Герольд Бельгер. Личность и время — Жанна Ескуатова

Вскоре Абдижамил Нурпеисов привез еще один отрывок. Переводческое ремесло прочно входит в жизнь Бельгера, все настойчивей завладевая временем и помыслами. Забросив работу над последней главой диссертации, он с головой уходит в перевод глав романа. На этот период приходится дневниковая запись: “Три четверти диссертации уже написаны и апробированы. Осталась одна глава. Но я потерял всякий интерес к диссертации. Да и какая это наука — методика? Больше привлекает меня литература…”

Критический взгляд на вещи, свойственный Бельгеру, уже отмечал всю тщетность разработки методики обучения в казахских школах русскому языку, на русском говорило все больше казахов. Южные регионы Казахстана, возможно, еще нуждались в применении методики преподавания русского языка, но для жителей северных областей, она уже не играла столь важную роль. Прознав, что вверенный заботам, аспирант пренебрегает своими прямыми обязанностями, а в “погоне за длинным рублем”, ушел в переводческое ремесло, научный руководитель, Евгений Исаакович Ривлин возмутился. Он полагал — для аспиранта занятия наукой должны быть на первом месте. Евгений Исаакович не ведал, что и “длинного рубля” нет в помине, однако возмущению наставника не было предела, он даже пригрозил лишить нерадивого аспиранта стипендии, считал перевод несерьезным делом. В решающем разговоре Бельгер, с присущей ему прямотой, высказал все накипевшее в душе:

— Евгений Исаакович, ну какая это наука, простите…

Руководитель был поражен:

— Неужели вам нужно было три года, чтобы прийти к такому выводу?

— Увы, это так! — отчеканил аспирант. — Это так… Это не наука…

Окончательно охладев к методике, он всецело обращается к переводу. Каждое утро Герольд Бельгер приходит на квартиру Әбеке (уважительное обращение к Абдижамилю Нурпеисову), где в кабинете шла напряженная работа над романом. Переводчик и писатель работали сообща, обедая и поглощая литрами чай здесь же, часто корпели до поздней ночи. Бельгер осознает: работа переводчика — сизифов труд, заставляющий биться над одним и тем же абзацем, без конца переставлять слова, искать эквиваленты, аналоги, постоянно переписывать один и тот же отрывок в поисках идеальной формы. Создание гигантской мозаики из слов иного языка, созвучных оригиналу длилось бесконечно.

Со временем Герольд Бельгер начинает чувствовать, что не на шутку увлекается, испытывает удовлетворение от процесса поиска точных вариантов и эквивалентов казахских слов в русском языке.

Весь процесс Абдижамил Нурпеисов подчинил строгой системе — работа делилась на два периода: в первом шла подгонка подстрочника под переводимый текст. Второй предусматривал ювелирную тонкость — выверялось каждое слово, фраза, абзац, на данном этапе шло строгое уточнение, дополнение, порой приходилось заново переводить текст, пока не достигалась максимальная приближенность к оригиналу. Кропотливый перевод совместно с Абдижамилем Нурпеисовым, Герольд Бельгер охарактеризовал метким, шутливым казахским выражением: “Ковыряться пальчиком в заду мышки”. Поистине от Г ерольда Бельгера требовалось немалое упорство и безграничное терпение. Писатель требовал от своего молодого сотрудника не только точности перевода текста, считая это самим собой разумеющимся фактом, но заставлял учитывать нюансы и окраску фразы, приводить многочисленные синонимы, находить варианты фразеологизмов, приводить стилевые тонкости, пускаясь в бесконечные поиски аналогий внутреннего ритма. Работа с Нурпеисовым содействовала пониманию истины, лежащей в основе переводческого ремесла — путь к совершенству долог и бесконечен. Эти месяцы открывают Бельгеру всю важность совместной работы подстрочникиста и автора, приближают к главной задаче переводчика — филигранно “перелить” язык оригинала в иноязычный текст, как ювелир-зергер переливает жидкое серебро в форму.

Часто уединение тружеников нарушали визитеры: “27 мая. 1963 года. Целую неделю был у Нурпеисова. Крепко поработали. О многом говорили. Әбе—хороший рассказчик. Смеялись много. Приходил Абиш (Кекилбаев). Основательно, доверительно поговорили. Хороший парень. Талант. С Аскаром беседовали полночи, когда уже все в доме Нурпеисова спали. Ключ минорный”. Через Әбе Бельгер знакомится с миром писателей, это знаменует начало нового этапа в его жизни — приобщение к творческой среде.

К моменту окончания аспирантуры перед Герольдом Бель-гером встал вопрос: куда пойти работать, чем заниматься? В ту пору аспирантов стремились распределять в периферийные города, на кафедры иногородних институтов. Герольду Бельгеру предстояло отправиться в областной институт города Костанай, там были вакансии преподавателя русского языка и место на кафедре методики — но это не входило в его планы, предстоящий отъезд мог нарушить уже наладившийся уклад в молодой семье.

Раиса Закировна уже работала преподавателем средней школы в Алма-Ате, подрастала Ирина. Работа над переводом романа спорилась. Темп был задан: в день Бельгер переводил по три-четыре страницы текста. Работать с Әбеке было интересно. Старший друг был чрезвычайно доволен старательностью Бельгера, успевшего привыкнуть к тяжелой и вместе с тем увлекательной работе с писателем, к захватывающим рассказам Абдижамила Нурпеисова о любопытных фактах из личной жизни писателя и жизни своих коллег за чашкой душистого чая.

Предстоящая неизвестность и распределение в периферийный город тяготили молодого человека. Неминуемо приближался октябрь 1963 года — завершался срок обучения в аспирантуре. Подстрочный перевод первой части романа “Кровь и пот”, к радости Әбеке был завершен, но Г ерольд Бельгер не спешил приступать ко второй части: “3 сентября 1963 года. Пошел к Абдижамилу. Там был Ахтанов. Познакомились. Видать, толковый мужик. Правда, шумный и говорит много. Обедали. Они поехали в горы, я -домой. Әбе хочет, чтобы я скорее взялся за книгу. Я говорю “Аңырын, акырын ”. Он говорит “Основательно ”. У меня все неясно. Срок аспирантуры кончается…”. На самом деле, Абдижамил Нурпеисов, как дальнозоркий стратег, уже имел в отношении Бельгера планы на будущее. Едва истек срок обучения Бельгера в аспирантуре, как писатель лично нанес визит в Министерство высшего образования и выхлопотал распоряжение: направить Герольда Бельгера на работу в журнал “Жулдыз”. Приказом главного редактора — Абдижамила Нурпеисова нового работника определили литературным сотрудником отдела прозы.

Это был неожиданный поворот судьбы. Было необычно иметь свой стол в редакции где собрались: Аскар Сулей-менов, Кадыр Мырзалиев, Зейнолла Сериккалиев, Сабыр-хан Асанов, Саги Жиенбаев — все эти молодые писатели, поэты уже пожинали свои первые успехи. Это были представители новой волны казахской литературы, тогда сплошь романтики и идеалисты. Их сейчас называют шестидесятниками. То время — конец 50-х — начало 60-х гг. ознаменовалось уверенным и дерзким вторжением в казахскую литературу новой волны ныне признанных мастеров: О. Су-лейменова, К. Мырзалиева, А. Кекилбаева, А. Сулейменова, М. Магауина, 3. Сериккалиева, С. Муратбекова, К. Искакова, К. Жумадилова, А. Тарази, Е. Домбаева, Д. Досжанова и других. Эти утонченные молодые люди, с прекрасным университетским образованием, знали и живо интересовались иностранной литературой, ее новыми течениями, свободно дрейфовали в творческих океанах Борхарта, Хемингуэя, Кафки, Бёлля, Стейнбека, блистали недюжинными познаниями в философии, русской и казахской истории, литературы. В творчестве их отличало особое видение мира, образное мышление. Они составляли единую компанию, единый кулак, скрепленные крепкой и благородной дружбой. Критическое отношение к стереотипам и шаблонам советской литературы нередко проявлялось с их стороны на очередных собраниях в журнале или Союзе писателей, где в своих яростных и страстных речах, исполненных юношеского задора и максимализма они отвергали авторитеты, разоблачали халтуру. Особым ораторским мастерством блистал Аскар Сулейменов, он владел искусством дискуссии в лучших традициях школы ораторов. Услышав как-то выступление Аскара, профессор Эткинд, позже уехавший преподавать во Францию, в Сорбонну, вокликнул:

— Это же маленький Луначарский! Откуда он у вас может быть? Он же оратор ленинградской школы!

Много позже на смену шестидесятникам пришло иное поколение во главе с Муратом Ауэзовым и его движение “Жас тулпар”. Оно всколыхнуло общество и оказало мощное воздействие на общество в национальном развитии. Именно Аскар и Мурат, по признанию Бельгера, стали для него знаковыми фигурами высокого казахского интеллекта.

В редакции журнала “Жулдыз” стол новоиспеченного литературного сотрудника стоял как раз напротив стола заведующего отделом критики Аскара Сулейменова, на правах старой дружбы Аскар тут же принялся опекать старшего товарища. Чуть поодаль расположились Кадыр Мырзалиев, Зейнолла Сериккалиев и Сабырхан Асанов. В одной большой комнате (ныне там находится редакция журнала “Простор”) работало шесть человек. Сам главный редактор журнала — Әбе, разместился в крохотном кабинете напротив. Возраст сотрудников колебался в пределах 28-30 лет, за исключением главного редактора и заведующего отделом прозы Амантая Байтанаева — участников войны, оттого редактора все почтительно называли: “Шал” — “Старик”. Эта была та обстановка, какую алкала душа Бельгера. Свободная среда, раскованные люди, дерзко выраженный юношеский максимализм. Шеф-редактор целиком доверил издание журнала молодым коллегам. Контакт со “Стариком” был доверительным и полным. Редакционная атмосфера сразу пришлась по душе Бельгеру: “29 октября 1963 года. Такое мне и не снилось. Сижу за столом напротив Аскара. Читаю казахские рассказы, повести, пишу письма, копаюсь в рукописях”.

Новичку — литсотруднику поручили читать главным образом рукописи начинающих авторов — в 1962-1964 годы тысячи представителей казахской диаспоры из СУАРа -Синцзянь-Уйгурского автономного района возвращались в Казахстан. Стремясь посвятить соотечественников в перипетии своего жизненного пути, оралманы, имеющие, как правило за плечами начальное или неполное среднее образование, присылали в “Жулдыз” многочисленные мемуары. Малопригодные для публикации рукописи не представляли художественной ценности, но кому-то надо было их читать, писать отзывы и письма. Потому неблагодарную, черную работу поручили новому сотруднику. Добросовестный Бельгер скрупулезно читал все рукописи, и писал подробные рецензии, с подробной, объективной, всесторонней критикой. Рецензии за подписью некоего Бельгера ввергали авторов в неистовство, о чем записано в дневнике: “Авторы, получая эти письма, смотрят на подпись и, наверняка, думают: “О, Аллах… Откуда этот немец на нашу голову навязался?! Кто он такой, чтобы о наших писаниях судить?.. ”. Я это хорошо чувствую и понимаю и нахожусь в угнетенном состоянии. Зря я, наверное, сюда пришел. Не своим делом занимаюсь. Но меня утешают: “Ничего, все уладится. И ты привыкнешь и к тебе привыкнут”. Выход из затруднительного положения подсказал остроумный Кадыр Мыр-залиев. Вняв совету друга, Бельгер стал подписываться под рецензиями на казахский лад- Белгібаев, Керейбаев, положив тем самым конец всем нареканиям. Некоторое у посетителей редакции инородец, работающий в чисто казахском коллективе, еще вызывал недоумение, как признавался Бельгер: “Уж слишком не казахская физиономия…”, но доброжелательная чуткость коллег компенсировала мелкие недоразумения.

Перевод отдельных глав романа “Кровь и пот” продолжался. Благодаря сотрудничеству с Әбеке, зарекомендовавшего своего молодого друга как талантливого переводчика подстрочных текстов, к Бельгеру уже начали обращаться литераторы. В этот период завязываются знакомства: с Абу Сарсенбаевым, Габиденом Мустафиным, Габитом Мусре-повым — с теми, кто составлял цвет казахской литературы. Аксакалы, в особенности Абу Сарсенбаев, живо заинтересовались личностью и родословной необычного немца -атыгая. В одной из бесед с Бельгером, Абу Сарсенбаев, заслушавшись ладной речью молодого человека»…подбодрил по-аксакалъски “Маладес…”.

Теперь каждое утро Герольд Бельгер отправлялся в редакцию, здесь жизнь била ключом: составляли очередной номер журнала, обсуждали сюжеты будущих произведений, дискутировали о состоянии казахской литературы, философии, политики. Как-то завязался разговор что станется с казахской литературой лет через 10-15, когда уйдут с литературного Олимпа маститые писатели, как Мусрепов, Мустафин, Муканов. Кто-то пророчески упомянул кандидатуру Тахави Ахтанова, с искрометным задором определили “игроков будущей лиги чемпионов” в литературе, сделав “правым нападающим” — А. Нурпеисова, “левым нападающим” — 3. Кабдолова.

Визиты крупных писателей в “Жулдыз” всегда вносили особое оживление. Появление Габита Мусрепова вызвало всеобщий ажиотаж: “все забегали, засуетились, как послушные шакирды перед наставником — муллой”. В кабинете редактора, писатель с одобрением слушал, как Герольд Бельгер вслух в звенящей тишине читает русский подстрочник рассказа “Зов жизни”. Сам Габе параллельно сверял текст с казахским оригиналом, Абдижамил Нурпеисов и находившийся здесь же Аскар молча курили. Когда растроганный Мусрепов покинул редакцию, Бельгер отметил: “Оставил Мусрепов после себя исключительно приятное впечатление”.

Молодой сотрудник-немец, свободно говорящий на казахском языке и успешно делающий переводы вызвал искреннюю симпатию со стороны Т. Ахтанова, А. Сарсен-баева, К. Шангитбаева. Все еще колеблющегося в правильности избранного пути Г ерольда Бельгера убедил Габиден Мустафин. Встреча с известным литератором состоялась в уютном кабинете писателя тет-а-тет. Беседа, по определению Бельгера, была “мягкой, спокойной, старчески назидательной”. Ненавязчиво, рассудительно Мустафин изрек: “Я дам тебе совет-назидание старшего друга. У нас имеется достаточно языковедов. Ну, станешь одним из многих. Но если станешь переводчиком, то тебе цены не будет. Здесь ты будешь единственный… И тебе от этого выгода и нам польза. Человек имеет свойство все осознавать в полной мере, лишь спустя многие годы. Ты отставь в сторону все свои дела и займись переводом. Более передовой и более ценной профессии ты не найдешь”.

Уже к середине 1960-х гг. Герольд Бельгер активно работает в журнале и переводит. Душевное смятение нередко посещало его. Как трезвый, здравомыслящий человек он привык смотреть реальности в глаза, отдавая себе отчет, что обладает недостаточно раскованным языком, чтобы в полной мере признать себя литературным сотрудником. Жажда обрести мощь, гибкость в выражении мыслей, дабы выразить все те, давно созревающие в душе сюжеты, будоражила Бельгера, пребывающего в столь привычном для него состоянии вечного поиска самого себя. Уже известный в среде казахских писателей как талантливый переводчик, он не знает недостатка в заказах, много переводит, берясь за любую подвернувшуюся работу. Эта неразборчивость была продиктована единственной целью — заработать как можно больше, чтобы прокормить встающую на ноги семью. Но гонорары за проделанную работу нередко приходилось дожидаться годами. В этот отрезок своей жизни Бельгер в полной мере хлебнул всю горечь доли подстрочникиста — раба переводческой музы, выполняющего самую тяжелую, нудную и скрупулезную работу. Но тяжелое время поисков и прозрений позволило ему собрать щедрый урожай опыта, багажа для предстоящих в недалеком будущем переводческой и писательской деятельности.

Бытовые трудности, безденежье вынудили чету Бельгеров отправить пятилетнюю Ирину к родителям Г ерольда Бельгера. Старшая внучка покорила сердца Карла Фридриховича и Анны Давидовны. Уже с первых дней дедушка подарил внучке букварь, карандаши и принялся обучать ее грамоте. Живая и любознательная Ирина схватывала все на лету, не расставаясь целыми днями с дедушкиными подарками. По-прежнему неутомимый Карл Фридрихович, в ту пору отвечал за здоровье жителей всего совхоза, он проводил ежедневно время до обеда в медпункте, ставшем просторней, шире, в отличие от первого, где ранее ютились Бельгеры, после обеда направлялся в школу-интернат, а вечерами навещал пациентов. В районе и области Карл Фридрихович как опытный специалист и общественный деятель пользовался уважением и популярностью. К концу 1960-х гг. его избирают депутатом сельского и районного советов и он получает звания “Отличника здравоохранения СССР” и “Отличника просвещения Казахской ССР”. Почтительно называемый жителями: “Карл-агай” и “Белеке” (уважительная форма от фамилии), он не мыслил себя вне общественной жизни, Карл Фридрихович вечерами играл на скрипке в клубе и руководил школьным струнным оркестром. Ирину дедушка привел на первую же репетицию, и с той поры она становится завсегдатаем клубных вечеров и мероприятий. Анна Давидовна — все такая же деятельная и активная, совмещала обязанности домашней хозяйки с должностью санитарки при медпункте. Родители всегда составляли предмет гордости Г ерольда Бельгера, о них он позднее выскажет свое искреннее, благодарное слово в ряде своих произведений. Оставляя дочь с родителями, Герольд Карлович не без основания полагал, что надежность, основательность, чуткость его родителей, отчий дом, где царили покой и почтение к труду, прекрасно повлияют на смышленую Иришу.

ГЛАВА VI

НАВОДЯЩИЙ МОСТЫ

В мае 1964 года расформировали весь состав журнала “Жулдыз”, вменив в вину журналистам скудное освещение на страницах издания темы дружбы народов Казахстана и умолчание о “знаменательном событии” в жизни страны -юбилее Н. С. Хрущева. Обвинения были только поводом для “публичного битья” и явились следствием скрытых интриг и политики в писательском мире. Сотрудники журнала и в самом деле намеренно не публиковали серию материалов, сочтя это дурным тоном и безвкусицей. Когда над ними собрались грозовые тучи, на экстренном редакционном совете было решено вклеить портрет Н. С. Хрущева в уже напечатанный номер журнала. Эта уловка, все же, не спасла редакцию.

5 мая 1964 года главному редактору Абдижамилю Нурпеисову объявили в бюро ЦК КПК выговор с занесением в личное дело и сняли с работы. В течение двух-трех дней разогнали весь коллектив. Бывшие работники журнала быстро обрели себе пристанище, устроившись кто — куда. Оставшийся в полном одиночестве Герольд Бельгер был вынужден упросить нового редактора повременить с увольнением, покуда не найдется вакансия, на что тот дал решительный отказ. Причиной того, отчего Бельгер отчаянно цеплялся за прежнюю работу, была достаточно банальной: острая нужда в мизерной зарплате, но видя враждебное непонимание нового состава “Жулдыз” он решил уйти с честью.

Друг Аскар Сулейменов после ухода из редакции журнала устроился на киностудии “Казахфильм”. Видя стесненное положение Герольда Бельгера, Аскар попросил за друга в разговоре с первым секретарем Союза писателей Казахстана Габитом Мусреповым, в ответ тот врастяжку произнес: “Ну-у-у…Не хва-та-ло еще-е, чтобы в ка-зах-ском журнале сидел не-е-мец…”. Эти слова были как пощечина для Бельгера, они сразили его, “убив наповал”.

За “время смуты” в “Жулдызе”, Герольд Бельгер, тем не менее, перевел солидное количество работ: киноверсию Кал-тая Мухамеджанова и Султана Ходжикова “Степная Мадонна”, монографию С. Кирабаева “Сакен Сейфуллин”, несколько рассказов Г. Мусрепова. Качественно и в срок переводя тексты самого различного жанра, Бельгер ожидал гонорары месяцами, а то и годами. Жилось очень трудно. Потому предложение Әбеке провести совместный отпуск на берегу Аральского моря, где они могли бы совместить приятное с полезным, отдохнуть и продолжить перевод романа “Кровь и пот” пришлось как нельзя кстати.

9 июля 1964 года поезд уносил семейство Нурпеисовых и Герольда Бельгера на запад, оставив позади душный город. На катере от Аральска путешественники по морю доплыли до Чиганака, к пункту назначения — заливу Тущи — Бас, здесь на песчаном берегу раскинулся небольшой рыбачий аул из девяти дворов. В дневнике Бельгера есть красочное описание этой местности: “в ста шагах от моря, на мягком зыбучем песке, рядом с дюнами, заросшими бурым мягким кустарником, выстроились в ряд девять маленьких летних мазанок. Они построены из камышитовых матов, обмазанных желтой глиной. Знойным летом в них удивительно прохладно, а зимой, должно быть, тепло, и называют их, в здешних краях “какра”

Заброшенную лачугу друзья превратили в подобие кабинета, поставив стол, два стула, раскладушку, специально доставленные сюда на катере из Аральска. Пол засыпали песком, дабы защититься от палящего солнца, окна завесили камышовыми циновками. Кабинет, отличающийся спартанской простотой был идеальным прибежищем для тихих часов работы. Здесь не было ни телефонов, ни почты, ни радио, ни телевизора, ни других благ цивилизации — всего, что отвлекало бы от работы. Когда с обустройством покончили, Герольд Бельгер вывесил на стене личный распорядок дня, с указанным планом и объемом работы, который выполнял неукоснительно.

График был жестким. Просыпались с первыми лучами солнца и работали до часу дня, после чего отдохнув до трех, снова принимались за работу до семи часов вечера. Завершение работы отмечалось купанием в море и долгими прогулками по степи после ужина. Сидя на холмах, Бельгер и Әбеке проводили часы, наполненные беседами на различные темы, пурпуром заката, соленым ароматом моря. Засыпали под мерный шепот прибоя. Эта размеренная жизнь текла ежедневно. Бельгер ни на йоту не отклонялся от графика, отдавая себе отчет в каждой потраченной минуте. Труднее приходилось Эбеке, он был вынужден навещать близких, друзей и часто хворал.

За время пребывания на Аральском море (оно тогда было в полной красе и могуществе), жадный до впечатлений Бельгер сделал немало личных наблюдений, отмечая неповторимый местный колорит, уникальные образы и характеры, особенности языка рыбаков. Делая наброски в блокноте, фиксируя быт аральцев, описывая красоты природы, он собирал материал для будущих рассказов. Интересно, что духовный рост в жизни творческого человека всегда сопровождается, в первую очередь, фиксацией лавины фактов и впечатлений и только потом идет глубинное осмысление накопленного эмпирического материала, что и происходило с ним в то время. Из под его пера выйдет произведение, в котором Герольд Карлович красочно и своеобразно опишет, буквально обрисует образы жителей рыбачьего аула. А пока он в своем дневнике дает небольшое описание: “Крайняя какра принадлежит старику — рыбаку Шокиману Сламбаеву. Крепкий сильный старик. С добрым сердцем, ясной душой. Его старшая жена — неугомонная добросердечная старуха, ей под семьдесят. Вторая жена — Кырмызы, 39 лет. Пятеро детей”

Работая и отдыхая с полной отдачей, алматинцы прожили у залива, где “за лачугами верблюды, перед дверью — море. Прозрачно голубое, чистое. Не очень соленое…”, до 13 августа. Когда приспела пора возвращаться, друзья не без сожаления прощаются с красочным морским пейзажем. Сюжет рассказа о тружениках Аральского моря уже обозначился в воображении Бельгера. Образы и сюжетные линии, обретающие четкую форму, будоражили сознание, ему не терпелось отразить их на листе бумаги.

Дома, в Алма-Ате, Герольд Бельгер написал рассказ-миниатюру “На перроне”, где отразилась картина действительности, виденная им из окна поезда во время поездки в Аральск. На полуночном перроне разыгрывалась маленькая человеческая драма. Г ерольд Бельгер, наблюдавший ее ночью, из окна поезда, почти с фотографической точностью воссоздал образы молодых людей, играющих на ночной станции самый древний спектакль — спектакль Любви и измены.

В Алма-Ате потянулись долгие дни, прозванные Бель-гером — “днями “литературного поденщика”. Безденежье снова предстало серым, глухим призраком. Не было ни одного знакомого, кому он не был должен. Он хватался за любую работу: переводил с русского языка на казахский повести, рассказы, пьесы, рецензии, ученые трактаты, диссертации, авторефераты, доклады. Работал по 15-16 часов в сутки. Порой везло, но крайне редко. За это время были переведены пьесы Калтая Мухамеджанова: “На чужбине”, “Так мне и надо”, “Айман — Шолпан”; повести и рассказы Беимбета Майлина, Бердибека Сокпакбаева, Ныгмета Габдуллина, роман и пьеса Зейнуллы Кабдолова.

Условия проживания также оставляли желать лучшего и не способствовали рабочему настрою — несколько лет семья из четырех-пяти человек ютилась на частных квартирах. И червь сомнения постоянно грызет душу. Вот запись из дневника того времени: “26 сентября 1964 года. Сомнения грызут постоянно: а правильно ли я сделал, уйдя в переводчики? Является ли это тем делом, которым я должен заниматься? Иногда кажется мне, что я неправ, что я должен читать лекции в институте по методике преподавания языка, добить диссертацию. Но читать курс методики могут многие, к тому же методика — нечто очень далекое от науки. Черт знает что!».

Однако Бельгер подспудно сознавал, что ему необходима эта жесткая школа, сопряженная с постоянными трудовыми буднями. Нежданно забрезжила надежда: Абдижамил Нурпеисов, видя, какой титанический труд вложил Бельгер в подстрочный перевод романа “Кровь и пот”, как-то обмолвился в беседе, о своем намерении поговорить с литературным переводчиком Юрием Павловичем Казаковым, чтобы тот принял Герольда Бельгера в соавторы. Весть эта обрадовала Герольда Карловича, ибо она означала вознаграждение за нелегкие годы работы. Вообще, Абдижамил Нурпеисов не раз выручал своего молодого друга, проявляя разнообразную заботу: организовывал денежные переводы, нередко себе в ущерб, находил для Бельгера, занятого переводом романа “Кровь и пот”, другие переводы, за которые хоть что-то перепадало, отчего работа над романом, естественно, останавливалась.