Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

После увольнения, деятельный по натуре, Карл Фридрихович, чьим принципом было — никогда, ни при каких обстоятельствах не предаваться унынию, долгое время был вынужден с семьей совершать частые переезды по кантонам Поволжья, в поисках постоянной работы.

В начале 1940 года его назначили на должность заведующего здравоохранением в кантонном (районном) центре с красивы названием Гнаденфлюр, что в переводе с немецкого означает — Долина Милосердия.

В Гнаденфлюре, посреди ухоженных крестьянских подворий, окруженных огородами, где в каждом дворе содержали живность, в прудах плавали многочисленные домашние утки и гуси, дни текли однообразно. Работая с утра до позднего вечера, Карл Фридрихович изредка, между делом, навещал родную усадьбу в Мангейме. Подрастали Герольд и Эльма, и ничто не предвещало грозы.

Разразилась Великая Отечественная война. Сметая все на своем пути, она положила конец и безмятежной жизни Вольгаланд. В жаркий июньский день 1941 года маленький Г ерольд пришел с отцом на площадь перед военкоматом. Он отчетливо запомнил толпы сосредоточенных, объединенных тревогой людей, слушал выступавших на трибуне, среди которых был и Карл Фридрихович. Шестилетний мальчик мало что понял из сказанного, но атмосфера всеобщей беды поразила его детское воображение. Большинство мужчин Немецкого Поволжья ринулось в военкоматы, чтобы зачислиться добровольцами на фронт в ряды Красной Армии. Народ с энтузиазмом устремился в военкоматы. Особенно воодушевило российских немцев опубликованное в середине июля 1941 года в газете “Правда” сообщение ТАСС, где говорилось: В дни отечественной войны трудящиеся Республики Немцев Поволжья живут едиными чувствами со всем советским народом. Рабочие, колхозники, интеллигенция мобилизуют все свои силы для победы над армией фашистов, поработившей германский народ и многие народы Европы.

Жители Республики с оружием в руках пошли бороться против бешеного германского фашизма”.

Это сообщение многократно зачитывалось на митингах. Юноши и мужчины шли на фронт добровольцами, невзирая на Указ Верховного Главнокомандующего об отчислении немцев из рядов Красной Армии с сентября 1941 года, многие из российских немцев, взяв фамилию иной национальности, сражались на передовом участке западного фронта. Немало из них дошло до стен Берлина, внеся свою долю в победу. Так Герой Советского Союза Вольдемар Карлович Венцель прошел всю войну под именем Владимира Кирилловича Венцова; Пауль Шмидт под азербайджанским именем — Али Ахмедов; Э. Э. Зейдель под именем С. Иваненко; Г. Рихтер под фамилией Смирнов. Имел место и такой случай о котором народный писатель Казахстана Д.Ф.Снегин поведал своему коллеге В.В. Владимирову: в Панфиловской дивизии к решению “немецкого” вопроса подошли “просто”: за одну ночь всех российских немцев на передовой записали евреями. Командующие армией игнорировали эти вопиющие факты.

Обстановка в Автономии и в эшелонах власти к моменту начала войны складывалась неблагоприятная. В июле 1941 года в Автономную Республику немцев Поволжья нанесли визит В. М. Молотов и Л. П. Берия. В памятный “черный четверг”, 28 августа 1941 года, был издан указ Президиума Верховного Совета СССР № 21-160 “О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья”. Где сообщались заведомо ложные факты о якобы имеющихся на территории Поволжья диверсантах и шпионах, в задачу которых входило провести террористические акты по первому сигналу из Германии. В Указе подчеркивалась необходимость принятия строгих мер по расселению немецкого народа в “изобилующие пахотной землей районы Новосибирской и Омской областей, Алтайского края, Казахстана и другие соседние местности”. Документ был подписан Председателем Президиума Верховного Совета СССР М. Калининым и Секретарем Верховного Совета А. Горкиным.

Один росчерк пера решил судьбу целого народа. Для российских немцев Указ явился ударом, никто не мог понять: за что? За какие грехи мирный народ срывают с насиженного места и заставляют покинуть в течение двухтрех суток обжитые, возделанные за два столетия, милые сердцу места Малой Родины — Поволжья?

Указ о переселении немцев подкреплялся приказом наркома Л. Берии “О мероприятиях по переселению немцев из республики немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областей”, и инструкцией по проведению переселения. В ней четко определялись роли и функции органов НКВД и местных властей в осуществлении депортации. Проведение всеобщей депортации было возложено не только на плечи руководителей, но и на партийных активистов, которые были вынуждены неукоснительно, с немецкой аккуратностью претворять в жизнь директивы родной Partei und Regierung -партии и правительства. Само слово депортация фальшиво умалчивалось, ибо считалось несозвучным с пропагандируемыми гуманизмом и демократией. Власти предпочитали говорить “выселение” и “эвакуация”. И “тихая, уютная благоденствующая республика со своим образцовым порядком за несколько дней превратилась в зону бедствия. На раздумья времени не оставалось”.

Карл Бельгер как член ВКП (б) в числе других активистов кантона по поручению канткома партии, помогал в деле организации выселения. Что до его семьи, то в “Инструкции” по выселению имелся пункт о членах семей военнослужащих и начальствующего состава Красной Армии -они также выселялись на общих основаниях. Единственное их преимущество заключалось в праве на первоочередное хозяйственное и бытовое устройство в местах расселения. Спешно собрав семью, Карл Бельгер, со свойственной ему ответственностью, выполнял свои обязанности в деревнях Гнаденфлюрского кантона.

Депортация началась на следующий день после обнародованного указа. Растерянный народ не ведал, что брать с собой, а что оставить, мучимый вопросом — надолго ли срывают его с родных мест. Слова в указе о применении “карательных мер против всего немецкого населения Поволжья”, в случае малейшего сопротивления, были не напрасны — вокруг деревень и сел, у общественных предприятий: клубов, зернохранилищ, водоемов были выставлены вооруженные красноармейцы и работники НКВД.

Герольд Бельгер, как свидетель этих событий, отчетливо запомнил подробности того страшного времени, и позже, подробно опишет их в своих произведениях. Он видел, его соплеменников отрывали от Родины: “…тщательно запирая дома, немцы опускались на колени и благоговейно целовали порог входной двери. Некоторые старухи, спускаясь с крыльца, падали в обморок…_Кое-кто на дрожащих, вытянутых руках нес потемневшую от времени Библию — фамильную драгоценность, вывезенную из фатерланда пред-ками-колонистами и чудом уцелевшую в недавние, крутые безбожные времена» Среди этого хаоса метались немецкие активисты-стахановцы помня о своем долге перед предавшим их государством. В ущерб своим семьям, которым тоже надо было собираться, они до последней минуты не решались покинуть вверенные им колхозные тока, животноводческие фермы, прося партайманов — партийных активистов прислать преемников, дабы сдать государственное имущество по акту. Немцы — работники культуры, отдавшие свою жизнь собиранию документов о фольклоре, культуре российских немцев, просили не оставить на произвол судьбы материалы и разместить их в управление архивами, в музеи, но местным властям было не до этого. Растерянный народ, насильно сорванный с места, покидал дома, могилы своих предков, с которыми не разрешили проститься. Происходящее вокруг забавляло лишь работников НКВД. Засев в сельских клубах и магазинах, стражи порядка затевали праздничные застолья, уничтожая награбленные в немецких домах, заготовленные к зиме продукты. Они куражились над народным горем, твердо уверовав: старательные и добросовестные немцы — коммунисты выполнять всю работу за них, аккуратно и дисциплинированно проведут организацию выселения.

Жителей на подводах отправляли на железнодорожные станции. Печальные караваны были безмолвны, даже уполномоченные активисты в деле выселения кантона, привыкшие к женскому плачу, детским крикам, сдержанным мужским ругательствам были поражены горестной тишиной, воцарившейся над караваном изгнанников. Эти скорбные картины тотального выселения спустя много лет будут обстоятельно отражены Г. Бельгером в романе “Дом скитальца”, в повестях и рассказах.

Места бывших хозяев заняли русские колхозники, переселенные из районов Поволжья и других областей. Немцам, покидавшим свои подворья и живность, внушалось: они отдают свое имущество в кредит, и государство погасит стоимость всего оставленного в течение 7 лет. Политика властей была основана на том убеждении, что обманутый и обиженный народ будет не в состоянии получить компенсацию на местах нового расселения. Переселенцы получали взамен лишь скотину и то в редких случаях. Эти несбыточные обещания правительства о компенсации звучали еще полвека после депортации, но никогда ни сбылись.

После депортации властями были предприняты срочные меры по уничтожению названий сел и городов в АССР НП. За одну ночь одним лишь усилием державной воли, были стерты с карты все прежние названия, их было решено переименовать на русский лад. Остались лишь Энгельс и Марк-сштадт (позже Маркс), названные в честь идеологов коммунизма.

В соответствии с письменным указанием Л. Берии, основная масса переселенцев должна была быть расселена в Казахстане и Сибири. И поезда-эшелоны из АССР НП устремились в направлении Южно-Казахстанской, Жамбыл-ской, Павлодарской, Актюбинской, Алматинской, Акмолинской, Восточно-Казахстанской, Семипалатинской и Новосибирской областей. Всего численность депортируемых из Поволжья немцев в один лишь Казахстан составила 415 600 человек. Семью Бельгеров в числе 62,2 тысяч человек направили в Северный Казахстан. Эшелон, в котором они следовали в новые, неведомые им края, был переполнен до отказа. Эта долгая дорога в никуда изрядно измучила подавленных горем людей. За окошком мелькали бесконечные степи, поля, редкие деревья. Днем состав подолгу стоял на полустанках, и тишина, наступавшая после бесконечного грохота колес, оглушала изгнанников, вгоняя в растерянность.

Герольду нравились эти редкие остановки в пути. Он никак не мог привыкнуть к ворвавшимся в его жизнь переменам, “пребывая все эти дни в состоянии взволнованности и смятения». Когда поезд стоял подолгу, мальчишек, блаженно бегающих вдоль состава, одаривали шпрецелями и пряниками женщины из соседних вагонов, и сын фельдшера навсегда запомнит невыразимую тоску в их глазах при взгляде на резвящихся ребятишек.

С фотографической точностью будущий писатель запомнит события того времени, людей, долгий путь, скорбный эшелон, непривычное молчание матери, такой жизнерадостной раньше. В память мальчика врежутся спокойствие и собранная деловитость отца — Карла Бельгера. На каждой остановке отец в белом халате, взяв медицинскую “аптечку”, обходил вагоны. Он нес ответственность за здоровье всего состава и почти не бывал с семьей. Страдания пожилых пациентов отца, сломленных изгнанием, вести об отчаянном побеге обратно в Вольгаланд одного мальчика, ехавшего вместе с ним в одном вагоне — все это потрясло его. Взрослые и даже дети тщетно надеялись вернуться на Родину, она им уже не принадлежала. Состояние людей было ужасным. Документы НКВД о депортации доносят до нас страшные сведения о перевозке депортированных немцев, она проходила крайне тяжелых условиях: “в пути следования отстало от эшелона 557 человек, бежало — 8, умерло — 437, родилось — 143, были сняты с поезда по болезни — 77″.

Уже тогда в сознании ребенка, ставшего свидетелем несправедливости укоренилось восприятие свершенного зла, как слепой, яростной стихии, способной ввергнуть в пучину отчаяния ни в чем не повинных людей. В душе его исподволь, интуитивно зрел протест против этой стихии зла, противостоять которой мог лишь поистине неукротимый и сильный Дух.

ГЛАВА II

СТРАНА У КАМЕННОГО БРОДА

Поезд изгнанников медленно, но верно направлялся в сторону Северного Казахстана. К моменту прибытия состава на место назначения, стало ясно — место окончательного расселения депортированных еще не решена. Сентябрь 1941 года был на исходе, и руководство близлежащих колхозов решило воспользоваться бесплатной рабочей силой, мобилизовав растерянных переселенцев не хлебоуборочные работы.

Временное пристанище депортированные немцы из последнего эшелона обрели в русском хуторе посреди степей, близ реки Есиль. Семью Бельгеров распределили жить в доме неких Кудрявцевых. Все здесь удивляло маленького Герольда: “и с низкими потолками дом… и непомерная на полкомнаты печь», и молчаливая старуха-хозяйка, пекущая небывалой вкусноты пироги, и ее внучка Валя — ровесница Герольда. Хозяин — отец Вали, работавший трактористом, ушел на фронт.

Хлебоуборочная страда была в разгаре, немцы с присущим им старанием включились в работу, проводя целые дни на току. Изредка Анна Давидовна прибегала домой, наспех кормила двухлетнюю Эльму, и снова отправлялась работать. Потому дети день-деньской были предоставлены сами себе. Валя и Герольд часто подходили к окраине хутора, тогда и состоялась первое знакомство Герольда Бельгера с Есилем. Непохожий на мелководную речушку в окрестностях Мангейма, Есиль поразил воображение мальчика необъятной ширью: “внизу, тускло поблескивая, застыла река. У берегов вода темная, а к середине она постепенно синеет, местами на отмели, виднеется желтая песчаная полоска. Ни одной живой души вокруг. Справа Ишим зажат с двух сторон каменистым яром, а слева он течет вольно и лениво меж размытых берегов”

Вечерами, вернувшись с поля, Карл Фридрихович шел на реку с сыном. Сидя на берегу, мальчик подолгу зачарованно любовался местностью, особенно его изумляли: “простор, открывающийся во все стороны от хуторка, необъятный мир, в котором чувствуешь себя беспомощным» — то было первое соприкосновение Герольда Бельгера со степной вселенной, полной загадок и гордого величия.

К моменту завершения хлебоуборочной страды Карлу Фридриховичу выдали направление из районного здравоохранительного отдела в казахский аул — там он заступал на должность заведующего фельдшерско-акушерским пунктом. Погрузив на телегу, запряженную быками, свое нехитрое имущество, состоящее из кровати, сундука и баула, странники поневоле простились с земляками и отправились дальше.

Долгий путь по необъятной степной шири, монотонная песенка старого казаха — возницы и увядающие, полные несобранных ягод леса, наиболее явственно запечатлелись в памяти ребенка. В дороге они знакомятся с возницей по имени Тайшик. Многие русские слова в его устах звучали столь чудно, что мальчик волей-неволей с удивлением прислушивался к разговору на русском языке, который вели меж собой отец с немецким акцентом и возница с казахским.

Удивительно гортанная речь представителя неведомого народа, имя которому — казах, живущего в этом странном, большом мире, на пороге которого они стояли, притягивала слух ребенка. Мальчик понял, что “степь это тайна, которую предстоит узнать, постичь. А безбрежность степи, ее величие, ее таинственность, ее прошлое, настоящее, будущее вмещаются в одно крылатое слово-КАЗАХСТАН». В тот момент, по утверждению писателя, когда “впереди, за бугром, взвился тонкой струйкой дымок, возница, оборвав свою песню, гортанно произнес: “Ауц…”, пересеклись его “пути с Казахией во времени и пространстве”. Здесь в ауле имени Ленина на берегу реки Есиль им предстояло прожить немало лет.

В казахском ауле Бельгеры оказались единственной немецкой семьей. Власти расселяли в каждом ауле по одной немецкой семье, стремясь свести к минимуму любое общение между переселенцами. Так, по воспоминаниям Герольда Бельгера, — в “ауле Жана-Жол, на противоположном берегу Ишима в заброшенной сараюшке единственная немецкая семья Райщ; в соседнем Жана-Талапе — Дите; в Аксу — Унгефуг; в Жанасу — Кунц… ”. И все кто знал друг друга, тесно общался на земле Поволжья, были теперь “разбросаны, согласно казахскому устойчивому выражению, “как кизяк в степи”

Небольшой аул с его неуклюжими приземистыми мазанками, покрытыми дерном, с широкими улицами, зарослями тугая за околицей аула и цепочкой деревьев, делящей селение пополам, резко отличался от симметричных улиц Мангейма, с его добротными высокими домами за крашенными заборами, летними кухнями — бакхаузами, многочисленными пристройками, амбарами, конюшнями, птичниками и огородами. Семью разместили жить в медпункте, представляющем собой давно не ремонтированное, нуждающееся в покраске деревянное строение, покрытое, как и все дома в ауле, дерном.

Внутри дома в маленькой прихожей для ожидающих посетителей “стояла печка буржуйка, вдоль стены вешалка и густо засиженный мухами плакат: “Уничтожайте мух!” Пахло плесенью”. В приемной царило запустение — кроме кое-каких медикаментов и скудной мебели — ничего не было. Жили Бельгеры в смежном с приемной помещении, все богатство которого составляли лишь печка-плитка и железная кровать.

Собранный и дисциплинированный Карл Фридрихович принял на себя обязанности заведующего фельдшерско-акушерским пунктом. В его распоряжении находилось шесть-восемь казахских аулов, расположенных друг от друга на расстоянии 10-15 км. Деятельный и общительный Карл Бельгер немедля приступает к обходу своих пациентов, легко знакомясь с жителями аула имени Ленина и соседних аулов.

Усилиями новых хозяев, некогда запущенный и нежилой медпункт, вскоре превратился в уютную обитель. Во дворе появились кусты смородины, черемухи, принесенные Карлом Фридриховичем с берегов реки, забелели оштукатуренные стены дома, уют воцарился и в доме. Аульчане диву давались, наблюдая за неутомимым, как они именовали на казахский лад, фельдшером — “першылом” и его женой. В обычаях немецкой семьи было просыпаться задолго до рассвета. Анна Давидовна неутомимо вела хозяйство, а Карл Фридрихович ежедневно обходил, иногда на попутной подводе, а чаще всего пешком, вверенные его заботам аулы. Обходя, согласно личному плану, в день по одному-два аула, он за неделю посещал вверенные аулы и хутора, часто выезжая по ночным вызовам.

Аккуратный и скрупулезный фельдшер Бельгер успевал многое, сказывалась заведенная еще с РККА привычка составлять ежедневный график намеченных работ. Помимо медицинского обслуживания, он находил время заниматься санитарно-просветительской работой, сборами гуманитарной помощи в Фонд обороны для Красной Армии, проводил политические беседы о положении на фронте, руководил санитарными курсами для старшеклассниц. Неутомимый энтузиаст Карл Бельгер пребывал в бесконечной деятельности, радовался каждому поручению из района словно награде. Среди аульчан “першыл” снискал репутацию Білгіра -сведущего во многих областях знатока, общительного человека, семижильного работяги: “Спецпереселенец, “чужак”, он не только заведовал фельдшерско-акушерским пунктом, а с головой окунулся во все заботы и тревоги жителей вверенного ему радиуса. Боролся с хворостями, чистил колодцы, озеленял аул, обрыбливал водоемы, учил аульчан огородничеству, организовал струнный оркестр, вникал во все людские беды”.

С первых дней Карл Бельгер понял всю необходимость общения с местным населением на их родной речи, он сам общался с пациентами, освоив разговорный казахский язык. Когда Г ерольд, быстро нашедший тамыров — друзей среди аульных мальчиков, начал проявлять познания в казахском языке, Карл Бельгер поощрял сына, говоря: “Молодец! Учись. Казахский может тебе еще и пригодиться”.

Детство — самая запоминающаяся пора каждого человека и все что окружало нас в эти годы, сохраняется в нашем сознании на всю оставшуюся жизнь. С момента знакомства немецкого мальчика с неведомым для маленького пришельца Казахстаном, начался процесс приобщения будущего писателя к новой Родине.

Жители аула, невзирая на стремление властей посеять между ними и переселенцами недоверие, с первых же дней проявили внимание и заботу о немецкой семье. С течением времени поселенцы узнают жизнь казахского народа, рядом с которым обрели новый дом. Все казалось поначалу пришельцам странным — и своеобразный характер казахов, заключавшийся в терпимости и вместе с тем в неприятии излишних сантиментов, и душевная открытость при кажущейся суровости, и чрезвычайная, почти языческая приближенность к природе. Казахская детвора дивилась тому, что сын “першыла” собирал подснежники для украшения дома — истинные дети природы, казахи знали, что красота цветов намного ярче в степи, когда ближе к земле. Аульчане ласково называли немецкого мальчика “сары бала”, “немые бала”, “Гера”, “Кира”, с ударением на последнем слоге. Общаясь с казахской ребятней, Г ерольд запоминает первые казахские слова: нан, сиыр, сүт, кел, бер. Все жители — “от сорванца Аскера до подслеповатого дяди Тайшика” с радостью обучали сына “першыла” своему языку. Ежедневно, отправляясь к соседям с солдатским котелком за молоком, мальчик узнает от соседских девочек — Кульшары и Куль-бары Касымовых новые слова, фразы. По-дружески, добродушно потешаясь над произношением “немые бала”, они угощают его неведомыми казахскими яствами: куртом, айраном, балкаймаком и любознательный Герольд узнает, что из молока готовят “ағарған” — белую пищу, названия которой насчитывают десятки видов, о которых ни в немецком, ни в русском языке он доселе не слышал.

Он быстро обрел друзей в лице Аскера, чей дом располагался неподалеку от медпункта и сына председателя -Салима. Особенно мальчик сблизился с неунывающим Аскером, сыном ушедшего на фронт тракториста Жуматая. Часто, проводя летние дни и долгие зимние вечера в доме друга, Г ерольд угощался пшеницей, прожаренной на масле, это лакомство военных лет готовила для ребят мать Аскера — Магрипа-апа. Одновременно сын фельдшера брал у друга уроки казахского языка. Эти занятия колоритно были описаны в повести Герольда Бельгера “Перед далью”, где друг Аскер выступил в образе Ойрата:

“- Бір, -начинает Ойрат.

— Бир, — повторяю я.

— Не бир, а бір, — поправляет Ойрат.

— Бур, — соглашаюсь я.

— Не бур и не бир, а бір, бір, — начинает выходить из себя Ойрат.

— Бр, бр, бр, — повышаю я тоже голос.

— А-а-а, — кривится Ойрат. — Ладно. Екі.

Еки.

Екі.

Еке.

Тьфу, дурной твой язык, — возмущается Ойрат. — Екі.

Экю, — дергаюсь я от старания.

Э, ладно, — безнадежно машет рукой Ойрат и показывает три пальца. — Үш.

Уш, уч.

Ха-ха-ха! “Уч”! Ладно. Торт

Торт. Турт. Тюрт”.

Выучив новые слова, мальчик возвращался домой и, по установленному отцом обычаю, вписывал только что выученные слова в толстую общую тетрадку, решал задачи по арифметике. Внушив сыну важность изучения языка того народа, рядом с которым живешь, Карл Бельгер внес в процесс обучения систематичность и упорядоченность.

С ранних лет Герольда Бельгера окружала атмосфера двуязычия: общаясь днем в играх со сверстниками на казахском языке, вечерами он беседовал с домочадцами исключительно на гессенском диалекте немецкого языка. Уклад жизни в доме Бельгеров был строгим и организованным. По утрам поднимались, по заведенной еще в Поволжье привычке, до восхода солнца, задолго упреждая трель будильника, раздававшуюся без четверти шесть. Важные семейные дела обсуждались на семейном совете, на котором Карл Фридрихович выносил вопросы на обсуждение всех членов семьи, включая маленькую Эльму. Весело, с выдумкой отмечали все праздники. В день рождения сына — 28 октября, по заведенной в семье традиции, родители спели в честь именинника торжественный марш и провели церемонию вручения подарков. После наступала самая волнительная для родителей часть: мальчик должен был зафиксировать в специальной тетради все, чему обучился за год. Эта традиция была в ходу с тех пор, как Карл Фридрихович обучил Герольда писать и читать. Заветную тетрадь Карл Бельгер начал вести, еще с момента рождения своего первенца, где аккуратно из года в год отмечал: рост, вес, этапы развития сына. Тетрадь бережно хранилась на дне сундука. И ежегодные контрольные подводили годовой итог развития личности ребенка.