Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

Когда новоиспеченные комсомольцы уже с победой намеревались отправиться домой, их вожак внезапно объявил об участии в пионерском слете района.

“ — Как это пионерский слет?! Мы же комсомольцы!

-Подумаешь? На пару-другую часов станешь пионером.

— Ничего себе! Это ведь несправедливо! Только что получили комсомольский билет и вдруг — пионеры!

— Ну и что? Убудет с тебя, что ли?!

— Ойбай-ау, — возмутился Ибрагим так, что его ломающийся басок сорвался на дискант. — Какой я пионер, когда у меня усы растут?

— Нешауа! На задних рядах посидишь -усов не видно будет.

— Стыдно ведь, агай! Говорим о честности, а сами…

— Ты что? Хочешь, чтобы интернатовский доходяга-бык сюда на арбе еще и пионеров возил?! Хочешь, чтобы бык подох в пути? Или чтобы сопливые дети по дороге с арбы свалились?!. Оставьте разговоры и айда на пионерский слет. В конце концов это приказ директора школы, если хотите знать.

Мы приумолкли. Против директора не попрешь, хоть ты и комсомолец».Этот случай из жизни писателя, полный искрометного юмора воплотится в рассказе “Кто такой Бо-и-Бо”.

Десятиклассник Герольд Бельгер был единственным в ауле обладателем радиоприемника “Родина”. Ночами он, затаив дыхание, слушает передачи классической музыки. Однажды услышанный очерк о жизненном пути и творчестве Людвига ван Бетховена, трагическая судьба композитора потрясли юношу. Девятая симфония Бетховена, в коей грозные вступительные аккорды ассоциировались в воображении юноши с ударами судьбы, бросающей вызов человеку, станет любимой. Герольд жадно внимал неистовой мелодии — здесь звучали извечное противоборство, временная власть рока, пытающегося поработить человеческий Дух. Когда в финале гремели заключительные аккорды, возвещавшие победу Разума, ошеломленный мощью музыки, юноша вздрагивал, расправлял свои худые плечи. Особо ему полюбился момент в радиопьесе о композиторе, где приводится спор Бетховена с оппонентами, обвинявшими композитора в нарушении музыкальных канонов. На все нападки Бетховен ответил знаменитой фразой: “Правила запрещают, а я разрешаю”. Фраза эта станет жизненным кредо юного Бельгера в борьбе против несправедливости.

Вступать в единоборство со злом во всех его проявлениях, никогда не уступать черной силе, даже в мелочах — это простое откровение явилось благодатным подспорьем в развитии характера юноши, не приемлющего застойных и противоестественных вещей. Растревоженное богатое воображение рисовало Герольду заключительный акт: последние часы жизни Бетховена, стены домика, где лежит на смертном одре великий композитор, сотрясает страшная буря, гром и молния не прекращаются ни на секунду. Собрав последние силы, Бетховен грозит кулаком небу. Мятежный образ композитора, пробудил в юноше стремление идти в жизни против течения, преодолевать самые суровые испытания, утверждать себя, наперекор всему.

В 1950 году на свет появилась третья сестренка Г ерольда — Роза. В жилой комнатушке медпункта и без того маленькой ютилось уже шесть человек. Деля свое время между прибавившимися домашними заботами и самосовершенствованием, 16-летний Герольд повзрослел, превратившись из худенького, бойкого мальчика в нескладного, задумчивого юношу. Его не миновала горькая чаша спецпереселен-ца, с момента вступления в совершеннолетний возраст, его взяли на учет комендатуры. В то время, как граждане СССР в этом возрасте получали аттестаты зрелости и паспорта, становились полноценными членами общества, защищенными Конституцией, спецпереселенцы, встав на учет, регулярно проходили унизительную процедуру — отмечаться по месту жительства. Спецпереселенц мог забыть что угодно -“отиа родного, себя”, но только не дату, когда ему надлежало отметиться. Это приходилось делать в любую погоду, что также было одной из мер насаждения недоверия к “пришлым” среди коренного населения. Впоследствии эту систему комендатуры Г ерольд Бельгер назовет не иначе, как “одним из подразделений” тоталитарной системы, “сфабрикованной с целью подавления человеческой личности”.

Необычайно чувствительный юноша тонко ощущал настроение родных перед приездом коменданта: “Еще за два-три дня до его появления у нас в семье устанавливалась гнетущая атмосфера. Мрачнел отец, молчала, поблескивая глазами, мать. Немел на уроках я, ибо в душе происходило раздвоение, разлад, так как “демократические” положения сталинской конституции плохо вязались с появлением в ауле спецкоменданта”. От одной только мысли, что он -“отличник учебы, недавно принятый в комсомол, редактор школьной русско-казахской стенгазеты должен, обязан, вынужден идти в комендатуру и расписываться в гроссбухе МВД, как спецпереселенец, его ввергало в озноб”.

Смелый и горячий юноша вступал в рискованный спор с комендантом, высказывая решительный протест против существующих порядков. Худой, бледный, он гордо выступал, стараясь ничем не опорочить свое имя. Окруженный уважением и любовью аульчан, одноклассников и учителей, юноша не мог понять, за что должен унижаться и мямлить перед тщедушным комендантом, возомнившим себя богом перед спецпереселенцами. Выпады юного ученика против коменданта сдерживала Мария Петровна, говоря: “Гера, не глупите”. Нередко и дома горячий юноша резко отзывался о несправедливости, на что осторожный Карл Фридрихович предостерегал сына, ссылаясь на немецкую поговорку: “Как ты можешь говорить такие вещи? Ведь и у стен есть уши!». Унаследовав от Анны Давыдовны бесстрашный и дерзкий характер, сын не внимал советам отца. Снедаемый терзаниями, юноша всякий раз вопрошал: за какие грехи, преступления обречен он и его семья, влачить горькую и унизительную долю спецпереселенца, терпеть издевательства со стороны коменданта, отчитываться в каждом проделанном шаге, не имея права выйти за пределы аула, навестить знакомых. Уже тогда Герольда отличало от сверстников независимое, аргументированное мышление и дерзость. Взирая на всеобщее благоговение перед именем великого вождя, он силился понять, почему державной властью любимого вождя был обижен народ российских немцев, отчего были развеяны по просторам Сибири и Казахстана иные народы, за что гибли в трудармии и лагерях ни в чем не повинные мужчины и женщины.

Когда в 1953 было объявлено о смерти Сталина, в ауле был объявлен траурный день, “плач стоял вселенский, голосили бабы, мужики смахивали слезы, кряхтели, дергали бороды, гулко сморкались. Казалось, вот-вот разверзнется земля и наш аул провалится в бездну”. Настроение юного Герольда в эти дни во многом перекликалось с мнением матери и немногих людей, понимавших неискренность происходящего. Прямолинейная Анна Давыдовна сказала обо всем короткой фразой: “Терпеть не могу фальши!”, а ироничный старый беркутчи Абильмажин обронил при разговоре сакраментальную фразу: “Сталину до Бога было далеко; куда ему до Бога!… Боги не на земле обитают…”.

В 1953 году Герольд Бельгер окончил среднюю казахскую школу, войдя в число отличников. Строя честолюбивые планы на будущее, он твердо решил для себя — поедет поступать в ВУЗ, невзирая на болезнь. На выпускной экзамен по немецкому языку прибыл районный инспектор -рослый, высокий немец Мерфурт, он долго заинтересованно разговаривал после экзаменов с юношей во дворе интерната и напоследок дал совет: “Вам надо избрать восточную ориентацию”. Слова поразили юношу — как мог догадаться Мерфурт о “смутной, подспудной тяге” юноши к постижению Востока.

Друзья уже разъехались поступать в крупные города, в ВУЗы, покорять мир… Анна Бельгер, встревоженная не на шутку слабым здоровьем сына, пыталась отговорить его, советуя переждать год-другой. Юноша лишь недавно оправился после весеннего обострения и едва передвигался на костылях, и был еще настолько слаб, что даже после выпитой кружки молока, у него носом шла кровь. Родные всерьез полагали, что жить и учиться на чужбине он не сможет.

Но непреклонного в своем решении Герольда Бельгера не легко было убедить. Ему претили всякие мысли о жалости к себе. Юный Бельгер знал, что должен идти вперед, вопреки всем обстоятельствам: “Как убедить маму, что нет для тебя большего горя, чем оказаться на пепелище, среди разбитых надежд, смириться с тем, что тебе недоступно то, что доступно другим, смириться со своей убогой, бескрылой долей и отстать от сверстников, уже разъехавшихся по далеким, манящим городам? Неужели невдомек маме, что сдаться на милость треклятой болезни, — значит, проявить малодушие, признать свое поражение”. Он отчетливо знал одно: “Смалодушничаешь сейчас — пропал”, и без лишних разговоров направил запросы сразу в несколько институтов: Казахский педагогический институт им. Абая, КазГУ им. Кирова, Институт иностранных языков. На его запросы пришли положительные ответы: “На ваш запрос отвечаем, что вы имеете право учиться в любом высшем учебном заведении Советского Союза …при наличии разрешения органов МВД”.

Окрыленный этими ответами юноша, в июле 1953 отправился в областной центр, чтобы получить разрешение облУМВД на выезд в Алматы. Мария Петровна, как опытный и видавший виды человек, посоветовала своему ученику обратиться, в крайнем случае, в обком комсомола. Лето выдалось холодное, то и дело лил нудный, не по-летнему холодный дождь. В областном центре юноша остановился в доме старца Хамзеке и Балым апа — у них гостили все, кто наведывался из аула в центр. Старые люди заботливо приняли юношу, узнав, что он из рода атыгай (так, в шутку, себя Герольд представлял). Они окружили гостя вниманием и лаской и, воодушевленный участием друзей, Герольд отправился к коменданту. Полный надежд и веры, он не подозревал, что бюрократическая машина устроена так, чтобы не выпускать из тисков своего капкана жертв, угодивших в него.

Комендант — майор Шевцов с пониманием выслушал юношу. Более всего майора поразило и покорило упорство, с каким юнец просил дать разрешение на выезд в Алма-Ату. При всем желании комендант не имел права выпустить спец-переселенца Бельгера за отсутствием вызова из учебных заведений, в свою очередь руководство ВУЗов требовало разрешение комендатуры, — это был замкнутый круг.

Наконец, утомленный комендант уступил напору юноши, и на свой страх и риск согласился выписать разрешение всего на три дня. За эти три дня невозможно было даже доехать до Алматы, не говоря о сдаче экзаменов. Но маленькая победа была одержана, хотя и ценой слова, данного юношей, что по прибытии тот сразу же встанет на учет в комендатуре по адресу: Пролетарская, 10. Но победа, хоть и малая была одержана. Обещанные Шевцовым документы на выезд спецпереселенец Бельгер должен был забрать на другой день. Но судьбе было угодно, чтобы неожиданное известие об аресте Берии, взволновавшее общественность областного центра, нарушило все планы юноши. В полной мере испытавший все унижения и оскорбления, Герольд Бельгер останется не сломленным, готовым к грядущим дерзаниям. Тогда, в июле 1953 юношей руководили страстное желание, во что бы это ни стало, вырваться на простор безбрежней жизни из тисков комендатуры и обрести знания. В августе 1953 года Герольд Бельгер делает очередную попытку поступить на учебу. В Караганде, где открылся новый Политехнический институт, вступительные экзамены в котором начались поздно, по причине недобора. Документы Герольд Бельгер сдал на факультет разработки угольных месторождений (РУМ). Он прекрасно понимал, что с его болезнью инженераразработчика из него не получится. Но планы были таковы: вступительные экзамены были схожи с экзаменами на физико-математический факультет, туда и планировал перевестись Герольд.

Успешно сдав экзамен, юноша радостно отправился на зачисление. У входа он столкнулся с незнакомцем, который доверительно, вполголоса сказал по-казахски: “На стенде висит список. В нем есть твоя фамилия. Без особого шума сходи в деканат и попроси, чтобы тебя вычеркнули из этого списка. Скажи, что ты не имеешь к остальным никакого отношения, ибо учился в казахской школе, возможно, тебе удастся поступить…”. Указанный список содержал фамилии исключенных — ингушей, чеченцев, немцев, греков, был даже поляк по фамилии Войцеховский. Бдительные органы, предприняли все, чтобы не допустить “неблагонадежных” к учебе. За одну ночь изменили контрольные работы 53 абитуриентов: исправляли хорошие и отличные оценки на двойки и тройки. Открыто объяснить исключение по национальному признаку было нельзя — Советская Конституция говорила совершенно о другом. Потому вездесущие органы пошли на подлог с фальсификацией оценок. Эта вопиющая несправедливость побудила Г ерольда, исполненного решимости, писать письма власть предержащим — Круглову, Ворошилову, депутатам Верховного Совета. Огорченный, но не сломленный, он возвратился в аул.

Аульчане встретили сына першыла с пониманием. Руководство школы, помня о заслугах отличника учебы Г ерольда Бельгера, привлекло его к преподавательской работе. “Я стал заменять всех женщин-педагогов, ушедших в декретные отпуски и по другим причинам» — не без улыбки вспоминает Бельгер. В течение года он обучал детей 2-4 классов, преподавал химию, русский язык и литературу, работал лаборантом. Методы молодого преподавателя были оригинальными и нестандартными, он дополнял школьную программу новыми и разнообразными сведениями, общался с учащимися раскованно, широко и творчески. Дети уважали способного молодого преподавателя, доводившего до сознания учеников немало дополнительной информации о классической музыке, мировой литературе, международных событиях, словом, давал то, чем интересовался сам. Директором школы был в то время математик, арабист и детский писатель Сейтен Саутбеков, именно он, рискуя своим положением, принял на работу спецпереселенца и недавнего выпускника Герольда Бельгера. Учительский коллектив к юному коллеге относился с уважением, не выказывая даже намека на существенную разницу в возрасте.

Обладатель каллиграфического почерка, аккуратный Герольд Бельгер часто писал отчеты для директора и завуча, одновременно был редактором стенгазет — “Оқу майданы” и “За учебу”. Проводя целые дни с утра до вечера в школе, он старательно выполнял свои обязанности, но желание поступить в ВУЗ не покидало его. Дома росли сестренки, жизнь шла своим чередом, а в душе Г ерольда зрела упорная мысль доказать себе, что и он способен достичь большего. Пока же он читал литературу, готовился к поступлению, неплохо рисуя, на досуге делал наброски окрестностей и медпункта, приютившего под своей крышей немецкую семью. На этих карандашных набросках запечатлено приземистое здание, деревянная скамейка в окружении клумбы и небольшого сада, посаженых родителями.

Когда отгремел последний звонок, юноша собрался в Алма-Ату. Со свойственной ему настойчивостью он убедил отца через обком партии попросить разрешение на выезд в столицу на три дня. Сие разрешение за подписью коменданта Волченко, в котором говорилось: спецпереселенцу Бельгеру Г. К. позволено выехать за пределы аула в город Петропавловск на трое суток, и по сей день хранится в архиве писателя. Отчаянный юноша твердо решил для себя, что направится прямо в Алма-Ату. Он понимал, что стоит перед дилеммой: либо вечно прозябать в ауле, неукоснительно следуя Указу от 1948 года, либо, с риском угодить на 20 лет каторги за нарушение Указа, сделать попытку добиться своего. Ни минуты не колеблясь юный Бельгер избрал второй путь. Перед отъездом сына, Карл Фридрихович, по казахскому обычаю, зарезал овцу и устроил той, созвав на пиршество аксакалов. Когда отзвучали добрые напутственные слова гостей, наступил торжественный момент — дедушка Ергали, за неимением в доме “першыла” домбры, взял балалайку, и, настроив ее на глухой и приглушенный звук, в стихах дал “сары бала” бата — традиционное благословение. Ранним июньским утром 1954 года юный Герольд с набитой книгами полевой сумкой на плече и с благословением аксакалов в сердце, отправился в далекую Алма-Ату.

ГЛАВА IV

ЦЕНА ЖЕЛАННОЙ СВОБОДЫ

Алма-Ата 1950-х годов жила своей особой жизнью. Все здесь казалось юному пришельцу из аула необычным и изумительным: утопающие в зелени тенистые улицы, журчащие арыки, высившийся над городом сахарноголовый Алатау, звон проезжающих трамваев, филармония, театры, базары и рынки.

По прибытии в столицу, Герольд первым делом отправился не на Пролетарскую — 10, как ему наказывали в комендатуре, а в Государственный университет им. Кирова. Но в главном ВУЗе республики посоветовали поступить в пединститут на русско-казахское отделение литературного факультета, ибо Г ерольд окончил казахскую школу, ему, мол и карты в руки. Конкурс для поступления на литфак в КазПИ был большим, экзамены — суровыми, но не для абитуриента Бельгера. Интеллектуальный, общительный юноша сразу обрел популярность среди абитуриентов, он с легкостью сдал экзамены, на “отлично” написал сочинение и диктант. Никто не подозревал, что эти легкость и беспечность скрывали терзания и страх — в любой момент поступлению в институт мог помешать приход коменданта из Пролетарской — 10. Нарушивший предписание отметиться в комендатуре Герольд по пути в институт избегал встречных милиционеров, и это двойственное положение побудило его с большей решимостью готовиться к экзаменам, дабы скорее обрести статус студента. На устном экзамене по литературе главными экзаменаторами были доцент Ефим Иосифович Ландау и две преподавательницы — специалисты по русскому языку. Ответы абитуриента Бельгера, говорящего со странным акцентом, и чудовищно “окающего”, как подчеркивали преподавательницы, покорили литературоведа Ефима Иосифовича — начитанный, любознательный юноша из глубинки регулярно читал “Новый мир”, был сведущ в последних литературных новинках и в произведениях Ильи Эренбурга, чье творчество исследовал сам Ландау. Опрос абитуриента более походил на увлеченную беседу, после чего Ефим Иосифович решительно настаивал на оценке “отлично”, но коллеги, приняв во внимание акцент юноши, его “окающую” речь, настояли на оценке четыре. С превосходными результатами — четыре “пятерки” и одна “четверка”, Герольд был на втором месте по количеству баллов. Он не сомневался в своей победе, когда в момент зачисления стоял среди ребят перед кабинетом ректора, ожидая вызова приемной комиссии. Недоразумения начались почти сразу: абитуриента Бельгера должны были пригласить вторым по счету, но в кабинет ректора института пригласили претендентов с пятерками, четверками и даже с тройками. Когда перед комиссией предстал последний 24-й человек, Г ерольд уже не сомневался: повторяется прошлогодняя карагандинская история. Распахнув двери, юноша в смятении ринулся в кабинет, там за длинным столом во главе комиссии сидел директор института, Герой Советского Союза Малик Габдуллин. Члены комиссии с изумлением воззрились на раскрасневшегося от возмущения хрупкого юнца на костылях. Устремив на Габдуллина гневный взгляд серых глаз, Герольд воскликнул на казахском языке:

— Маке, как это понимать? Может, вы и воевали на войне с немцами, но я не из числа этих немцев!

Ректор ошеломленно глядел на готового вот-вот разрыдаться от обиды юношу, и глухо ответил на казахском:

— Айналайын, тут я не могу ничего поделать. Такое указание…

— Как?! Вы же Герой… Будьте смелей, нарушьте это указание.

— Не имею права, — произнес ректор. — Сходи в министерство. Если там дадут разрешение, я приму тебя…

Не медля ни минуты, Герольд и большая группа поддержки из друзей-однокурсников со всего потока отправились в Министерство образования отстаивать справедливость. Делегация прибыла в послеобеденное время — министра на месте не оказалось. Не слыша протесты секретаря, Бельгер ринулся к замминистру Айманову. Застигнутый врасплох Айманов, молча выслушал дерзкого визитера и лишь посоветовал смириться, а на следующий год приехать снова:

— Заман өзгермей түрмайды ғой, келесі жылы келерсің.

Бельгер ответил по-казахски:

— Агай, подобные советы и нравоучения положите к себе в карман. — С этими словами он резко развернулся и ушел, слыша вслед растерянное:

— Как, как… Что ты сказал?..

В этот нелегкий момент жизни, бросивший вызов судьбе Г ерольд четко решил для себя — он сделает все возможное, и с имевшимися оценками юноша обошел КазГУ, институт иностранных языков, еще два-три ВУЗа. Но напрасно. Вечером, уставший и вконец измученный Г ерольд вернулся в общежитие, служившее ему временным приютом, но и там его ждал удар — комендант общежития выселил жильца.

Жаждущий справедливости Герольд принимается с удвоенной энергией писать письма в Верховный Совет, к депутатам, взывая к справедливости, посылает многочисленные письма с уведомлением в высшие инстанции, одновременно он решается обратиться к давнему другу своего отца — Анатолию Федоровичу Шалову. Живший в Алма-Ате Анатолий Федорович, в 1954 году занимал высокий пост второго секретаря ЦК комсомола. На квартиру к Шалову Г ерольд Бельгер отправился со своим другом Аяном Абдрахмановым, но хозяина дома не застал. Супруга любезно предложила гостям дождаться хозяина. В прохладной и уютной гостиной Герольд провел долгие часы ожидания, наполненные тягостными, тревожными переживаниями и мучительными размышлениями о своей дальнейшей судьбе. Пришел Анатолий Федорович, и земляки с ходу заговорили на родном для них казахском языке. Узнав о беде Герольда, Шалов, не колеблясь, согласился помочь юному другу и дал четкое указание прибыть в понедельник, к 9 утра в здание ЦК комсомола. А деликатный Герольд, умолчал о своем выселении из общежития. В ожидании понедельника блуждал по улицам Алма-Аты два дня, избегая встречных милиционеров и терзаясь неизвестностью. Одну ночь он провел в общежитии у друга — староста группы Ерик Джамалиденов по товарищески уступил другу койку, вторую ночь заночевал у доброй старушки близ парка 28 гвардейцев-панфиловцев. В долгожданный день, ни свет, ни заря, Герольд Бельгер уже стоял у здания ЦК ЛKCM Казахстана задолго до назначенного часа.

Взяв на себя немалую ответственность, Шалов уже провел к тому времени подготовительную работу. И в своем кабинете, усадив Герольда напротив себя, он связался с министром образования по телефону. Он говорил по-казахски. В беседе он вверил заботам министра дальнейшую судьбу юного друга и министр, уважительно именующий Анатолия Федоровича не иначе как Анеке, дал согласие. Отправляя Бельгера к министру, Анатолий Федорович изрек: “Ответственность беру на себя”. Предусмотрительный Герольд по пути в министерство зашел в КазПИ и заблаговременно заручился справкой о своих вступительных оценках — он уже был научен горьким опытом в Караганде.

На приеме министр с ходу принялся уличать юношу во лжи и самоуверенности относительно хороших оценок. С безмолвным ликованием Г ерольд, ожидавший подобный выпад, предъявил изумленному взору министра справку об оценках из деканата. Министр восхищенно воздал должное расторопности и самостоятельности молодого человека, сказав по-казахски: “А ты прыткий малый… Ступай. Тебя утвердят…”

Радостный юноша устремился в КазПИ, там уже собрались сокурсники и наставники, поздравлявшие абитуриента Бельгера со вступлением в ряды студентов. Герольд многим из них пришелся по душе, потому многие искренне сопереживали его злоключениям. Оставался нерешенным один вопрос: где жить до начала занятий? Но и он вскоре решился. Многочисленные друзья Герольда из числа студентов уезжали на сельхозработы, они и предложили другу временно пожить в огромной комнате с семью кроватями. Здесь счастливцу предстояло пожить до октября, пока не начнутся занятия.

Став, как гласит казахская поговорка, сам себе “и бием и ходжой” новоиспеченный студент Герольд Бельгер, ясные сентябрьские дни, наполненные гулкой тишиной комнат, проводил за чтением книг, фиксировал в дневнике причудливые перипетии своей судьбы. Его письма домой были полны радости и надежд.

В один из дней уединение отшельника нарушил визит ректора института Малика Габдуллина. Юноша онемел, увидев в дверях солидного гостя, неожиданно веселым голосом спросившего по-казахски: “Эй, Балгер, ты в шахматы играешь?” Личность немца из казахского аула и талант юноши играть в шахматы с самого начала заинтересовали Габдуллина. Крайне смущенный добросердечным и непринужденным поведением высокого гостя — прославленного Героя Советского Союза, Г ерольд расставлял шахматные фигурки и лихорадочно раздумывал: как играть — всерьез или в поддавки. Сыграли честно, ибо Малик Габдуллин не терпел подвоха. Будущий ученик неоднократно победил учителя.

Ректор института и студент-первокурсник азартно сыграли несколько партий. Неожиданный шахматный турнир положил начало многолетней связи наставника и ученика. Удивительно непосредственный в общении, душевный Малик Габдуллин именовал юного друга — Балгером, Кереем, земляком, ибо сам был родом из Кокшетау, Северного Казахстана. Их встречи за шахматной доской длились, без малого, семь лет, пока Г ерольд обучался в институте и аспирантуре. Покровительствуя юноше, великодушный Маке делал вид, что абсолютно непричастен к свершаемым поступкам, хотя оказал юноше немало услуг. И тогда и позже.