сугубо замкнутое национальное, как и абстрактное, лозунговое интернациональное. Отдавая предпочтение золотой середине, балансу, он отмечает в дневнике, от 12 июля 1984 года: “Сколько раз я пытался прочитать всего Достоевского. Не могу. Конечно, я имею о его творчестве представление, основные его произведения читал в разные годы. Особенно много читал о нем. И все же — не тянет. Более того, отталкивает. В чем дело? Вероятно, в том, что он слишком русский, агрессивно-воинственно-нестерпимо-несносно русский. А все слишком русское, слишком казахское, слишком немецкое мне претит. Слишком национальное всегда на грани шовинизма. А это — ограниченность, убожество. В моем понимании, конечно. Мне неприятно, когда кто-то слишком назойливо выпячивает свое национальное. Есть в этом что-то постыдное. А вот Гёте и Абай очень национальны и между тем — и это главное — общечеловечны. Что не общечеловечно, то и не национально”. Наиболее верно отражают его позицию строки Роберта Рождественского:

Для человека

национальность

И не заслуга и не вина.

Если в стране утверждают

иначе,

Значит, несчастная эта страна.

И все же Г ерольд Бельгер не оставляет попыток понять творчество Достоевского, с присущей ему основательностью он изучает литературу о творчестве русского классика: “ августа 1984 года. В Ташкенте, у родителей, решительно принялся читать “Бесы ” Достоевского. Не только читал — конспектировал. Очень острый, провидческий, актуальный роман. Но читал с превеликим трудом и напряжением. Мне упорно кажется он ужасно монотонным, многословным, нудным и неряшливым. Я могу читать о Достоевском /прочитал и Манна, и Карякина, и Волгина, и Косенко, как раз накануне/, а вот самого писателя читать для меня — мука. За последние 20 лет я сделал много попыток основательно его штудировать. Бірақ, тартпайды-ау, тартпайды. Мен үшін жат жазушы. Букіл дуние таны-мы, болмысы жат. (Но не увлекает, не увлекает. Для меня чуждый писатель. Всем существом, мировосприятием)».

В родительском доме писатель с легкостью сочетает работу, чтение, отдых. Этому содействовала атмосфера стабильности, гармонии: просторный двор, сад, посаженный заботливыми руками Карла Фридриховича, тишина дома, где безупречно-уютная чистота поддерживалась Анной Давидовной. Сын и мать по обыкновению часто проводили время за беседами на скамейке во дворе. Созерцание мамы, вид ее натруженных рук, голос и смех внушало писателю чувство блаженного умиротворения. Порой Анна Давидовна напевала старинные немецкие песни, она помнила немало народных песен, среди них были даже песни колонистов, привезенные из Германских княжеств более 200 лет тому назад. Пела озорные частушки — шнёркели времен советизации и коллективизации, помнила городские романсы — их она слышала во время недолгой жизни в Энгельсе. Веселые и грустные мелодии на крыльях ночного ветерка разносились в тиши махалли и замирали, устремляясь к звездному ташкентскому небу.

Проницательная, с живым умом, она обладала остроумной, диалектной речью, высказывания Анны Давидовны сын нередко записывал в свой писательский блокнот для заметок. Из всех родных лишь мама следила за успехами Бельгера, делала аккуратные подшивки немецких газет: “Фройнд-шафт”, “Нойес Лебен”, “Дойче Альгемайне Цайтунг”. Страницы с материалами сына она отмечала закладками из пряжи, их писатель называет “следы маминых рук”.

Анна Давидовна не раз рассказывала сыну о родственниках, живших недалеко от Ташкента, в Сары-Агачском районе Южно-Казахстанской области, где среди долин и холмов обосновались многие переселенцы из Вольгаланд. В тех краях в начале 1980-х после трудармии поселились двоюродные братья Бельгера — Хайнрих и Виллем, жили и другие многочисленные родственники по линии Бельгер и Гертер. Бельгер сам давно намеревался навестить братьев, но многочисленные дела всякий раз заставляли изменить планы.

Положение дел было таково, что переводы были запланированы на годы вперед. В шкафу ожидали своего часа многочисленные рукописи и надеяться на скорое завершение дел не приходилось. Поэтому в начале 1980-х, прихватив с собой рукопись романа Дукенбая Досжана “Шелковый путь”, Бельгер отправляется к брату. Преодолев немалое расстояние в южном направлении он прибывает в Сары-Агачский район. Село, где жил один из братьев -Хайнрих, раскинулось в живописной изумрудной долине в чаше холмов. При взгляде на этот ухоженный край с возделанными полями и виноградниками никто не мог даже представить себе, что эти земли когда-то были запущенными и нежилыми. Депортированным немцам с Поволжья в начале 1940-х годов милостиво позволили обосноваться на этих пустошах, неприглядный и необжитый вид которых поначалу привел поселенцев в уныние. Единственное что внушало новоприбывшим надежду — это протекающая неподалеку полноводная Сырдария и березовая роща на холме.